Птицы танцуют в зените

Утро оказалось каким-то невесомым, теплым и свежим. Рита уже не спит, внимательно рассматривая крутящиеся перед глазами фигурки. Она то и дело дергает их, и по комнате разлетается миллионом мелких капель звон. Он кружится вместе с пылью, сияющей мелкими золотыми пятнами в пропахшем сладостью воздухе, с пыльцой белых и розоватых цветов яблонь и вишен, со звонким детским смехом. Вздувая тонкие шторы, на их бал врывается легкий ветерок, проверяющий, всё ли осталось нетронутым за ночь. Баловник скользит по незакрытой клавиатуре, ныряет под тонкие белые листы, изрезанные линейками и исчерченные тонкими хвостатыми нотками, сдувает грязь с книжной полки и сносит пару лепестков с веток, стоящих по всей комнате. Он поднимает балдахин и перекидывает пару золотых прядей, целуя спящую Аврору в щеку и шепча какие-то стихи на своем, неясном людям, свистящем языке. После него бесшумно врывается одетый уже Ролан и замерает у постели, любуясь своей молодой женой. Спящая она кажется еще тоньше и невыносимо легче, словно ее вот-вот подхватит и унесет этот кокетливый первашский ветер. Унесет и понесет над белыми садами, во всю цветущими деревьями и кустами, оживающей Пу́странью, серыми крышами домов. Отнесет туда, где белая пена клубится свежестью и пляшут сияющие волны, и сделает ее своею пленницей-русалкой, что очаровывает моряков своей звенящей нежной песней… Она просыпается и смотрит сонно на него, улыбается. — Доброе утро, дорогая моя, — шепчет Ролан, прикасаясь легонько к ее лицу. — Доброе, — сонным голосом отзывается она, потихоньку приподнимаясь. Ролан сунув руку в карман расстёгнутого жилета, вытаскивает что-то и вкладывает, не раскрывая ладони, в ее хрупкие пальцы. —Я постараюсь сделать этот день самым счастливым, моя дорогая, — ухмыляется он и медленно поднимается, — буду ждать тебя на балконе. Приходи, как будешь готова. — Хорошо, — кивает молодая женщина, и он спокойно уходит, оставив их наедине. Аврора вздыхает и поднимается, застыв перед самой постелью в своем новом удивительном волнении и тонкости. Пол приятно холоден. Ольга проснулась счастливой. Солнце скользит по лицу мягко, чуть щекотит в носу. Дрожат тени от мелких цветов на тюле балдахина и узором своим покрывают беловатые простыни, рыжие спутанные волосы и его обнаженную спину. Ольга смотрит ласково, уложившись под тонким одеялом на бок. Она никогда не видела его таким спокойным. Хищный взгляд спрятался за густыми ресницами и плотными веками. Нарочито неаккуратные, специально завитые по-хитрому волосы спутались теперь в неровные, пушистые космы. Острые черты смягчились, потеряли лукавую графичность. Губы чуть приоткрыты, и из них слегка сочится слюна, оставляя пятно на подушке, но это лишь умиляет. Он лежит почти на животе, отвернув к ней голову и раскинув длинные руки поудобнее. Простой мальчишка, совершенно беспомощный, думается. Нет в нем сейчас опасности. Спина, покрытая частыми шрамами, родинками, мелкими крапинками веснушек чуть приподнимается от мерного, беспечного дыхания. Ольга прижимается к нему своей обнажённой мягкостью, подлезает под руку, как кошка. Прислоняясь к его длинному, крепкому телу, сильным мышцам, она чувствует себя в полной безопасности. Жмурится от удовольствия и разрешает себе провалится в плавную дрему, слегка черкнув губами по шее. Эльмоту просыпается от восторга и тут же гремит, трясется им переполненный. Добрая улыбка, озарившая его лицо, перетекает во множество маленьких, коротких поцелуев: он целует невесомо ее пальцы, ладони, плечи, волосы; припадает к ушам, шее, лопаткам; лижет как козленок ключицы, грудь, всю ее. Вот ведь паршивец — спать не дает! Но Ольга, не до конца очнувшись, мурлычет от этих касаний, вьется, тянется в полусне к Эльмоту и улыбается на одну сторону, пытаясь разлепить глаза. — Еф нате, Тилуа́ тюше́н. Еп тил ефе, — шепчет шумно Эльмоту, все снова и снова нападая на нее своей страстностью. — Еп тил ефе, — сонно стонет Ольга, разлепляя