Осколки твоих снов (2)

Юнги начинает задыхаться… Злость это или элементарная похоть — он уже не понимает, но перед ним лицо такое красивое и ненавистное. Его хочется стереть, уничтожить, разорвать в клочья, а эти губы… эти блядские Чиминовы губы… А ведь Чонгук скорее всего сегодня целовал их… И каково это — целовать Пак Чимина? Между ними остаётся настолько ничтожное расстояние, что Чимин не может и шелохнуться, а Юнги уже чувствует его дыхание, а желание размазать по стене почти обжигает. Рэпер поддается немного вперед. Он теперь близко, что улавливал на своих губах еле заметный аромат цитруса и терпкий запах алкоголя. Его волосы пахнут ванилью, а от кожи исходит фруктовый аромат парфюма. Да, так пахнет Пак Чимин. Юнги знает, знает потому, что долбанный флакончик с остатками его туалетной воды до сих пор валяется вместе с совместным фото у Чонгука в тумбочке… Потому что Чонгук каждый долбанный день помнил о нём! При воспоминании об этом Юнги до скрежета сжимает зубы и, пошатнувшись от лёгкого опьянения, чуть разрывает дистанцию между ними. — Вот скажи… — голос рэпера тихий и дрожащий от ярости. — Что в тебе такого, Пак Чимин? Несколько секунд они смотрят в глаза друг другу: Юнги, заметно побледневший от сдерживаемого гнева, и Чимин — неподвижный, непробиваемый, но такой прекрасный. Мину хочется его ударить — сильно, наотмашь, чтобы сбить с него эту въевшуюся маску холодного спокойствия. Никто и никогда не доводил Юнги до такого бешеного всплеска раздражения и ненависти. — Юнги, не делай ничего, о чём можешь пожалеть завтра,  — тихо произносит Чимин. — Между мной и Чонгуком ничего нет. Юнги нервно запускает пальцы в волосы и, не сдержавшись, бьёт кулаком о стену рядом с головой парня. — Нет, говоришь…? Новая волна злости жгучей ненависти накрывает его. — Н-Е-Т? Ты серьёзно, Пак Чимин, Н-Е-Т? У Чимина не дёргается ни один мускул на его красивом лице. Он продолжает прямо смотреть в глаза. — Ты хочешь мне сказать, что ты ничего не чувствуешь к Чонгуку? Что между вами ничего не было, вот прямо сегодня, несколько часов назад? Чимин отворачивает голову и плотно сжимает губы. — Мои чувства, это моё дело, тебя это никаким боком не касается. — Нет, теперь это не только твоё дело! Я… слышишь, только я смог вытащить его из дерьма, в котором он оказался по твоей вине. Ты блять видел его, когда он не дождался тебя на перроне? Нет? А я видел. Все те бессонные ночи, когда он метался в бреду после этого. Ты, Пак Чимин, слушал, глотая слезы, как он повторяет ТВОЁ имя во сне? Нет? Ты же этого не знал… Так вот, знай теперь! Это я поднял его с кровати и отвел за руку в школу сдавать экзамены. Это я был рядом каждую минуту его жизни все эти полгода, когда даже его собственные родители ничего не могли с ним поделать, кроме как таскать по психологам и пичкать антидепрессантами. Я кормил его с ложки, когда он болел, я гладил его волосы, когда он беззвучно плакал… Я день за днем вытаскивал его, потому что… потому что… — Юнги запинается, и дрожащим от волнения голосом продолжает: — Потому что он стал для меня всем! Потому что, я люблю его… Пак Чимин. он замолкает и примерно полминуты непрерывно смотрит в одну точку, а потом горько усмехается. — И вот только всё начинает налаживаться, как появляешься Ты. Чимин, тебе не кажется, что это очень знакомая история? Помнишь, тогда Чонгук тебя приводил в чувства после отъезда Тэхёна? А потом он, красавец такой, пришёл на все готовое, а ты… Ты… побежал к нему, роняя тапки, и бросил парня, который был тебе предан каждой частичкой своего «золотого» сердца, каждой стрункой своей души. Ты, Чимин, ушёл к тому, который, утопая в своем эгоизме, принял свой эгоцентризм… за любовь! А теперь что? Ты поступаешь точно так же, как Тэхён когда-то? Ты опять хочешь поиграться? Тебе стало скучно со своим парнем? Ты же ведь хорошо знаешь, что Гуки прибежит, пусть он сейчас ставит из себя кого угодно, но он к тебе прибежит всегда, потому что, что бы то ни было, Он Всегда Выбирал Тебя! Он любит… любит тебя дурака! Юнги, захлебываясь слезами, утыкается лбом о стену, так и не отпуская Чимина, придерживая руками. Вдруг он чувствует, как тёплая ладонь опускается ему на волосы и прижимает голову к своему плечу. И первый раз в жизни Юнги хочется разрыдаться громко, в голос. И он плачет, утыкаясь в это ненавистное плечо, обнимая это ненавистное тело, зарываясь носом в эти ненавистные волосы. Он, как бездомный котенок, который просто хочет дружеских объятий и ласкового голоса, простодушно прижимается щекой к мягкому свитеру на плече. И появляется это странное желание