Потерпи

      Мрачные облака висели над портовым городом, сея везде холодные капли дождя. Серые улочки бесконечно тянулись в неизвестном направлении и вели по своим тропам одиноких путников. Светлые локоны промокли насквозь и, растрепавшись, припали к лицу мужчины с лучистыми глазами, в коих поселился ядовитый туман отчаяния. Ноги, немного подкашиваясь, несли его куда глаза глядят, но те, к сожалению, давно опустились вниз, уже не видя ничего более своих ступней и проступков прошлого.       Тяжело начать всё заново с запятнанной душой, лживым языком и грязными руками. Каждый сам правит своей судьбой... Вот только нужно было решать, как ею распоряжаться. Каждый день мог подарить новый шанс и надежду на светлую жизнь, только Гоголь сам не захотел этого будущего, поставив на нём крест. И сейчас, желая снова обрести тот светлый огонёк надежды, мужчина брёл под дождем, пытаясь найти заветный путь или окольную дорожку, чтобы откупиться от содеянного и сказанного.       С самого детства мальчика с длинной косой и васильковыми глазами ждали разочарования, причём как в себе, так и в окружающих: каждый норовил воспользоваться им в своих грязных делах; сделать безвольным инструментом, в то время, как юное сердце всегда ошибочно прощало, давая манипуляторам пользоваться излишней добротой и неумением разбираться в людях.       Николай не всегда был слеп, скорее наоборот — он всё понимал, но слишком поздно. В конечном счёте мужчина растратил всю душевную доброту, бескорыстность и отдачу на чужих людей, сделавших из него изгоя. Гоголь стал остр на язык; глаза метали молнии, а от прежнего добряка не осталось и следа. Он стал чужд обществу, родственникам и самому себе. Ничего не держало его в родительском доме, даже сами родители; желая отречься от прошлого, молодой человек покинул дом, пускаясь в путь, место назначения которого он и сам не знал.       Много дней и ночей прошло с того времени — Николай давно сбился со счёта. Едва сведя концы с концами, он бродил по Йокогаме в поисках счастья — зелёного светлячка, который приведёт его в любящий дом, прям как в старинных сказках. Правда, светлячок оказался не совсем насекомым, да и не совсем зелёным.       Находясь в тёмном закоулке, Николай поднял глаза, увидев перед собой силуэт незнакомца, тёмная шевелюра которого была скрыта под меховой шапкой. Глаза цвета сирени сверкнули во мраке, а длинная рука скользнула вдоль линии роста золотых волос, одновременно чувствуя лёгкое вздрагивание со стороны мужчины. Из ниоткуда вдруг подул ветер, подымая чёрную накидку странника; дела Гоголя были настолько плохи, что сейчас он был готов пойти за ним — странным, немного щуплым на вид незнакомцем, с неординарным вкусом в одежде. Распрямившись, Николай отряхнулся, пускаясь за Достоевским, словно несчастный утопленник, который, барахтаясь, пытался всплыть на поверхность, не теряя надежду на спасение.       Держась за холодящую ладонь, мужчина слепо следовал за гением, который отчего-то выглядел уж слишком дружелюбно, вопреки своему виду. Весь путь Гоголь смотрел себе под ноги и лишь изредка поглядывал на Фёдора; преодолев пару кварталов, его спутник остановился, из-за чего тот споткнулся, чуть было не завалившись на стоящего впереди мужчину.       Минув порог, Гоголь поразился просторам жилища: большинство комнат либо пустовало, либо было мало обставлено мебелью; по длинным коридорам сновал прохладный ветерок, а помещение было погружено в полумрак, и только редкое солнце, всеми силами пробившись сквозь задёрнутые шторки, освещало квартиру, погружая её в контрастные тёплые оттенки, пока книжные шкафы, подпиравшие стены, ломились под весом книг. Дом оказался просторным, мрачноватым и немного тоскливым — чем-то даже напоминал своего жильца.       «Про отопление здесь видимо забыли», — потирая плечи, подумал гость, затравленно оглядываясь.       Немногословие было той чертой, что явно преобладала в и без того непростом характере Достоевского; общаясь лишь мимолетными взглядами, намёками и превосходящими усмешками, он легко добился расположения Николая, хоть они и не были толком знакомы: пару незамысловатых реплик и недолгую прогулку вряд ли можно было назвать хорошим знакомством.       Легкомысленное решение оказалось наиболее верным, хоть Фёдор и не знал как это — ухаживать за другими, подавать руку помощи, а иногда и плечо для горьких слёз; но он не терял надежды сделать, слепить из этого встречного статую, подобную античной; хрупкую, словно фарфоровую, нетронутую той людской грязью и не запачканную пролитой кровью. Один только взгляд речных глаз, обращённых на него, заставлял двигаться дальше, продолжать полировать его душу, как неогранённый алмаз грязными руками, пальцы которых давно окрасились в запёкшуюся кровь грешников.       Дни постепенно сменяли друг друга; мужчины открыли много нового, рассказая о себе, бесконечно беседуя из безысходности. Гоголь привык к холоду, морозящим прикосновениям Достоевского и тёплым, а иногда многочасовым объятиям. Вдыхая запах цветущей лаванды, как будто растущей на теле гения, мужчина по-детски забывался и будто оказывался на цветочном лугу; растворялся, слушая мерное щебетание птиц, чувствуя мягкие лепестки, укрывавшие его вместе с Фёдором, пряча ото всех.       Редкие капли иногда пробегались по нежным щекам, которые не долетая до плодородной земли, заботливо смахивались Достоевским; но вот нагрянули непрошенные слёзы — собственная память опять игралась с измученным сознанием. Сбиваясь в две тонких струйки, солёные капли катились по острому подбородку, рассыпаясь на нежных бутонах хрустальными отблесками.       Горькая улыбка не сходила с лица, а пушистые ресницы и вовсе закрыли очи небесного цвета. Из уст вырывались всхлипы, режущие слух, похожие на звуки расстроенного пианино; тёмные локоны щекотали миловидное лицо, пока сам Фёдор, потупив взгляд, уткнулся в светлую макушку, давая Николаю выплакать остатки не отпускающего его прошлого.       Дуновение ветра растрепало золотые локоны; красочные лепестки глотали солёные капли, а худощавые пальцы Достоевского не выпускали дрожащее тело из объятий. Бутоны и мягкие лозы медленно оплетали обоих, в то время как подрагивающие пальцы Гоголя сжимали руку гения, которая снова помогла ему встать на ноги, собрать разбитое сердце, склеивая его простыми, но до боли нужными словами.       — Всё будет хорошо, только потерпи ещё немного, — заученно и глупо; холодно и отчуждённо звучат эти слова из его уст; не от сердца сказаны они словно, а так, небрежно крикнуты вслед.       Ничего не бесконечно, рано или поздно в памяти снова всплывут омрачённые картины, вызывающие уныние и тоску. Сегодня серые тучи висят над Николаем, грозя дождём, а завтра солнце озарит его день, пуская на новую тропу. Рассвет за рассветом мужчины проживали каждый день новыми моментами, чувствами. В их долине навсегда поселилась весна — с тающим снегом на земле, белыми колокольчиками и певчими птицами. Где ветер говорит голосом Достоевского простые слова, где тишина — единственное спасение.