Никто

Утром Осаму наконец смог вернуться домой. Это была самая тяжёлая и длинная ночь из всех им пережитых. — Нельзя... Нельзя! Нельзя сдаваться! Шансы мизерные, но... Может чудо случится... Ещё раз... Ещё хоть раз... — не сдерживает себя, и слёзы показываются на щеках. Рыдать было необходимо прямо сейчас, иначе он точно не выдержит. Не было смысла держать в себе, и парень дал себе волю. — А может, так и надо... Может, не суждено мне жить вот так... И всё не то... И я... — он стоит на балконе, смотря на зарево в небе и чувствуя тепло на руках. «Но я же обещал... И я не знаю наверняка, я... Если я сейчас сорвусь, а окажется...» — держится за перила, наблюдая, как кровь стекает по руке вниз. «Я веду себя глупо? Я же не чувствую... Я болею другим, мне больно внутри, там...» — выдыхает, ощущая дрожь. Сейчас он хотел забыться как никогда. Хотел, чтобы всё, что случилось, оказалось ложью. Чтобы это был просто кошмар, ночной сон, тающий с первыми лучами солнца. Но, увы, все было реально: ветер холодный, кровь обжигающая, а душа пустая. Но всё-таки, было в ней что-то маленькое, ненадёжное, однако оставляющее силы. — Если это сказка... Какой будет конец? — смотрит в небо и сжимает кулаки, после заходит в дом. «Всё пройдёт. Главное пережить этот этап...» — повторяет мысль сам себе, перевязывая руку. «Я привык все проблемы души решать физической болью, и было легко, но сейчас... Это кажется так глупо... Я ведь не смогу... Я много думал, и пробовал, но теперь... Если он жив, я не должен оставлять его. Я найду его, что бы с ним не стало... Пусть это может быть слепая надежда... Но бывают ведь чудеса в этом сером мире? Это ведь... Это не должно было быть прощание..." — моргает чаще, сдерживая слёзы, но собирается с силами и делает глубокий вдох, успокаиваясь. Этот день оправдал название траурного во всех смыслах. На улице стояла такая тишина, что, казалось, весь мир погрузился в тяжёлый сон. Шатен, несмотря на выходной, снова пришёл в участок. — Дазай-сан, вы опять за своё! — парень сразу замечает бинт на руке и принимает тревожный вид. — Нет, я больше не могу. И не буду. Нельзя... — он устало улыбается, осматривая помещение, — Есть что-то новое? — Только новые версии и мотивы преступления... — Мне нужно знать, в какой больнице лежат те, кто выжил. — Мы ведь не занимаемся этим делом... Это другой отдел и... — Я был на месте аварии, оно сейчас оцеплено и дорога перекрыта. Но там мне ничего не сказали... — Сегодня же день тишины, ты вряд-ли что-то узнаешь... — Мне надо ждать? — Да, надо... Ждать и верить... — Хорошо. Как только что-то выясниться, сразу дай знать. Пожалуйста... — Я надеюсь, что всё будет нормально... Да, я сразу позвоню или напишу. Безмолвие давило на сознание, как никогда. Небо по прежнему было хмурым, в некоторых местах блестели лужи. Дазай шёл домой пешком, точно так же, как и на работу. В голове сейчас творился полнейший хаос, и при этом парень ощущал пустоту. Тихо, и пусто... Когда он вернулся в квартиру, он не знал, куда деваться и что делать. Поэтому оставшийся день он провёл в кровати, смотря в потолок и иногда засыпая, но опять просыпаясь. Не хотелось ни есть, ни пить, ни говорить. Ничего. «Ничего» за это время стало для Дазая петлёй на шее. Парень не ощущал себя в этом мире, и думал только о том, что будет дальше. Но он этого не знал. Надежда умирает последней, и он решил, что она, скорее всего, сделает это вместе с ним. Мрачные мысли захватили его как никогда сильно, но он ничего с собой не делал. Не мог, потому что сам же себя и останавливал. Вечером второго дня он получил наконец заветную смс с адресом больницы, и сразу же поехал туда. Надежда всё ещё теплилась, как пламя свечи, и заставляла сердце биться сильнее. «Два человека... Шанс один из двух... Боже, это хуже, чем всё... Хуже быть не может...» — он подходит к регистратуре и называет имя. Имя того, из-за кого он до сих пор на этом свете. — Состояние пациента сейчас стабильно, это палата 19, по коридору прямо и направо, — девушка смотрит будто сквозь него. — Спасибо... «Он здесь... Он жив... Чудо, теперь точно чудо...» — вдыхает поглубже и открывает нужную дверь. Сердце замирает на мгновение, а руки дрожат, но