до бесконечности жалеть себя… Почему, почему это происходит рядом с Пак Чимином? — Т-ш-ш-ш-ш… — Чимин гладит светлые волосы и говорит шёпотом, что всё уже в прошлом, что всё это неважно… Так они стоят некоторое время. Почему это так просто? Почему вместо ненависти начинает зарождаться симпатия? Юнги перестает всхлипывать, но отодвигаться совсем не хочет, ему безумно хочется находить свой собственный мир, тишину, спокойствие и нежность в этих объятьях. «Потому что, если бы ему не надо было его ненавидеть — он бы обожал его…» — Скажи, — голос Юнги немного хриплый. — Вернее, не скажи, а пообещай мне, Пак Чимин, что ты никогда в жизни не сделаешь ему больно… Пообещай… Больше никогда. Рука Чимина замирает, а потом опускается вниз. — Ты так его любишь, Юнги? Ты так его любишь, что готов отпустить? Юнги убирает голову с его плеча и облокачивается о стену рядом: — А он и никогда не был моим, так что я не могу отпустить то, что мне не принадлежит… — А как же… Гуки сказал, что вы… — Это ложь, как бы мне хотелось, чтобы это было бы правдой, но это ложь. Он сказал так, чтобы ты в это поверил и поверил в то, что у него все хорошо. Чимин понимает, что не дышал с того момента, как Юнги говорил ему об этом и, сделав глубокий вдох, медленно сползает по стене на пол. — Тогда почему? Юнги так же опускается рядом и достает пачку сигарет, протягивая Чимину, но тот отрицательно мотает головой. — Ты не против, я закурю? — Нет, не против. Юнги закуривает и, затянувшись, выпускает дым, при этом прикрывая глаза. — На этот вопрос ответ может дать только сам Чонгук. Так ты мне обещаешь? — он поворачивает голову и смотрит на профиль Пака, любуясь правильностью его линий. Чимин поворачивает голову и смотрит прямо в глаза рэперу. — Я обещаю, Юнги, что никогда в жизни больше не сделаю Чонгуку больно. Юнги отворачивается и удовлетворённо кивает. — Ты любишь его? Чимин вздрагивает и резко отворачивается. — Люблю. — Тогда почему оставил? Или ты любил их обоих? Чимин поудобнее усаживается на полу и склоняет голову на плечо Юнги. Это так странно… но Мин хочет вот так остаться сидеть с Чимином на полу, потому что эта неожиданная близость приводит молодого человека в состояние покоя и отрешённости от происходящих вокруг событий. — Это долгая история, если ты готов выслушать, то… Юнги тушит сигарету и выкидывает в мусорный бачок, улыбаясь уголками губ. — Валяй, вся ночь впереди, только давай сходим за выпивкой.

***

И почему этот дурацкий телефон молчит? Что же, в конце концов, происходит? Может, какие-то проблемы в самой связи? В голову закрадывается совершенно старая-новая догадка: а что, если он просто не считает нужным отвечать Чонгуку? А может, его сообщение до него не дошло и затерялось где-то в мобильных сетях? Парень с полчаса гипнотизирует телефон в ожидании ответа на сообщения, а их уже штук десять, не меньше, но… Чимин не отвечает… Он обижен, а Чонгук теперь тонет в своей вине. Он начинает злиться, и это растет с каждой секундой. А когда макнэ злится, то становится очень упрямым. Кидая ещё один взгляд на притихший айфон, он запихивает его в карман пуховика и идет к подземному гаражу. И откуда берётся эта невероятная способность срывать все эмоциональные блоки, раздражаться по пустякам? А эта вспыльчивость и почти полное отсутствие терпения? Вот то ли дело Юнги, несмотря на весь тот ужас, что он пережил, парень остаётся спокойным, терпеливым и рассудительным. Но это не про Чонгука. Он, вот прямо сейчас, совсем ни о чём не думая, сядет и поедет к Чимину. Да… всё будет именно так. Он будет извиняться, признавать, что вёл себя просто чудовищно, несправедливо и глупо, по-детски. Потому что плевать на всё! Потому что любит… Любит он его до безумия! Чонгук, подходит к мотоциклу и, нажав на брелке кнопку, надевает шлем. «Хён опять будет ворчать, он запрещает ездить зимой… Но так быстрее, чем пешком, в любом случае». Да и Чонгук по натуре гонщик, но зимой предпочитает ездить аккуратно. Перед каждой поездкой и все время пути он старается непрерывно прислушиваться к своему шестому чувству. И часто бывает так, что он снижает скорость и едет с особой осторожностью именно тогда, ведь не знаешь, когда за ближайшим поворотом его действительно подстерегает опасность: гололёд или лихие водители. Чонгук отправляет короткую смс Юнги и нажимает на кнопку с надписью «старт». Он включает первую передачу и осторожно отпускает сцепление. — Что ж, детка, прокатимся… Давно я тебя не выгуливал, — произносит он вслух и, надвинув защитное стекло на лицо, трогается с места, быстро набирая приличную скорость.

