Волки и змея

      Гомора и Горанд, держась за руки, вышли из корабля, тут же оглядываясь. Они обеспокоенно посмотрели на хижину великана-учителя, откуда неясно лился свет. Занавески были задёрнуты. — Быстрее, скоро луна выйдет, — парень потянул сестру в лес, попутно глядя на облака. — Иду я, иду. А мы сможем увидеть других оборотней? Ходят слухи… — Ходили, когда тут учился оборотень. Сейчас их не стали развеивать, чтобы дети в лес не пёрли. — Но мы эти слухи возродим, — ухмыльнулась уголком губ черноволосая.       Они шли всё дальше и глубже в лес. Оборотни не знали, что их там ждёт, но чувствовали, что бояться им особо не стоит — этой ночью лучше страшиться их самих.       Лунный свет стал чуть ярче. Облака медленно, но верно улетали. Близнецы остановились и начали стягивать с себя одежду. Они родственников не стеснялись, видели друг друга голыми и не раз. По этому поводу они не переживали, особенно когда это касалось того факта, что при порывистых превращениях в случае опасности или полнолуния они не контролировали себя и процесс снятия одежды.       Луна вышла, освещая лес. Оборотни посмотрели на неё, вскинув головы. Они начали превращаться, крича от боли. Последние несколько лун они держали себя на аконитном зелье, чтобы контролировать себя хоть в некоторой степени в обычное время. Им не нравилась собственная вспыльчивость.       Глаза Вольфов стали ярко-жёлтыми, ступни и кисти рук вытянулись; первые были похожи на лапы волков, у вторых стали длинными пальцы и когти. Их тела покрылись короткой, чёрной шерстью. Морды вытянулись, клыки увеличились и теперь могли спокойно перекусить кости, как веточку. Волосы Моры, что были собраны в хвост, разлохматились, несколько прядок свисало на лицо, из-за чего она клацнула зубами. Из копчика показался коротенький хвостик. Не удержавшись на ногах, они упали на землю, корчась в агонии.       Их тела начали вытягиваться, кости сужаться, что приносило им невыносимую боль. Страшные крики боли тонули в лесу.       Вскоре всё закончилось.       Мора, оперевшись на тощие руки, подняла голову на круглую луну. Оскалила зубы. Справа она услышала громкий вой и, поддавшись инстинкту, взвыла в ответ.       Она посмотрела на брата и прорычала: — Так ты менее уродлив.       Он, усмехнувшись, подбежал к волчице и повалил её на траву. Затем начал кусать, царапать, время от времени издавая рык. Она, взвизгнув, перекатилась и скинула его с себя, а затем одним рывком сорвалась с места и побежала вглубь леса. — Чур я первая сожру оленя! — Ещё посмотрим…       И так каждое полнолуние на протяжении семнадцати с половиной лет.       Их не стоит бояться.