он всё равно подходит к койке. Чуя спит, слегка хмуря брови, но звуки шагов заставляют приоткрыть глаза. — А я думал, ты не придёшь... — говорит едва слышно, и улыбается. — Как ты мог так думать... — его голос дрожит от подступающих слёз. — Думал, всё неправда... Так плохо помнится... Как сон... Туманно... Но я всё равно ждал тебя... А тебя не было... Тогда и начал сомневаться ещё сильнее... Парень не может ничего ответить и стоит молча. Поток слёз усиливается, но он словно и не замечает их. — Дазай, ты плачешь? Из-за меня? — Чуя тянет к нему руку, продолжая говорить тихо. — Я ведь... Я не брошу, я... Мне проще будет умереть, чем уйти от тебя... Как мне ещё тебе это доказать?! — Не плачь... Не плачь, я... Не нужно доказывать, теперь уж точно... Прости меня... — Я столько за эти два несчастных дня испытал, а ты говоришь мне, что думал о том, что я не приду! — слезы переходят в истерику, — Я боялся за тебя! За то, что видел в последний раз! Больше всего я этого боюсь, ты до сих пор не можешь этого понять! — Не кричи, пожалуйста... Голова болит... Я понимаю, что это... — Это жестоко, вот что! — Дазай, прости... Прошу тебя... Прости... Я не хочу терять тебя... — Но ты только об этом и думаешь! — Я просто... — он говорит всё тише, — Я никогда не испытывал такого... Я не был нужен... Прости... — Хватит извиняться... — парень садится на край кровати, утирая слёзы, — Главное, что ты живой. — Ты простишь меня? — Чуя, хватит... Прощают тех, кто виноват, а ты ни в чём не виноват, ясно? — Я виноват... Я слишком много сомневался в тебе... И мне стыдно за это... — Это, конечно, не очень приятно, но вполне понятно. — Дай руку, — он пытается приподняться, и осторожно садится, — Я ведь скучал... — Я надеялся, как мог, — берёт за руку, переплетая пальцы, — Надежда ведь умирает последней... — Никто не умирает, — целует его руку и выдыхает, — Теперь я снова обрёл всё... — Но терял ли? — Никогда... Никогда я тебя не оставлю... Так же, как и ты. Я научусь не сомневаться... Ты научишь меня? — Глупенький, — устало улыбается и наклоняется, целуя в лоб, — Ты уже учишься. — Не уходи больше... — сжимает руку крепче, закрывая глаза. — Хорошо... — Не уходи никогда. И... Обнимешь меня? Мне тут ещё долго лежать придётся... — Насколько долго? — он садится рядом поудобнее и аккуратно обнимает. — Я ходить пока не могу... — на этот раз слёзы наворачиваются на глаза Чуи, и он утыкается парню в плечо, — А если вообще не смогу... Ты всё равно будешь меня любить? — Не смотря ни на что. Это не прекращаемо, не обрываемо ничем, понимаешь? Но думай о хорошем, ты поправишься. Я верю. — Спасибо... За всё... Я так люблю тебя... — обнимает, всхлипывая. — Чуя... — М? — поднимает голову, утирая слёзы. — То ведь не было прощание... — Нет, — произносит на выдохе и улыбается, — И не будет. Накахара тянется к нему, и касается губами губ, обнимая за шею одной рукой. — Отдыхай, малыш, — шатен отстраняется первым, — Я буду здесь, пока можно. А тебе нужно спать. — Да... — он опускается обратно головой на подушку, всё ещё держа руку, — Теперь я могу спать спокойно... За месяц прибывания в больнице Чуя понял, что, и вправду, ужасно не может быть всегда. Он шёл на поправку, а сил придавали ежедневные визиты Дазая и... Неожиданные визиты однокурсников. Более того, Кирай прознал про то, с кем связал свою жизнь Накахара и... Был рад за него. Всё это окончательно выбило из привычной колеи прошлого, и парень чувствовал тепло на душе постоянно. Теперь он уже вряд-ли сказал бы, что совершенно никому не нужен. Осаму, кажется, стал ещё более заботливым, и это нравилось парню. Он почти всё время улыбался, что очень радовало шатена. — Я же говорил, что всё будет хорошо... — Дазай улыбается, встречая пациента в коридоре. Тот сразу же кидается в объятья. — Если бы не ты... Кто знает, что было бы... — его глаза блестят, а губы касаются щеки, — Твоя любовь меня на ноги поставила. Ты – моё чудо. Выписка стала для всех праздником. Именно так подумалось парню, когда он, выйдя на улицу, встретил компанию одногруппников, которые тут же начали обнимать его. — Вы же раздавите меня! — смеялся Чуя, и осознавал, что подвохов нет. Нет, и не будет здесь. Это уж точно.