***

После ставшей уже привычной полуслепой езды под снегом, заливающим стекло шлема почти до полной непрозрачности, Чонгук подъезжает к знакомому дому, казавшемуся теперь каким-то далеким. Что-то из окружающего кажется ему до боли родным, а что-то поражает своей чуждостью. Долгих секунд пятнадцать Чонгук просто пристально изучает входную дверь. Всё, что находится за ней: тоска, желание, амбиции, любовь, ревность, страсть — всё смешивается в взрывном коктейле чувств, испытываемых людьми друг к другу… Главное составляющее, конечно, любовь, но есть что-то щемящее, чему он не даёт пока определения. Глубоко вдохнув несколько раз, пытаясь успокоиться и унять сердцебиение, Чонгук нажимает на звонок, и ему кажется, что он дёргается, когда открывается дверь. Он по инерции делает шаг назад. Из дверного проёма на него смотрят немного удивлённые и такие ненавистные ему глаза цвета карамели. Чонгук собирается внутри себя и натягивает маску, игнорируя бушующий в пожар в теле. — Посмотрите, кто всё ещё здесь? Я думал, что у тебя совести хватило съехать ещё в тот день, когда… Чонгук запинается — он обещал не говорить про Юнги. — В тот день — это в какой? — Тэхен облокачивается на косяк двери и скрещивает руки на груди. — Почему ты здесь, Чон Чонгук? — Извини, тебе забыл доложить. — Чонгук делает наигранно расстроенное лицо. — Чимина позови. — Его нет, он еще не приехал с учёбы. Голос Тэхёна раздражающе спокойный, а ухмылка летит впереди него. Чонгуку хочется размазать его физиономию о ближайшую стену. — И тебе неинтересно, где он находится в одиннадцать часов вечера? Тэхен, всё так же улыбаясь, отступает на шаг, пропуская Чонгука в квартиру. — Проходи, чего на пороге стоять. Мне нужно с тобой поговорить. Я хотел уже было написать, но видишь, ты и сам пришёл. Судьба? Чонгук проходит в прихожую и скидывает обувь, устремляется в гостиную, устраиваясь вальяжно на диване. — Судьба да, но не удача однозначно. Я бы, если честно, не стал с тобой разговоры разговаривать, а просто бы врезал по твоей смазливой эгоистичной физиономии, но знаю, что Чимин это явно не одобрит. Чонгук проходит взглядом по комнате, и воспоминания накрывают ярко, мощно, ослепив бликами солнечных зайчиков того времени, когда он покинул это место. Сейчас декабрь, а тогда было лето. Он вдруг вспоминает их самые первые дни в этой квартире, когда из мебели для сна у них была только маленькая кровать. От этой сладкой волны воспоминаний вдруг становится безумно больно, потому что здесь когда-то что-то было… а теперь этого нет. Чонгук подняв глаза и, зажмурившись, вдыхает сладкий аромат этого дома, который весь пропитан Чимином. И от этого чувства ещё острее хочется врезать Тэхёну. — Кофе, чай, или чего покрепче? — Покрепче… Тэхён проходит к бару и открывает бутылку с вином. Он разливает по бокалам вишнёвую жидкость и протягивает один Чонгуку. Чонгук смотрит в безумно красивые глаза Тэхена, понимая, что такого нельзя не полюбить, и как Чонгук это раньше не замечал? Теперь он отчасти понимает Чимина. Парень отводит взгляд, скидывает с себя наваждение с красивым именем Ким Тэхён, начиная медленно пить из фужера. Тэхен наделен опасной красотой, и внезапный укол ревности заставляет Чонгука повести себя опять грубо. — Ну и что хотел? О чём разговор будет? Тэхён садится напротив него на стул и, собираясь с мыслями, поднимает довольно грустный взгляд на Чонгука. — Я должен попросить у тебя прощения. Тот приподнимает бровь, делая новый глоток. — О, как неожиданно… Я весь во внимании. — Чонгук, тебе тяжело молчать, а мне тяжело говорить о случившемся. Как же нам поступить? Скажи честно. Ты ненавидишь меня? — Тэхён ставит фужер на стол, так и не поднимая глаз. — Что ты хочешь от меня услышать? — Чонгук шумно и тяжело