глаза и извиваясь по-змеиному в его нежных руках. Шелест их разговоров слышат стоящие под дверью служанки-сплетницы, но на них вдруг обрушивается леденяще-строгий голос: — Вам что, делать нечего? Они оборачиваются, и Китти в привычном своем сером смотрится особенно страшно. Светлая коса, не убранная еще под чепец, сползает на плечи. Плотно сжаты губы, и колок взгляд. — Так идите и займитесь делами ко дню рождения Тилуа́ Авроры, а не ищите новые сплетни. — Слушаемся, страф тилу́, — пропищали девчонки, и скоро скрылись из виду. Китти понимающе ухмыльнулась, и просунула бумаги в щель под дверью, чтобы не отвлекать. Утро, набросок дня, полно робким светом и черточками серых невзрачных облаков. София мчится над Проде́стом, нарезая их крыльями. Солнце мягким золотом наполняет рельеф. Рисуются светотенью лошади и овцы, люди и птицы… Смотрит Смерть мудрая и слушает человеческий шорох внизу. Струйками робкого ручья расползаются чалые отары, и табуны потоками разрезают дикую широту. Пляска в этом году не удалась, и екнифра́зы почти сразу заканчивают арги́ш. Вымеряют Хори Аягохо́т… И в горных деревнях тихо, и чистят после праздников улицы. Вереницы рабочих движутся к шахтам, и слышится негромкая их шутливая песенка. Черта гудит. Шныряют по ней туда-сюда торгаши, пытаясь втюхать другим какие-то особенно важные вещи, а Хэ́миш сонно размазывается делами. Рыбья Тиш и Тик полны парусников и пьяного гогота. Слышит Смерть хоры человеческих душ: варятся злость и радость и выкипают восторгом и яростью; томятся любовь и ненависть; превращаются в бульон утоленные страсть и любопытство… Несут Ганса-висельника на деревенское кладбище. Зацветают сады, парки, скверы… все полнится жизнью. София спускается к Хэ́мишской запруде, и прячется в зарослях рогоза. Только-только прилетевшие кряквы недовольно закричали, уплывая в камыши. — Тебе хватило времени подумать, Тореевка? Баба поднимает с чавкающим звуком темную, распухшую пуще прежнего голову. Пришлось встряхнуться – среди мелких ран застрял особо наглый карасик. Другие, поприличнее, бросили трапезу и кинулись прочь. — Да уж надумалась. — Знаешь теперь, зачем Смерть нужна? — Ну, чо бы не мучиться и карасей не кормить. — Зато будет хороший улов в этом году. — Пожимает плечами София. — Ты тока скажи мне вот чо, а, Смерть. Там это, после тебя есть чо-нить? — А мне-то откуда знать? Я еще ни разу не умирала. — Ну ты же Саламга́на страф тилу́. Так спроси у него! — А мне этого знать не нужно. Я свое дело делаю — и до конца времен делать буду, так уж он выдумал. — Нечестно. — Что тебе нечестно, а, Тореевка? — Ты, значится, на него горбатишься чёрт-те сколько лет, а тебе, значит, даже не платют! И на кой ляд ты тогда енто делаешь? София улыбнулась, расправляя плечи. — Я людей люблю. Если меня не будет, так совсем вам тяжело станет. — А ты чё, знаешь чё-ли, чё такое тяжело? — Может, и не знаю, — пожимает плечами София. — Но знаю, как легче. Тут вдруг мощный порыв ветра вытолкнул стекленные двери на балкон, и шумно отворил их. Надул зановески парусами и внес сладкий весенний запах в запустение залы. Аврора отшатнулась немного, застыла, где была, но продолжения не последовало, и только подобравшись ближе заметила темную невысокую фигуру в фраке. Чем ближе молодая женщина подходила к балкону, тем Морской зал заполнен шелестом голосов и негромкой радостью. Свет из трех больших окон покрывает комнату несколькими лоскутами, и в них милые Авроре люди кажутся особенно добрыми. Маленькая Рита на руках матери внимательно вглядывается в бурные потоки на фресках и тянет к ним пальчики. Шелестит мягко кружево на рукавчиках. Аврора смотрит на нее умильно, и приглядывается к знакомым чертам. Смеется девочка громко, и молодая мать улыбается умильно. «Саша, — думает, — это лучший твой подарок». — Аврора, Тилуа́ репи́́, — раздается голос Ролана, и Аврора будто бы просыпается, — к нам прибыла лучшая художница Тихого общества. Незнакомка с двумя рыжими