Дипломат

Вообще Вань Иня даже слегка грызла совесть за то, что он сделал с Яо. Тот и за пару недель никак не мог выспаться, хотя стал куда бодрее. Вань Инь даже сам настоял, чтоб Яо хотя бы на половину ночи оставлял А-Лина под присмотром кормилицы и ложился спать. Яо то ли настолько привязался к мальчику, то ли был настолько уперт в своей мысли о безупречном исполнении своих обязанностей, что все же проводил с ребенком почти все свое время. Вань Иня этот вариант тоже вполне устраивал. Яо, может не слишком нравился своими попытками подольститься к нему, но за их племянником следил практически безупречно. Днем они опять практически не виделись. Хотя наличие сна положительно подействовало на Яо. На его лицо вновь вернулись краски и взгляд стал куда менее рассеянным. Цзян Чену он начал казаться куда симпатичнее. К тому же Яо нашел довольно своеобразный способ их взаимодействия, заменивший супружескую близость. Гуань Яо догадался, что у Цзян Чена вечерами болит спина и шея от долгого сидения в приемной или стоек на тренировках. Именно этим и объяснялась всегда такая напряженная к вечеру поза. В первый раз Цзян Чен лишь хмыкнул на предложение Яо «сделать ему кое-что приятное» и позволил спустить нижние одежды с плеч. Вот чего он не ожидал, что это в вправду оказалось более, чем приятно. Напряженные мышцы расслаблялись под ловкими пальцами Яо, боль уходила, накатывали приятная расслабленность и сонливость. Цзян Чен млел, наслаждаясь этими ощущениями. И да, он согласился, что это пусть и не равноценная, но достаточно приятная замена. Даже позволил себе позубоскалить относительно того, что такими приемами, вероятно, ублажают клиентов самые элитные куртизанки. Яо в ответ весьма оскорбился и поведал, что вообще научился этому, служа у Мин Цзюе. Его тогдашнему командиру приходилось вечно наклонять голову из-за гигантского роста, когда он говорил с кем-то или принимал донесения и да, у несгибаемого Мин Цзюе от этого к вечеру болела шея. А Яо взял на себя обязанность вечерами ее разминать. К себе, однако, Яо по-прежнему не разрешал прикасаться. Обнять его можно было разве что во сне. Еще Яо стал куда активнее общаться с названными братьями. Он ежедневно писал в Облачные глубины, чтоб выпросить прощения у Лань Си Ченя и наладить с ним отношения, писал в Цин Хе Не, причем отдельно Мин Цзюе и отдельно Хуай Сану. Письма последнему обычно заканчивались парой стихотворных строк. Оказалось, что это их давняя игра, начатая еще во времена службы Мэн Яо помощником у Не Мин Цзюе. Они с Яо так по паре строк написали уже не одну поэму.Единственным, кому Яо не писал, хотя был бы должен, был Гуань Шань. Впрочем, и в письмах Гуань Шаня, касающихся дел меж орденами, никогда даже не было даже намеков на вопросы о Гуань Яо и его жизни здесь. В общем, жизнь входила в довольно размеренное русло. Зато А-Лин рос стремительно, что казалось моргни — и он уже другой. Еще вчера он беспомощно лежал на плече Яо, не в силах поднять даже голову — а сегодня он уже пытается встать в своей колыбели и Яо почти ежеминутно приходится его ловить, чтоб тот не упал. Цзян Чен старается заглядывать к ним почаще, но дела ордена требуют все больше внимания. Слуга вбегает в зал, где Цзян Чен разбирает записанные прошения, стремительно и неожиданно: — Господин глава ордена, господин Гуань Яо просил вам передать, чтоб вы срочно пришли в покои господина А-Лина. — Что случилось? — Господин Гуань Яо сказал, что это не требует отлагательств… — Да чтоб его! — Цзян Чен стремительно вышел, но, вспомнив запыхавшегося слугу, перешел на бег. Что там такое творится? А-Лин пострадал? Яо хоть дерьмовый, но заклинатель, мог бы и помочь. Или все так серьезно, что Яо не справился сам? Цзян Чена охватило чувство дежа вю, когда он застыл перед закрытой дверью в детскую. Что его там ждет? Что бы не ждало, он постарается сохранить лицо. И не убить Яо сразу же на месте. Вопреки самым страшным ожиданиям в комнатке был мир и покой. Яо сидел на полу даже без подушки, вытянув руки чуть вперед, чтоб А-Лин мог держаться за его пальцы. Темно-каштановые волосы были собраны сегодня куда аккуратнее, чем пару недель назад и выглядели куда чище. Яо с улыбкой поднимает глаза на Цзян Чена. И тот удивляется, что никогда не видел Яо таким: радостным, немного гордым, чуть растерянным. Яо чуть приподнимает руки, побуждая присевшего рядом, на расстеленную полу ханьфу своей няньки, А-Лина встать. Мальчик немного неуверенно поднимается, смотрит вверх, видит своего второго дядю, улыбается и счастливо верещит, радуясь его приходу. Ставит одну ножку в мягком ботиночке вперед другой, отпускает пальцы Яо и… бежит, пошатываясь, к Цзян Чену. — А- Лин пошел, — виновато улыбается Яо, — я подумал, что ты должен это не пропустить. — Он… — у Цзян Чена встал в горле комок, а на глаза навернулись слезы. Он уже думал об А-Лине как о собственном сыне, — А-Лин уже такой большой! — Да, он решил дождаться тебя. И, кажется, опять хочет твой колокольчик, — А-Лин стоял, вцепившись в ногу своего дяди и пытался достать до свисающей кисточки. Цзян Чен снял колокольчик с пояса: — Держи, заслужил… хотя тебе, кажется, пора свой завести…

***

Через три дня. — Гуань Яо, ты говорил, что он пошел, а не побежал! — Цзян Чен чувствовал себя порядком уставшим от беготни по садовым дорожкам и коридорам дома — Я и не знал, что он такой быстрый… Твоя очередь его догонять. Я уже не могу больше… — Что-то быстро ты выдохся! — Представь, я последние семь месяцев я совершенно не тренировался и ни разу не взял в руки меч, — не без яда парировал Яо. — Это еще почему? — Цзян Чен был искренне удивлен. А после вспомнил как Яо уснул, уткнувшись лбом в колыбель и не стал развивать эту тему. — Некогда было. Так что, пожалуйста, пока А-Лин не упал и никуда не врезался, догони его… Дослушивать фразу после «так что…» Цзян Чен не стал. Неужели Яо и правду за эти месяцы ни разу не тренировался?! Непорядок!