босоногой по снегу

      «оно уже родилось мёртвым».       Мальчик увидел этот мир перед рассветом. Нирмала, его мать, думала, что умрёт после тех родов, ей хотелось умереть, и даже не столько от боли, которую принесли те мучительные сутки, сколько от знания, что даже если малыш переживёт первые недели жизни, то умрёт в следующие месяцы или если предки захотят помучить его ещё, то он, испуганный трёхлетний серожопый, гляди да и выбежит своими маленькими ножками на снег улиц вне Квартала Серых. И умрёт под нордскими сапогами. Его затопчут. Сломают ему хребет. Разбросают его мозги по замёрзлому камню.       Нирмала знала, что предки не предвидели, чтобы он выжил — иначе бы вечно пьяный «счастливый» отец дал бы сыну имя. Иначе младенец ел бы чаще раза в два дня. Не кричал до хрипа, когда не надо было спать — и когда надо было спать.       Дитя родилось уже мёртвым, хоть и дыша. Крича. Крича чаще, чем дыша.       Его отец, всегда пьяный, засыпающий в собственной блевоте (как он ещё ей не удавился насмерть?), ни разу не подошёл к ребёнку, сколько бы тот не кричал: крики не мешали Араласу спать. Может, оно и хорошо — мешал бы, то впервые за свою пятидневную жизнь узнал, что такое сломанные рёбра… такие маленькие рёбра, такие тоненькие кости, пальчики сморщены, а сердечко бьётся от жара так быстро, это маленькое сердечко…       У Нирмалы тоже жар, глаза болят от слёз, горло болит, верно, от немого крика, болит всё. И не знает она ничего — кроме боли, словно кто-то распорол её брюхо и оставил так гнить; и голодного плача её мёртвого ребёнка. Нет ничего, кроме боли и того серого трупика, который схватил жизнь своей мамы, будто кусок её драной блузы, и забрал себе, если там было что забирать.       Нет мира вокруг, нет других детей, нет даже бесконечных ударов мужа — Нирмала перестала их чувствовать.       «нужно дождаться, пока все уснут…»       Когда мальчик ненадолго уснул, Нирмала перестала глушить рыдания и дрожащими руками нащупала под кроватью из гнилых досок две бутылки вина. Аралас не узнает. Аралас не знал даже, что сейчас спал на полу, хоть и засыпал на кровати. А ведь сейчас так легко можно было бы положить подушку на его проклятое лицо и надавить сколько хватит сил…       Никто не должен был узнать, что она сейчас не спала.       Пробка выскользнула из бутылки легко — гораздо сложнее было удержать саму бутылку дрожащими от боли руками. Наверное, даже бутылка была тяжелее недоношенного ребёнка, которого она день и ночь прижимала к себе, желая бросить о стену, чтобы наконец перестал кричать. А потом ненавидела себя. Да что — потом. Всегда.       Она должна полюбить малыша.       Как можно любить мёртвое?       Она должна.       Он мёртв. И она тоже — мёртвое не умеет любить.       (она должна).       Нирмала пила и пила это вино, оно лилось по груди, невидимо вспоротому животу и бёдрам на грязную постель и застывало липким следом. Пусть спит, пусть спит ещё, хоть минуту, думалось ей, пока жгучее гадкое пойло постепенно заканчивалось.       Допила. Сдавленно закашлялась.       Сейчас ударит в голову.       Ещё одна бутылка.       Когда закончилась и вторая бутылка, мир поплыл, а ноги предали. Но Нирмала должна полюбить малыша. Должна. Её сын, будто соглашаясь, проснулся и снова заплакал. Она укутала его ещё в несколько тряпок, валявшихся рядом, и взяла на руки, прижав так, будто это и правда родное чадо, которое стоило беречь, а не мертвец.       Нельзя обманываться. Нужно полюбить.       Дверь на улицу за ней предательски заскрипела. Везде предательский лёд, на котором подкашивающиеся от вина и лихорадки ноги могли её предать.       Нужно к порту…       — Ты не выжил бы. Предки с тобой. Хоть и даэдра с тобой, мелкое гуарово дерьмо, всё равно это не спасёт никого, ты уже мёртв!       Морозный ветер с моря еле посвистывал. Море шумело, и шумело в голове Нирмалы так, что криков сына почти не различить было.       — Я люблю тебя, сын.       Лёд трещал и трещал под ногами, но не ломался. Кромка была совсем близко, и близко был конец её сына, даже если бы она не принесла сюда его этой ночью. Он мертвец, все данмеры Виндхельма мертвецы, отец мальчика когда-то удавится собственной рвотой, его же мама умрёт хоть и завтра от того жара, не спасёт даже тот идиот-целитель с юга…       Нирмала положила дитя на лёд и распеленала его. И толкнув его в чёрную воду, смотрела ему в глаза.       Секундой после её вырвало от всего выпитого вина. А ещё позднее лёд у самой воды проломался.       Тем лучше, что она слишком пьяна, чтобы выплыть.