выдыхает. — Я не могу тебя ненавидеть. Хотел бы, но не могу. Так было бы проще — обвинить тебя во всем. Но я сам, видимо, в чём-то был виноват… просто так не уходят, просто так не бросают, а отвечая на твой вопрос — ненависти нет и никогда не было. — А если ты узнаешь, что я не передал твоё письмо, а просто сжёг его? Чонгук отворачивается, сильно сжав губы. — Я уже догадался об этом из слов Чимина… Но это уже в прошлом, меня интересует только сейчас, а сейчас я, если честно, никогда не думал, что ты так низко опустишься. Мало того, что ты пришел на все готовое, получил то, что на тот момент хотел, так ты еще и умудрился после всего сбегать налево. Странная у тебя любовь однако, Ким Тэхен… — Я готов попросить извинения. Хотя абсолютно не знаю, поможет ли. А остальное тебя не касается. Эмоциональное настроение Чонгука опять делает очередной кульбит, и он со злостью смотрит на Тэхёна сжимая крепко фужер. — Запихни свои извинения, Тэхён, себе в задницу, мне они уже не нужны. Если бы ты только знал, как же мне хочется размазать по стенке! Ты что думал, Ким Тэхён, мы чмокнем друг друга в щечку, словно старые друзья, и пожелаем друг другу счастливой жизни? Потом пойдем куда-нибудь выпить вместе, как будто «Земля не рухнула», и по-прежнему вертится. Поболтаем вполне весело, а потом расстанемся, как ни в чем не бывало, опять же друзьями? А Тэхен знает и видит, что творится в душе у макнэ, и если бы он мог, то сам бы себе врезал, но поможет ли это излечению их душ? — Я знаю, Гуки… Я знаю… — Тэхен поднимается из-за стола. — Я уезжаю… Ты как раз пришел в тот момент, когда я собирался уходить. С Чимином мы все решили, а что именно, я не думаю, что тебе нужно знать. Тэхен кладет ключи на стол рядом с рукой Чонгука. — Я просил не называть. — Знаю, не называть тебя Гуки, но это память из детства, когда мы были друзьями и ты везде хвостиком таскался за мной. А теперь это огорожено каменным забором… Я знаю, что сам всё испортил… — Тэхён опускает глаза. — Помнишь… Тогда давно ты мне сказал, что всегда будешь моим другом? Возможно ли это? Не сейчас, когда-нибудь? Могу ли я надеяться, что через некоторое время ты найдёшь возможным… считать меня своим другом опять? — Не знаю, Тэхен… И не спрашивай об этом сейчас. Не знаю и не хочу знать! И ты меня предал! Тэхен грустно улыбается и, делая шаг к Чонгуку, останавливается: — Знаю, Гуки, и буду жалеть об этом до конца жизни. Он разворачивается и уходит, унося с собой вырванный из сердца кусок их воспоминаний.

***

Техён глубоко вдыхает морозный воздух, наблюдая, как дыхание вырывается облачками пара. — Теперь всё будет хорошо, — шепчет он, поднимая глаза к небу, подмигивая звёздам, заглядывающим под навес парадной. Он даст время Чимину успокоиться и научиться любить заново. Он даст время Чонгуку осмыслить и, возможно, простить А себе он даст второй шанс на счастье… Счастье, которое сейчас стоит невдалеке и кутается в густой мех парки. Счастье которого состояло в том, чтобы воспламеняться чувством и отдаваться ему полностью. — Как Чимин? — спрашивает Сокджин, останавливаясь рядом и наблюдая, как снежинки плавно опускаются на лицо Тэхёна, нежно касаясь длинных ресниц, чуть приоткрытых губ и кончика вздёрнутого носа. Тот, улыбаясь, берёт руку Джина в свои. Белые пушинки покрывают меховую опушку капюшона, накинутого на голову, откуда выбиваются светлые пряди. — Я люблю тебя, Джини… — тихо шепчет он, приближая губы к его щеке, и нежность укутывает его плотным одеялом, унося с собой в воспоминания о том сладостном моменте, когда чья-то любовь пульсировала на кончиках пальцев, тогда, когда первый раз Сокджин поцеловал его. — Все хорошо, я знаю точно, Чимин теперь в надежных и любящих руках… — Ну что, тогда поехали в новую жизнь?