***

      Утро. Первые рассветные лучи солнца осветили поляну, где резвились оборотни. Взглянув на яркий свет, рычание невольно вырвалось из их груди, затем они заскулили и начали превращаться обратно.       Два обнажённых молодых человека упали на жухлую траву рядом друг с другом. Они не стыдились своей наготы — не впервой.       Стараясь отдышаться от принудительного превращения, близнецы посмотрели на небо, что ежеминутно меняло краски на облаках. — Как думаешь, как там стая? — повернул голову Ран. — Не знаю, — честно ответила Гомора. — Может, они лежат так же, как и мы сейчас. А может, уже спят. — Надо будет написать письмо… — Маме…       Вольфов пробрала дрожь. Они закрыли глаза, предаваясь воспоминаниям из рассказов взрослых…       Мать близнецов — Сицилия Вольф, — суровая и закалённая женщина. Как она рассказывала детям, когда им было два или три (наследственные оборотни, начиная с утробы матери-волчицы и лет до семи растут невероятно быстро, и не столько физически, сколько морально), их бабушка Вайлим выгнала дочь с позором из дома, заявив, что та шалава и должна была защищаться даже непростительными.       Их маме пришлось уйти с девятого курса и зимой бродить по улицам в поисках пищи. Она стала воровкой. Сицилии пришлось воровать украшения и перепродавать их за любую цену — хоть мелкая копейка, но все же есть. Она украла первое украшение из родного дома — плетёное ожерелье, на манер ошейника*, которое было семейной реликвией. Оно передавалось от матери к дочери, на крайний случай невестке. Ожерелье могло помочь справиться с волком и его надевали носящие ребёнка. Превращаться с малышом внутри было опасно для плода.       Родились дети в мае. Были волками. Сицилии после родов было все труднее и труднее содержать не то что детей, для себя она ничего не брала.       Спустя месяц, во время урагана, в старой деревянной хибарке на окраине деревни их нашёл юный оборотень, недавно приехавший в Дюссельдорф. Он бы и не вошёл туда, если бы не услышал едва слышный писк обратившихся детей, тихий вкрадчивый шёпот и скрежет лап по старым деревянным доскам. Их было почти не различить за шумом, что издавали эти же доски даже от лёгкого дуновения, не то что от такого ветра.       Когда он вошёл, картина ему не понравилась. Абсолютно.       Два волчонка, чья шерсть была цвета вороного крыла, прижимались к юной девушке. Та была очень и очень худой, одежда была хоть и постирана, но далеко не такая красивая как когда-то, вся в заплатках, протертостях и дырках. Она была такой худой, что кости виднелись и кожа буквально обтягивала их. Щёки впали, блеск в глазах потух, круги под глазами были очень тёмными и закрывали почти половину лица. Волосы были растрепаны, очень неровно пострижены (судя по всему, вручную и стеклом) и явно нуждались в уходе. Малыши тихо выли около матери, которой было тяжело вставать, а она пела: Гроза пройдёт и солнце встанет — Мама ваша не обманет. Слёзы стоит утереть. Я не дам вам умереть…       На остальную обстановку Михаил — так звали вошедшего — даже не взглянул. Он подошёл, и скрип половиц тут же привлёк внимание находящихся внутри. Мужчина передал им пакет, что держал в руке, и просто сел рядом. Только тогда он огляделся: вокруг было довольно чисто. Окно заколочено из-за отсутствия стёкол, на подоконнике была относительно чистая деревянная посуда (скорее всего, трансфигурированная). В одном углу лежали старые тряпки — судя по виду, это одежда. Собственноручно сшитая, детская. Рядом с семьёй лежал свёрток — несколько явно переспевших яблок, сухой чёрный хлеб, маленькая кружка молока, несколько бронзовых монет. Трое были завернуты в жалкое подобие одеяла — простая тряпка.       Как только девушка — при рассмотрении поближе оказалось, что это даже девочка! — дрожащей рукой открыла пакет, она выдохнула. Там была бутылка свежего молока, ещё тёплый хлеб, чёрный чай, овсяное печенье, картошка, морковь, две луковицы, половина курицы и шоколад! Волчата, учуяв аромат хлеба, подняли жёлтые глазки на мать, буквально спрашивая разрешения этими взглядами. — Я… — девочка не нашла слов. Они так давно ничего нормального не ели. — Я… Не могу… — Ешьте, — улыбнулся парень, у которого были чистые, ухоженные русые волосы, голубые глаза, доброе лицо с веснушками и новая, не так давно купленная, одежда. — Я смотрю на Вас и думаю, как же Вам тяжело. Могу приготовить что-нибудь, если позволите. Мне не жалко.       Та лишь кивнула и криво улыбнулась — на большее она была просто не способна.       Парень встал, достал палочку и вышел. Вскоре он вернулся, но с досками. Зажёг огонь около женщины и детей. Малыши сразу же спрятались ближе в широкие для девочки рукава. Тот вопросительно и очень красноречиво поднял бровь. — Воспоминания, — тихо сказала та, нашептывая слова успокоения и гладя детей по макушкам. Затем она по очереди, глядя тем в глаза, превратила их в людей. — Поешьте пока печенье и шоколад, — вытаскивая пакетики, сказал парень. — И меня зовут Михаил. Михаил Адамс. — Сицилия… Просто Сицилия, — ответила девушка, неверяще взяв в руки пакетики и развернула их. Отдала по две печеньки детям и по кусочку шоколада. — Что сама не ешь? — спросил парень, присаживаясь рядом. Наколдованный им котелок стоял на треноге, полный воды. Девочка достала из складок одеяла палочку и одним взмахом заставила овощи очищаться и нарезаться. — Главное — чтобы дети выжили, я продержусь, — но предательский кашель вырвался из груди. Михаил достал печенье и отдал ей. Она посмотрела на него с непониманием. — Детям не выжить без матери, — пояснил он, вкладывая печенье в бледную руку. — Подумай об этом. И да, готовка пусть на мне. У тебя совсем нет сил — картошка толком не почистилась и режется криво, разными кусками. Лучше я.       В тот день, впервые за очень долгое время, молодая мать поела. Михаил потом много раз приходил, помогал с детьми, приносил поесть. Сицилия была не разговорчива, но ему удалось вытянуть из неё некоторую информацию. Как только он узнал проблему — её не берут на работу, она оборотень, изгнана из рода, так ещё и несовершеннолетняя — он, не спрашивая, забрал всех к себе. Конечно, гордость и страх не позволяли так просто пойти к этому человеку, но после недолгих уговоров она пошла.       И не пожалела.       Михаил решил переехать и попытать счастье в волшебных банках Дюссельдорфа. Он там работал как сотрудник по иностранным делам и курсу валют. Соответственно, и оплата приличная, так что ему было не сложно их приютить. Вольфы были искупаны, плотно и вкусно накормлены, одеты и обуты. Михаил не пожалел на них денег и заявил, что не отпустит их от себя никуда и будет лично следить за воспитанием, питанием и режимом сна. Сицилия тогда расплакалась, не веря тому, что всё это не сон.       Затем она начала выходить в люди, подрабатывать, несмотря на протесты Михаила. Наладила связь с тётей и та сказала, что их мать присоединилась к покойному отцу. Их тётя Арлин приняла их обратно в род, внесла в семейное древо, а спустя несколько месяцев — и Михаила, что расписался с Сицилией.       Мать им про отца рассказала лишь то, что он её изнасиловал и из-за этого всё пошло хуже некуда. Эта тема была для неё неприятной. Всю правду им рассказал их отчим, потом он попросил рассказать всё детям и Сицилию. С того дня дети начали ненавидеть отца… — Мора?.. — Да… — То, что было с нами… — Было, — неожиданно твёрдо поговорила черноволосая. — Этого нет сейчас, и надеюсь, не будет потом. — Отец поплатится на маму, — оборотень невольно сжал в кулаке траву. — Он не заслуживает прощения. — Ни единой капли…