Во имя добра

- Три года спустя - Спросонья больше всего на свете Изуку хотелось обнять мать, почувствовать её тепло и вдохнуть запах готовящегося завтрака, но, кажется, он проспал. На часах стояло семь утра, постель матери была пуста и небрежно заправлена. Она работала с утра до ночи, а когда приходила домой, то сразу волочила ноги до кровати. Под её глазами залегли тени, но в ней оставались силы вымученно улыбнуться Изуку, прежде чем скрыться за дверями спальни. С тех пор как они переехали в этот дом, Изуку и мать виделись всё реже. Иногда Изуку не дожидался матери даже ночью, а он боялся оставаться один: такие ночи проходили совсем без сна, мальчик просто смотрел передачи по телевизору. Он не сразу понял, почему они переехали сюда без папы и почему мамы так часто нет дома. Почему они должны жить в маленькой комнате по соседству с ужасными злыми ребятами, почему, засыпая, слышит, как мама плачет. С минуту Изуку сидел на диване, подавляя рваные вздохи, и смотрел в одну точку. Пальцы механически царапали неровности на коленках, упирающихся в подбородок. Как же ему не хватало объятий. Почему больше никто его не обнимает? Взяв себя в руки, он поднялся, улавливая слабый запах яичницы в сковороде, накрытой запаренной крышкой, но есть пока не хотелось. Вместо этого Изуку достал из холодильника хлеб и стал готовить бутерброды на день. Он упаковал каждый из них с почти материнской заботой и оставил несколько для матери с прилагающейся запиской, сделанной на тетрадном листе мягким карандашом. Эта небольшая предупредительность заставила душу радостно задрожать. Изуку давно заметил в себе потребность в проявлении нежности и внимания. Ему до зуда хотелось раздать свою трепетную любовь всем вокруг, однако никто не хотел её принимать, и даже у мамы не всегда находилось время на него. Это делало ему больно. Остальные бутерброды Изуку сложил в сумку с лямкой, тянущейся через плечо, поменял ночную футболку на повседневную, натянул шорты и вышел из дома, напоследок проверив, что всё на месте. Он вылетел на улицу, чувствуя воодушевление, будто он способен на всё. Плохие мысли выветрились из головы, и Изуку широко улыбнулся сам себе и распахнутому навстречу миру. И едва не нарвался на встречу с Химико Тогой — одно лишь чудо заставило его затормозить. Изуку поспешно присел за углом и терпеливо выжидал, когда Химико уйдет. Из памяти острыми шипами зазвенел её резкий смех. Перед глазами встали пятна крови и ободранное мясо щеки. Его затошнило. Тело оцепенело от страха, сжимающего сердце плотным кольцом, пока Изуку пытался выкинуть из головы сцены трёхлетней давности. Голос Химико доносился до его ушей, и от этого Изуку становилось не легче, хотя он не мог разобрать, что она говорит. Она была возмущена. За охватившей его паникой Изуку даже не заметил, что Химико находилась там не одна. Расстояние между ними и Изуку было не таким уж большим, однако эти двое никак не могли его заметить — их увлёк слишком пылкий спор, но, кажется, он вышел даже чересчур жарким. Приглядевшись, Изуку с содроганием узнал во втором собеседнике господина Огаву — его соседа из дома напротив. На нём висела его привычная майка, заправленная в мешковатые штаны грязного цвета. Летом его полные руки приобретали яркий коричневый загар. Прижав Химико к стене, Огава склонился к её шее и забрался руками под её короткую школьную юбку. Изуку прикрыл рот, как только к горлу подкатила тошнота, однако любопытство не позволило ему отвернуться. Они стояли прижавшись друг к дружке, и Огава, кажется, не испытывал никакого стеснения перед прикосновениями к школьнице. Рука под юбкой двигалась туда и обратно плавными движениями, голова склонилась ещё ниже, утыкаясь в плечо Химико, и теперь жёсткие чёрные волосы, росшие от основания шеи, щекотали лицо Химико. Изуку сглотнул, покалывающее тепло мгновенно разнеслось по телу. Мысли потеряли ясность, Изуку оставалось молча наблюдать за действиями Огавы. Он не мог это объяснить, но ему не хотелось отворачиваться. Жадным взглядом Изуку ловил каждое их движение. Химико открыла рот, ахнув, и