***

— Хей, Чимин, с тобой точно все будет хорошо? Юнги приоткрывает окно такси и пытается в темноте разглядеть лицо парня. — Мне точно не надо остаться? Чимин улыбается и потирает руками немного затекшую от поездки шею. — Нет, Юнги-хён, сам знаешь, ничем хорошим это не закончится, а просто одна ночь из, ни тебе, ни мне на пользу не пойдёт. Чимин озорно улыбается и собирается уже было идти, как его останавливает хриплый и тихий голос Юнги: — Мне приятно было с тобой пообщаться и, если ты не против, я бы хотел продолжить узнавать тебя, раз уж ты идёшь в комплекте с Чонгуком. Думаю, после услышанного вас по отдельности рассматривать было бы кощунственно. Не стоило тебе выдавать мне все свои секреты, — с этими словами рэпера пухлые губы Чимина растягиваются в широкой улыбке. — Как скажешь, Юнги-хён… Я доверяю тебе. Готов отдать тебе все мои личные секреты. Теперь ты знаешь обо мне все. — Спасибо за доверие. Хотя ты же понимаешь, что я прав, порой лучше не знать всех секретов и жить спокойно. Доверие доверию рознь. Вот как бывает — хочешь одного доверия, а получаешь другое! Махнув на прощанье рукой Чимин, смотрит, как жёлтенькая машина, посылая вперёд и вокруг широкие полосы света, уносится вдаль по ночной улице, оставляя в душе что-то тёплое и безумно уютное. Да… С виду такой колючий Юнги оказывается пушистым комочком, который всё это время, мирно мурлыкая у него под боком, успокаивал и вселял надежду в его сердце.

***

Город спит, тишина окутывает свои покрывалом, а где-то чуть слышно гуляет зимний ветер, и падает большими хлопьями белый, как лист бумаги, снег, и в свете фонарей Сеул похож на новогоднюю сказку, и ещё немного и с неба прилетит Санта в санях и крикнет: Хей… Хей… Хей… Весёлого рождества и Нового года! И полетит дальше навестить совсем маленьких детишек, чтобы поздравить их счастливыми снами и подарками. Чимин улыбается своим мыслям. На прошлое Рождество он получает фантастический подарок… Они с Чонгуком летят в Tokyo Disneyland и проводят вместе самую лучшую неделю в его жизни. Сегодня уже сочельник… и Чимину, как маленькому ребёнку, так хочется чуда! Чтобы пришел добрый волшебник или прекрасный принц, взмахнул рукой, и у него вдруг стало бы меньше проблем и шрамов на сердце… И где только носит этих прекрасных принцев, когда они так нужны? Чимин печально улыбается ночному небу и открывает ключом дверь. Как тихо… Из кухни не доносится никаких обнадёживающих звуков — ни звяканья посуды, ни чмоканья дверцы холодильника. В квартире стоит гулкая тишина. Чимин машинально глядит на вешалку. Она пуста. «Он уже ушёл». В воздухе витает едва заметный аромат кофе, а это значит, Тэхен ещё недавно был здесь. Парень прислоняется к стене и, прикрывая глаза, чувствует, как в них скапливается влага. Тэхён… Нет, только не слёзы… всё наладится. Он дочитал эту книгу до конца и будет счастлив! А любил ли он? Призрачные фантазии, заблуждение, обман, ошибка, дым… Чимин так запутался, как бабочка, что случайно попала в липкую паутину и теперь отчаянно барахтается, пытаясь выбраться из неё на волю. Но паутина слишком крепкая, и тот, кто её сплёл, продумал всё до мелочей. Надежда теплилась в его душе до последнего, и он всё ещё продолжал верить во что-то призрачно светлое, но и это угасало с каждым последующим днём… Реальность окатывала ледяными волнами, потому что всё это «Иллюзия, иллюзия их с Тэхёном любви, и отношения, ведущие в никуда». И теперь Чимину приходится разжимать ладонь и отпустить Тэхёна туда, куда ему нужнее. Потому что он выбирает другого и просится на волю. ЛЮБЯЩИЙ, ОН ВСЕГДА РАЗОЖМЕТ ЛАДОНЬ… Насильно еще никто никого счастливым не сделал. Какое-то время Чимин стоит с закрытыми глазами, потом совсем нехотя идёт в гостиную. Ему нужна чашка кофе, огромная чашка кофе… А, может, всё-таки лучше выпить? «Да зарасти оно всё камышом и колючим кустарником… Лучше взять и напиться до свинского состояния. Он имеет право, ему так надоело быть правильным! На столе