косами стоит перед мольбертом. Светло-голубое, почти белое платье прикрыто длинным льняным фартуком, — Как ваше имя? – поинтересовалась Аврора, покачивая Риту на руках. — Ксения, Тилуа́ фуга́, — слегка улыбаясь ответила художница. — Я рада видеть вас. Вы хотели бы начать уже сейчас? — Нет, Тилуа́ фуга. Если вы позволите, мне хочется сделать несколько этюдов. — Как вам угодно, Тилуа́ Ксения. И все гости мои к вашим услугам. Кисть замирает перед загрунтованным холстом. На застеленный старой бумагой капает сочная краска, оставляя яркую кляксу. Ксения чуть щурится, примеряя фигуру на холст. Аврора стоит к ней в пол-оборота и чуть наклонив на бок голову. Она внимательно рассматривает маленькое смеющееся Ритино личико. Девочка вдруг выгибается и весело хлопает маму по носу ручками. Лицо Авроры сначала наполняется удивлением, но тут же смягчается. Она качает головой, улыбаясь, и свет молодой подводит тенями её фигуру. Ксения точна не меньше, чем охотничье ружье. Капля бежа бежит по темно-синей подложке. Кажется — помарка! Но эта линия несносно-жидкой краски, сбежавшей из светового пятна, удивительным образом очерчивает край юбки. И вот в пару минут на маленьком холсте проступил живая основа, робкий подмалёвочек. Гелен, замерший у художницы за плечом, удивляется подобной ловкости. Она оглядывается, чуть улыбаясь, и обратно припадает к палитре. Краска похожа на крем или тесто. Художница легко взбивает один цвет с другим, как яичный белок с сахаром для безе, и выводит из порочной этой связи новый оттенок. — Кефпи́, Тилуа́ фуга! — вторгается в шелестящее безмолвие екнифра́зский говорок. — Доброе утро. — поворачивается к гостям Аврора. — А вам, Эна, очень идет это платье! Они входят в комнату немного смущенно, но уже со статью тило́нов. Дневное коричневое платье, украшенное вышивкой пижмы и полыни, подвязано по высокой талии длинным поясом-тезпоем, а волосы уложены на затылке сложным узором кос. Среди черных их витков здорово смотрятся шпильки с желтыми головками и шелковыми цветами. Гелена же вообще сложно отличить от какого-нибудь мелкого помещика со Зло́тых островов. — Как она выросла уже! — улыбается Эна, подходя к своей благодетельнице. Малышка на её руках заинтересованно оглядывается на знакомую девушку. Кочевница не теряется и щебечет по-птичьи, чем вызывает общий восторг. На подсохший холст ложатся новые мазки. Ольга с Эльмоту заходят тихонько, не отвлекая Аврору от легкой беседы. Они устраиваются около одного из окон и негромко шепчутся дальше. Но тут раздается негромкий стеклянный стук, привлекающий всю публику к ним. Ольга, смутившись слегка, открывает окно, и в комнату вступает София. — Я не слишком опоздала? — интересуется Смерть, зарумявшаяся от быстрого полета. — Нет-нет, — откликнулась именинница, — мы даже не все ещё собрались. — Тогда дай мне мою рента́, Рора. Я страшно по ней соскучилась. В малой столовой, где обыкновенно обедает только хозяйская семья, сегодня шумно. Длинный стол ломится от блюд, и за ним собрались все близкие Авроре люди и нелюди. Она сидит во главе стола в своем любимом розовом платьице и слегка улыбается. Справа от нее устроились Ролан, Ольга, Елена и Роберт; напротив, на другом конце стола — София, и по правую руку от нее сидят Эльмоту, Ксения, Гелен, Китти и Эна. Звенят разговоры, а Аврора сидит потерянная немного, спокойная донельзя, и не верит глазам своим. — Тилу́, у меня тост! — объявляет София, поднимаясь со своего места. — Однажды был у меня приятель-поэт. Его звали Джемалем Морь, он был дедушкой одного нашего общего знакомого. Перед своей смертью он отдал мне книгу, поэму, написанную на екнифра́зском языке. Она была посвящена нам с Тилуа́ Эльмоту. С вашего позволения, я прочитаю отрывок оттуда. София выпрямляется, и взгляды присутствующих прилипают к ее светлой фигуре. — Ридари́ пча́ни ашреме́ тя́бы: «Драпжеды́ Фугле́р ти́лме бы? Тилме́́ бы нук Мэле, ибы Нук тюше́н рекдю́н?» Фугле́р Софи шецита́. Шецита́ та чоиишьта́: «Драпжеды́ Фугле́р тилме́ Ни нук Мэле, ни тюше́н Драпжеды́ Фугле́р тилме́́ Нук три́кен тилно́, Нук тюже́к бэ́нэ Нук еп тил ефе!» — Какие чудные слова, — отмечает Эна. — Тилуа́ репи́, напомните мне издать этот текст! — громко просит Ролан и оборачивается назад к говорящей. — Так вот, к чему это я. Предлагаю выпить за то, чтобы во всех нас жила и не угасала, не погибала любовь. София оглядывает присутствующих и говорит будто бы каждому: — Любовь к делу. — Китти смущенно улыбается в стороне. — К стране. — Роберт приобнимает Елену. — К своим корням и чему-то новому. — Эна с Геленом переглядываются хитро. — К искусству. — Ксения прячет взгляд. — К приключениям. — Эльмоту ухмыляется по-свойски. — К давним и новым друзьям. — Ролан поднимает бокал выше. — К любимым людям и нелюдям. — Ольга смотрит влюбленно на Эльмоту. Тот хитро косится на нее. — И к жизни. Вы спросите, почему такой список? Но все просто — все эти качества есть у молодой матери, стоящей напротив меня. С днем рождения, тилу́! София смотрит Авроре в глаза, будто в упор, внимательно и по-хищному спокойно. Шепчет одними губами: «За любовь!» — и поднимает бокал выше. Но молодая женщина не видит в этом жесте никакой опасности, только уважение. — За любовь! — шумно подхватывают гости. Звенят весело бокалы. Теперь все будет хорошо. Бальный зал стоит в смиренном запустении, поблескивая лишь чищенными недавно люстрами. Тяжелые шторы, как сторожевые псы, свисают по бокам, и окна прикрыты лишь легким тюлем, висящим недвижно. Солнце отбрасывает через него золотистые кружевные узоры. И спокойно. Даже непривычно. Тут вдруг мощный порыв ветра выталкивает стеклянные двери на балкон и шумно отворяет их. Надувает занавески парусами и вносит сладкий весенний запах в запустение залы. Аврора отшатывается немного, застывает, где была, но продолжения не следует, и только подобравшись ближе, замечает темную невысокую фигуру во фраке. Чем ближе молодая женщина подходит к балкону, тем яснее и непонятнее ей становится. Отвернувшись к раскидистому дубу и посыпаемый яблоневыми цветами, стоит человек. Волосы его рыжие взъерошены — в них густо запутались розоватые вишневые цветы. Он скрещивает руки на груди и не оборачивается, будто бы скрывает свое лицо. — Здравствуй, Аврора, — улыбающимся голосом говорит он, — С днем рождения! — Саша… — удивленно вздыхает барышня, уверяясь в своей догадке. — Да! Подойди же ко мне, расскажи, как твои дела. Только в лицо не заглядывай. В коридорах слышится веселый Ролонов смех, а после — и Ритин. С другой стороны раздается неловкое фортепиано — это София с Ольгой в две руки играют ее старый какой-то этюд. Шуршат в стороне Китти и Лотти, звякают посудой в столовой. И в одинокой этой зале, скучающей, ленивой, звуком всё оживает. А Ксандр не звучит. Не шуршит, не дышит, не стучит пальцами по ограде балкона. — Я не могу остаться с тобой. — Вздыхает Аврора. — Ты разлюбила меня? – Обиженно хлюпает мальчишка. — Нет! Милый мой, я никогда не смогу разлюбить тебя. Ты навсегда поселился в моем сердце, и ничего не сможет до конца тебя оттуда выгнать. И Рита… — Закрой глаза. — Вздыхает Ксандр, и Аврора послушно закрывает Вокруг неприятно захлюпало, а после прохладная влажная рука взяла маленький девичий подбородок и приподняла лицо. Губы мягкие коснулись ее, и чуялся свежий звенящий запах ручья, сладость вишневого цвета. Побежали по коже мурашки. Когда растаяла вскоре короткая эта нежность, это легкое весеннее прикосновение, похожее больше всего на касание лепестков только что срезанного цветка, Аврора открыла глаза, и перед ней оказался ворох белых и розоватых лепестков, молодых листьев, побегов, веточек, и внутри его что-то поблескивало. Она наклонилась и вытащила из этой сырой кучи тонко изрезанный (что странно — их обычно льют) жакан. Крохотный такой. Точно к охоте не подходил, но блестел ярко, живо. Как ручей блестит. Аврора подняла его и тихо пошла туда, к живому и веселому шуму. Жакан приятно холодил руку.