схватила Огаву за голое плечо. Второй скользящими движениями она потянулась к его ремню. На её лице отражалось отвращение к процессу, скопившееся в морщинках на лбу и искривленных уголках губ. Полуприкрытые глаза и тяжело вздымающаяся грудь, напротив, выдавали… наслаждение? Эта картина вызывала только стыд. И, чёрт возьми, она не могла не возбуждать. Жгучая смесь стыда и жара от притока крови к чреслам только обостряла ощущения, разносившиеся по телу. Эти покалывания делали невыносимым любое движение. Изуку должен был отвернуться, отойти от Химико и Огавы и пойти другой, более длинной дорогой, только бы этого не видеть и не столкнуться с ними. Вместо этого Изуку стоял и боролся с желанием потянуться к шортам и сжать промежность. Ужасное ощущение греха выразилось в ярком румянце на щеках. Невероятно, как сладко эти двое обжимались без страха быть замеченными и как отвратительно это выглядело. Огава в последний раз толкнулся в руку Химико и замер в судороге. Химико же сжала ноги вместе, где всё ещё находилась рука Огавы, а затем всё её тело стало источать презрение и брезгливость. Огава, с другой стороны, остался доволен. Прежде чем оставить ноги Химико, он ласково огладил внутреннюю часть оголённого бедра, а затем полез в задний карман за кошельком. Химико приняла его купюры. Много купюр. Огромную, по меркам Изуку, пачку денег она сложила и спрятала куда-то в свою безразмерную растянутую кофту, на ходу поправляя съехавшие длинные чулки, после чего оттолкнула Огаву и пошла прочь. К счастью, не в сторону Изуку. Старый извращенец напоследок ударил её по заднице и поковылял к своему дому. Изуку едва хватило сил, чтобы отойти за здание и осесть на землю, покрытую дорожным песком, и наконец перевести дух. Неприязнь, которую питал к господину Огаве Изуку, разрасталась куда больше, чем неприязнь к Химико, даже несмотря на всё то, что она ему сделала. Огава вечно курил, ругался, а ещё завёл себе громадного мускулистого пса со стальными челюстями, который укусил Изуку за ногу. Изуку завел голую ногу за другую и почесал об неё затянувшийся шрам. Он часто видел, как Химико выходила из его дома и предполагал, что они могли быть родственниками. Родственники вряд ли стали бы таким заниматься. Жар не сходил с щёк, когда перед глазами Изуку ярко вставала загорелая рука Огавы, исчезающая между ног Химико, и он в отчаянии стал тереть глаза, только бы этого не вспоминать. Изуку изо всех сил старался не думать о том, что только что увидел, потому что картина вызывала в нём неоднозначные, однако невероятно сильные ощущения. Такие, которые не терпелось испытать снова и снова с пугающей настойчивостью. Он едва вспомнил, для чего вообще встал этим утром и куда спешил попасть. Изуку убедился, что вокруг больше никого не было, и помчался вперёд, стараясь не оглядываться по сторонам и думать о чём-то ободряющем. О Всемогущем. О неоднозначных отношениях его злейших врагов он ещё успеет подумать. Через пятнадцать минут ноги принесли его к каменной лестнице с ржавыми железными перилами, ведущей вниз, к суровой бункерской двери с неоновой подсветкой сверху «Сомнофилин». Табло справа гласило, что по воскресеньям бар открывается только с шести часов вечера. Изуку оглянулся, заглядывая поверх бетонных стен на случай, если кто идёт. Однако сегодня на улице было на удивление немноголюдно. Тогда он взялся за ручку и с силой потянул на себя, и дверь поддалась, распахиваясь навстречу. Чересчур большая удача улыбнулась Изуку — хозяин бара разрешил ему подрабатывать здесь в свободное время, пусть и не совсем легально. Он должен был приходить три дня в неделю после занятий, а по воскресеньям приводить бар в божеский вид до шести часов за весьма неплохую для школьника плату. К тому же место выглядело атмосферно: после довольно мрачного, слабо освещённого коридора открывался просторный зал с американским бильярдным столом в самом центре с одиноко висящей над ним лампой в шестьдесят ватт, завёрнутой в плафон, который по телевизору назвали бы «китч» — так глупо и несуразно он выглядел. Справа от входа вытягивалась