стоит бутылка вина почти целая. Видимо, Тэхен открыл, но почему-то пить не стал. Два бокала? Два? Серьезно. Два? Чимин сжимает руки в кулаки и, закрывая глаза, пытается сосредоточиться. «Отлично, видимо сегодня совсем не его день. Сегодня…» Он резко разворачивается на 90 градусов, пытаясь сдержаться, чтобы не разбить бокалы об стенку. Лучше уйти от греха подальше, принять душ и просто зарыться по одеяло и спать. Спать. Спать. Он уже делает шаг к лестнице, как странный звук раздаётся со стороны зоны отдыха. Чимин вздрагивает от страха и предчувствия чего-то неизбежного, а ещё из глубин его сердца вдруг поднимается какое-то необъяснимое чувство, приводившее в смятение. Тихо, шаг за шагом, он практически подкрадывается к дивану и, заглядывая за его спинку, открывает рот в немом изумлении. Мир переворачивается. Мир рушится разбившись на множество звонких осколков. Наверное, это сон. И он сводит Чимина с ума. Вот этого он точно не ждал. Чего угодно, только… Сердце пропускает удар. Поднять глаза — страшно. Почему-то вдруг кажется: он сделал что-то предосудительное, неправильное, то, о чем нельзя никому говорить… Его желания, это как маленькая тайна, о которой никто кроме него и Юнги не знает. И тут… На диване, свернувшись калачиком, вцепившись обеими руками в подушку и накрыв свои ноги собственной курткой, спит… Спит… Чонгук. Чонгук? Постойте… Этого просто не может быть? Чимин зажмуривает глаза и закрывает их руками, будучи уверен, что когда откроет их, всё исчезнет… Но нет. Это Чонгук, и он спит в его доме, на его диване, а вокруг него струится мягкий приятный свет от ночной лампы. Во сне лицо парня спокойно и безмятежно, как у ребёнка… Господи, он так красив, как же красив! Чимин садится рядом на корточки, и его тело перестаёт слушаться, повиновалось ему. Он поднимает руку и пальцем нежно проводит по мягкой коже на щеке Чонгука. Его тёмные ресницы подрагивают во сне… Губы… Губы так привычно близко, что Чимин невольно наклоняется, но вовремя останавливается. Что это? Почему Чонгук здесь? Чтобы не разбудить Чимин стягивает с его ног куртку, вешает её в прихожую и только замечает его ботинки. Почему он раньше-то не обратил на это внимание? Захватив плед из шкафа, он накрывает парня и хочет было пойти наверх, как теплая рука перехватывает его за запястье и с силой притягивает к себе, не давая шансов выбраться и даже пошевелиться. — Чимин-и. Мой… Не отпущу… Больше никогда не отпущу, слышишь? Чимин прижимается щекой к крепкой груди и чувствует, как громко и часто бьется сердце, а потом как Чонгук целует его волосы. Дыхание становится частым и неровным. — Гуки, полегче… Я не собираюсь исчезнуть… — А вдруг? Вдруг ты опять исчезнешь? Чонгук чуть отстраняется и, наклоняясь ниже, целует его плечо, покрывает поцелуями шею и, поднимаясь выше, нежно прикасается губами к мочке уха. — Я больше не смогу без тебя, Чимин-и, ни дня, ни минуты, ни секунды. Если не хочешь со мной быть, лучше убей меня тогда, или я сам… Чимин прижимает палец к губам Чонгука и любуется ярким огнем его почти чёрных глаз. Он здесь, с ним, и Чимин никогда его не отпустит больше. Чонгук принадлежит ему. И это понимание так странно, так ново проносится в его голове. Вот он смысл, его жизни! Быть с ним. Смотреть на него. Завтракать здесь за столом. Смотреть на рассветы… Долго и лениво разговаривать в постели после неторопливых, но таких страстных занятий любовью. Он так хочет обнимать его, целовать и никогда не отпускать больше его крепкую руку. Чимин каждой клеточкой себя сожалеет, что не предпринял ничего до этого, чтобы быть с ним, ничего не сказал о своих чувствах, не предложил быть вместе, не отверг сомнения и не сделал его счастливым… Не сделал их счастливыми. Чимин делает глубокий вдох, пытаясь взять чувства под контроль, но потом вдруг прижимается лбом к плечу Чонгука. — Послушай меня, Гуки, и не перебивай, — он зажмуривается и вдыхает побольше воздуха в лёгкие. — Я давно должен был тебе сказать, что безумно люблю тебя, Чонгук-и. И только теперь я способен понять, что это не иллюзия, что это не страсть и не влечение, что это не желание обладать тобой, не сочувствие и не благодарность. Я по-настоящему, действительно люблю тебя! Теперь я не могу иначе! Я без тебя не вижу смысла в этой жизни, ты — мой смысл жизни! Ты! — голос Чимина звучит взволновано. — Только ТЫ и какой я был дурак, что не понял этого раньше, не остановил тебя, отпустил. Прикрыв глаза, Чонгук начинает ощущать эти чувства Чимина. Он не может даже спокойно дышать от таких сильных и захлестывающих всё его существо эмоций. Как можно так любить кого-то: Пылко. Страстно. Сильно. Нет. Так не любят. Так не хотят. Это была болезнь… Чимин — его диагноз Он это то, о чём он всегда мечтает. Это то, чего он всегда хочет. Это то, что он до сумасшествия любит! Чимин завораживает, выворачивает его полностью, погружая в эйфорию. — Я так скучал по твоему запаху, — шепчет Чонгук, запуская пальцы в рыжие пряди. — По мягкости твоих волос, нежности рук, по твоему голосу, — шепчет он, едва касаясь губами губ. — Не говори ничего… Всё в прошлом, давай забудем и пойдём дальше, только вместе. Я хочу. Хочу тебя. Мне нужен ты, и только ты! По телу Чимина пробегает волнительная дрожь. Руки подрагивают от напряжения в каждой мышце. И теперь он уже до одури хочет всё заново, всё сначала… узнавать, исследовать, чувствовать. Вдыхать терпкий аромат его кожи. Целовать без остановки, неистово и страстно до потери воздуха и сознания. Но не как раньше, а по-новому… Чонгук приподнимает Чимина за локти, усаживает к себе на колени и, подняв его лицо, заглядывает в глаза — а они пускают его к себе внутрь, в них нет ничего, кроме безграничного доверия и ожидания. Он придвигает лицо ближе, находит губами уголок его рта, тихонько прикасается и, чувствуя ответное движение, впивается губами в его губы, а Чимин, обхватывая руками его шею, обнимает ногами его талию. Чонгук, оттягивая ворот джемпера парня и проходится губами от ключицы к основанию шеи. Потом, прикусывая нежную кожу, медленно отбрасывая в сторону все мысли, поднимается и, придерживая Чимина за бедра, усаживает на кухонный стол. Он проводит пальцами по пухлым влажным губам, размыкая их — сильно, уверенно, за миг до того, как повторяет этот жест поцелуем. Чонгук, как и обычно, берёт, бесстыдно и яростно, прямо на этом столе. А Чимин отвечает, позволяя огню захлестнуть волной, подкинуть до самых небес, где кончается реальность и начинается его фантазия. Дыхание с тихим стоном вырывается из груди, когда Чонгук запускает руки под джемпер и проводит руками по обнаженной спине. Сердце Чимина колотится так, что он чудом не пробивает грудную клетку, чувствуя, как Чонгук короткими поцелуями покрывает его шею.  — Ты мой, и ты — это я… Мой, и будешь им снова и снова, — мягко и нежно шепчет макнэ, заставляя содрогнуться от интимности и в то же время властности этих слов. Возбуждение накрывает волной, стирая всё, что было до этого. Все мысли и всё, что их когда-то разделяло. Чимин, подаваясь вперед, стягивает с парня футболку, чтобы снова ощутить под пальцами крепкие рельефные мышцы. Чувства обостряются настолько, что, когда Чонгук опускает руки на ягодицы Чимина, тот закусывает губы, чтобы не застонать в голос. Прикосновения губ, скольжение ткани по коже заставляли выгибаться дугой навстречу. Чонгук поднимает руки, чтобы помочь Чимину снять с него джемпер, но тот снимает его не до конца, оставляя на лице и руках и, фиксируя его руки, прикасается губами к соску. Он проходится по нему языком, чуть-чуть втягивая, заставляя Чимина замереть на мгновенье. От всего этого мурашки пробегают по спине, и перехватывает дыхание. Джемпер с футболкой отлетают в сторону, а руки уже тянутся к молнии на джинсах. Безоглядно, откровенно, горячо, показывая всю силу их желания под пальцами. Лаская мягкими прикосновениями, сцеловывая рвущееся из груди всхлипы, сильнее сжимая мягкую кожу. Хриплый стон отзывается