длинная барная стойка, упирающаяся в стенку, в которую вместили дверь в подсобку, где хранилась запасная утварь, швабры, тряпки и просто всяческий хлам. Стена за стойкой содержала обилие бутылок самых разных марок, все — алкогольные, но Изуку в этом не разбирался. В стене бара с напитками были вкручены маленькие лампочки, которые подсвечивали бутылки, как светлячки. Под стойкой хранилось ещё с десяток бутылок, а также стаканы и тарелки. Оставшуюся часть зала занимали столики с обитыми креслами, повсюду были расставлены настольные лампы, излучающие свет ночника, а под ногами скрипел деревянный пол. Изуку шагнул в зал и с наслаждением вдохнул запах подвальной сырости, перебиваемый свежим воздухом из открытых окошек, размещённых под потолком, где временами мелькали туфли случайных прохожих. Этот затхлый запах с недавних пор ассоциировался с деньгами и мечтаниями. Он схватил фартук с крючка, прибитого к стене, украшенной кирпичной панелью. Второй крючок, конечно, был уже пуст. Взгляд Изуку упал на бильярдный стол, на котором вместо шаров располагались самодельные фигурки, и воздух едва не спёр лёгкие. Сегодняшнее воскресенье отличалось от всех прочих. Этот и следующий дни Изуку запомнит надолго и будет вспоминать каждую секунду. Эти воспоминания будут являться ему в самых лучших снах. Однако тревога быстро наполнила сердце, как только из подсобки к нему навстречу вышел улыбающийся Джун Мори с повязанным пыльным фартуком. Товарищ по несчастью и по совместительству лучший друг. Он громко поздоровался с Изуку, но ответ получил не сразу. Изуку секунды очерчивал взглядом длинный тонкий шрам, тянущийся вдоль щеки Джуна, почти потерявшийся в полумраке бара. Жгучие воспоминания их первой встречи помогали восстановить точное нахождение шрама. В глаза ударило море крови и гнилого мяса, порожденного ярким детским воображением, а в ушах зазвенел резкий бездушный смех. Изуку зажмурил глаза и попытался выдохнуть из себя весь воздух, чтобы наваждение наконец прошло. Когда он вновь открыл глаза, то больше не мог разглядеть шрам Джуна, до тех пор, пока они не сошлись почти вплотную друг к другу под зажжённой лампой шестидесяти ватт. Изуку вспомнил, как Джун плакал в тот день. Его добрые невинные глаза опухли и покраснели. Сейчас Джун, не в пример тому дню, выглядел почти озорно, в его движениях читалась энергия и твёрдая уверенность, которой не находилось у Изуку. С каждым часом его решимость таяла, как сон, но он не подавал виду.  — Ты помнишь, зачем мы собрались? — спросил Джун, и Изуку с сомнением оглядел самодельный макет района, в котором они жили, размещённый на бильярдной столе. Он только молча кивнул, потрепав края фартука.  — Работать, — отозвался Изуку, вызвав недоумение вопрошающей стороны.  — Да, надо помыть полы и собрать паутину. Ещё я заметил, что кто-то нарыгал в туалете. Сегодня твоя очередь убирать, — прокомментировал Джун после заминки.  — Никаких проблем, но мне понадобятся перчатки и, как минимум, противогаз, — поморщился Изуку. В прошлый раз от сортирных запахов он сам чуть не прочистил желудок от маминого утреннего омлета.  — У нас где-то были медицинские маски, — пробормотал Джун и потёр подбородок. Затем он понял, что отвлёкся, и с вновь загоревшимся энтузиазмом схватил Изуку за плечи, заглядывая в глаза. Изуку их упорно отводил. — Ты ведь знаешь, зачем ещё мы здесь собрались?  — Знаю я, — пробормотал Изуку, выплёвывая несуществующую горькую таблетку.  — Так скажи это, — нахмурился Джун. Он, вероятно, не понимал, почему столкнулся с таким пренебрежительным тоном со стороны лучшего друга.  — Мы здесь, чтобы обсудить план, — протянул Изуку. — Снова. В последний раз.  — Какой план? — с нажимом спросил Джун, плечи его напряглись. Всегда так делал, когда его дразнят.  — По… восстановлению справедливости, — буркнул Изуку, смягчив смысл их затеи. Слова прозвучали слишком уклончиво, поэтому Джун, не выдержав, наконец выпалил то, что было у обоих на уме, с настойчивым энтузиазмом:  — А ещё, если ты не забыл, это план, как избавиться от Шигараки Томуры раз и навсегда.