внутри сладкой… немыслимо сладкой дрожью. Чимин тяжело дыша смотрит на Чонгука, теперь уже точно постигая истинный смысл слов «утонуть в глазах». — Скажи, что ты — мой. Закусывая губу и глядя в горящие омуты, Чимин пытаться ответить, но от очередной ласки из горла вырывается лишь очередной всхлип. Чонгук, подхватывая его под ягодицы, спускает на пол, а потом резко разворачивает спиной к себе. Запустив пальцы в рыжие пряди, он оттягивает голову Чимина назад, всё больше открывая шею для поцелуев. От скольжения ладоней по разгоряченной коже, от требовательных губ, дразнящих касанием дыхание сбивается еще сильнее, а по телу прокатываются жаркие волны, оседая сладкой истомой где-то внизу живота. — Скажи это, — хрипло, надрывно и безумно возбуждающе. Пальцы Чонгука скользят по внутренней поверхности бедер в дразнящей ласке и дальше… Скользят по чувствительно полыхающей коже, едва касаясь, заставляя кусать губы, чтобы не начать поддаваться навстречу его руке. Сердце заходится в сумасшедшем ритме от томительно-сладкого желания, накатывающего и отступающего, и хочется не говорить уже, а кричать. — Скажи! — опять хрипло на ухо, оттягивая все так же голову назад. Касаясь пальцами уже полностью возбужденного члена. Чимин всхлипывает и выгибается, подчиняясь ритму нежных, но требовательных ласк. Столешница под сжавшимися пальцами кажется очень холодной. — Твой, — выдыхает он хрипло. — Твой, твой только твой. Несколько мгновений промедления показываются чуть ли не вечностью. Чонгук уходит, но тут же возвращается снова, окутывая тело своим теплом. Чимин чувствует, как он водит своими руками по ягодицам, а потом скользит дальше, глубже… Движения, как и раньше, умелые. Его пальцы входят в него нежно, но уверенно. Чимин кожей чувствует ткань его джинс, а нога Чонгука втискивается между его бедер, разводя их пошире. Всплеск огня, короткий, мощный — и они опять, как и раньше, становятся единым целым. Это как гореть вместе с ним. Сливаться воедино телами и их сущностью. Дышать одним воздухом на двоих, забывая о том, что когда-то было иначе. Сладкая судорога прокатывает от низа живота по всему телу, когда Чонгук задевает ту самую точку… За ней — следующая. Еще и еще. Чимин выгибается навстречу его толчкам, а потом падает в его руки, чувствуя, как сильная пульсация внутри рождает новый виток наслаждения. И он, этот виток, такой сумасшедший, заставляющий повторять его имя одними губами, шепотом или всей грудью — со стоном, на выдохе… Чон-гук. Чи-мин. Мир вспыхивает и взрывается на множеством разноцветных молний. Чимин без сил откидает голову назад на плечо Чонгука, а тот, тяжело дыша, прикасается губами к его щеке, скуле, шее. Потом разворачивая Чимина к себе, нежно прижимает его голову к груди. — Люблю, — шепчет он в припухшие губы, хранящие вкус жадных поцелуев, и приятная слабость во всем теле — легкая и ненавязчивая. — Я не смогу больше оторваться от тебя — я буду любить тебя до бессильного изнеможения, до того, когда подгибаются колени, а глаза закрываются сами собой. Когда болезненно-сладкое наслаждение накатывает волнами, уводя за собой на какие-то новые, неизведанные высоты. Ты — моя самая изощрённая пытка, самая нереальная иллюзия моей любви, ты для меня — это целый мир, мой собственный, мир, который всегда будет внутри, станет греть каждую минуту моей жизни. Ты — это я, а я — это ты. Чимин прижимается губами к тому месту, где сильно бьется пульс. Он нежно скользит по щеке, чувствуя, как слёзы начинают одна за другой медленно катиться по щекам. — Я возвращаю тебе эти слова, Гуки… Я выполнил обещание данное тебе… теперь я действительно счастлив! Счастье — это когда ты живешь сам по себе, ничего не меняя, а другой так же — рядом. А потом вы ложитесь в одну постель, а там так же тепло и уютно. И можно повернуться к нему спиной, чтобы тебе в шею уткнулись и засопели сонно. А другой рукой тебя сверху накрывают от всего — штормов, землетрясений, падающих метеоритов, и можно спать ©