It's just the two of us

Ползи, мой огонек, вверх по занавеске, Губи меня, мой угарный газ. Каждый кусочек разобранной принцессы Я поцелую в последний раз

      Я сидела напротив Катрин, которая, склонив голову набок, изучала принесенный мной томик Бродского параллельно с "Надзирать и наказывать" Фуко. Из ее аккуратно уложенной прически выбилась одна прядь, и теперь грациозной волной свисала над деревянным столом с разложенными на нем книгами. Ее голубые глаза прыгали с одной строчки на другую, с Фуко на Бродского и обратно, временами устремляясь на меня и снова погружаясь в быстрое чтение. Эти короткие взгляды, которые она как будто невзначай бросала на меня, были похожи на отрывистые отклики сердцебиения человека, умирающего на операционном столе. По мне внезапно пробежал табун маленьких мурашек, и я невольно поежилась, скрестив ноги под столом.       – Замерзли? – сверкнула исподлобья глазами Катрин и кивнула в сторону на приближающегося официанта, – ничего, сейчас согреетесь.       Симпатичный молодой официант в белой рубашке с рукавом в три четверти и черными блестящими пуговицами поставил на стол две дымящиеся глубокие тарелки, от которых исходил стойкий запах наваристого супа. Такого, знаете, чтоб и вправду ложка стояла. По виду блюдо напоминало запеченную в горшочках картошку с мясом, которую в мне в детстве постоянно готовила бабушка, но, как и следовало ожидать, это было нечто совершенно другое. Помимо картошки и мяса, на тарелке присутствовало еще что-то, очень похожее на клецки или макароны, а поверх всего красовалась щедрая щепотка зелени. Тряхнув головой и пытаясь вспомнить какое-либо национальное блюдо немецкой кухни, которое хоть немножко походило бы на это, я краем глаза заприметила второго, такого же смазливого парня-официанта, одетого в белую рубашку с черными пуговками, который нес к нашему столу два бокала с напитками.       – Ваш "Гайсбургский марш", – ободряюще улыбнувшись, проговорил первый официант, несший на подносе те самые глубокие тарелки с картошкой, мясом и непонятными макаронами-клецками.       – И "кровавая Мэри", – сверкнул белыми зубами второй, – хорошего вам вечера!       – Благодарю, – проговорила Катрин, бросая одобрительный взгляд на официантов, методично удалявшихся к другому столику, – ну что ж, Кристина, приятного вам аппетита, – она слегка улыбнулась, – кстати, это одно из моих самых любимых блюд, попробуйте, не пожалеете.       – Приятного аппетита, – кивнула я и приветливо улыбнулась.       Мои ноги дрожали. То ли от холода, который все еще окутывал меня своим колючим одеялом и никак не хотел уходить, то ли от нервов. Проблема с тем, чтобы поесть в каком-либо публичном месте, а уж тем более – при другом человеке, стала для меня актуальной со школьной скамьи, класса с 7 или 8. Причем работало это только с малознакомыми людьми, ну или же с теми, к кому я только-только начинала испытывать симпатию в романтическом плане. Я так и не смогла понять, с чем это связано, но и избавиться от этого самостоятельно тоже не смогла, потому варианта было два – либо идти к психотерапевту, либо забить на проблему и просто жить с ней. Как видите, выбрала я второй вариант. Сейчас даже сама не понимаю, почему не рассмотрела поход к врачу как альтернативу в принципе. Вероятно, по причине того, что в моей семье отношение к врачам, занимающимся бедами с башкой, всегда было очень скептическое. Я набрала в ложку наваристый бульон и зачерпнула картошку с маленьким кусочком мяса и этими странными клецками и, мысленно борясь с собой, отправила содержимое ложки в рот. На вкус, как и на запах, это блюдо все так же напоминало мне ту самую бабушкину тушеную картошку из детства. Далекие воспоминания, как будто из другой жизни, словно табун лошадей, пронеслись в моей голове. Перед глазами встал маленький одноэтажный покосившийся домик, точно такой же, как в любой из тысяч российских деревень. На улице цвела весна, а хорошо знакомый женский голос звал меня помогать с овощами в теплице.       – Все в порядке? – осведомилась сидевшая напротив Катрин, подняв на меня свои светлые глаза.       – Да, все хорошо, – тряхнула головой я, – просто задумалась.       – Надеюсь, над эссе? – уголок губ Катрин лукаво приподнялся в улыбке, – там, кстати, точно будет, о чем подумать.       – Да, конечно, – хихикнула я, пододвигая к себе стакан с "кровавой Мэри" и отпивая из трубочки.       Мы молча поели. И я, и она поглощали принесенную пищу достаточно быстро – это меня удивило, поскольку в своем окружении я практически не встречала людей, которые так же, как и я, любят побыстрее поесть, да еще и делая это молча. С Катрин мы в этом, похоже, совпали. отодвинув на край стола пустую тарелку из-под "Гайсбургского марша", я принялась потягивать все еще недопитую "кровавую Мэри", смотря на свою преподавательницу философии. Она, также отодвинув тарелку, погрузилась в беглое чтение отрывков из Бродского, склонившись над сборником и пролистывая страницу за страницей. Светлая прядь ее волос опять выбилась из-за уха и повисла над столом. Мне казалось, что я буквально сверлю ее своим взглядом, но ничего не могла с этим поделать. Прекрасно понимая, что мне не 10 лет, а она – не телевизор в гостиной, и что пялиться вот так – просто неприлично, я продолжала смотреть на нее. Тонкие пальцы кистей ее рук одновременно проворно и плавно передвигались по страницам книги, иногда останавливаясь на какой-то определенной строке. Ее аккуратные каштановые брови то поднимались, то опускались, иллюстрируя роившиеся в ее голове эмоции. Веки с легким макияжем были томно опущены, густые светлые ресницы изредка подрагивали под неравномерными порывами ветра, залетающими в ресторан из-за открывающейся с выходящими и входящими посетителями двери. Она была такая красивая, что я могла бы любоваться ей вечно.       – Кристина, – внезапно оторвалась от книг Катрин и обратилась ко мне, – как вы смотрите на то, чтобы за один из основных отрывков из Бродского взять вот этот: Я был попросту слеп. Ты, возникая, прячась, даровала мне зрячесть. Так оставляют след.       Она прочла четверостишие и, слегка улыбнувшись мне, повернула голову к окошку. Казалось, что она стала разглядывать стекающие по нему крупные капли дождя, пытаясь угадать, которая из них первой "добежит" до другого края оконной рамы. Мои руки покрылись мурашками, а в голову ударил запах ароматической свечи с маслом розы, которую только что зажег нам с Катрин подошедший официант. Это был отрывок из моего любимого стихотворения Бродского, которое, подобно трекам УННВ, прошло со мной и Крым, и Рим. Каждый раз, когда я вступала в какие-либо отношения, я постоянно норовила примерить этот стих на своего партнера. Ни Гоше, ни Ренату он почему-то не подходил, и тогда я решила, что у этого стиха вообще нет своего "хозяина", и что для меня он так и останется ничейным. Сейчас я была уже другого мнения. Когда Катрин прочла четверостишие вслух, внутри у меня все как будто стянулось в тугой узел, а к горлу подкатился плотный комок, протолкнуть который не помогала даже "кровавая Мэри". Она была хозяйкой этого стиха. Это был ее стих. Бродский, как будто предугадав ситуацию, написал стихотворение для абсолютно незнакомой и, быть может, для несуществующей женщины. Но она существовала и сейчас сидела прямо передо мной. Он был написан для нее. Она была пронизана им и заключена между его строк.       – Ну что? – она снова устремила на меня свой взгляд, – мне показалось, что здесь, в этом четверостишии – весь Бродский. И, кроме того, через него даже можно будет аккуратно подступиться к теме дисциплинарной власти у Фуко, например, с точки зрения надзора в тюрьмах.       Катрин положила левую руку на стол. Ее пальцы, бледные, как и она сама, легонько отстукивали по деревянному столу какой-то с детства знакомый ритм. Очередной порыв ветра, впущенный в ресторан открывшейся дверью, вскружил мои волосы и, потрепав их над моей головой, снова уложил мне на плечи. Я, резко дернув рукой, порывалась поправить их, но вместо этого накрыла ей руку сидящей напротив преподавательницы по философии. Секунды на две в воздухе повисло гробовое молчание, а меня, казалось, засосало в вакуум. Сердце, начавшее сильно биться, отдавало в голову и уши. Я буквально слышала, как оно колотится между моих ребер, пытаясь вырваться наружу, но чисто физически не имея для этого возможности. Я была в здравом уме и твердой памяти, но при этом я позволила себе то, что никогда не могла и помыслить. Неужели мне все-таки десять, и неужели я, девушка с двумя гетеро-отношениями за плечами, действительно влюбилась в женщину? И в какую? В свою преподавательницу философии, во взрослого человека, у которого есть сын? В девушку, которая только недавно развелась со своим мужем? О нет. Стыдливо посмотрев на Катрин, я медленно убрала свою руку с ее руки, как будто дотронулась не до человека, а до ядовитой кобры, которая при любом резком движении тут же набросится на тебя и откусит жопу.       – Извините... – промямлила я и потупила взгляд, – да, мне кажется, это четверостишие действительно подходит для моей будущей работы, – я взглянула на Катрин исподлобья, – еще раз извините, я не...       – Все в порядке, – расплылась в улыбке она и перехватила мою руку, крепко сжав ее, – никогда больше не извиняйтесь за это, Кристина!, – она сверкнула глазами и, отпустив мою руку, снова погрузилась в чтение.

***

      На улице стемнело и мы разошлись. Остатки ярко-красного заката расползлись по небу, превратившись из пышных облаков в тоненькие ниточки тускнеющего света. Я шла по освещенной фонарями вечерней улице, наступая в невысохшие лужи, и чувствовала себя самым счастливым человеком на этой планете. Мне пока еще было плохо понятно, что сегодня произошло, но совершенно ясно и точно было понятно одно: Катрин мне очень нравится. Она нравится мне как женщина. Как самый прекрасный человек. Как та, которая идеально подходила моему любимому стиху.       Сегодня в моей памяти ярко отпечатался ее особенный запах. Она пахла свечой с розовым маслом, мюнхенским вымокшим асфальтом и темным деревом, из которого была сделана вся мебель в трактире "Максфорштадт". Она звучала как мягко пронзающие твой разум стихи Бродского, и как жадно вгрызающиеся в него трактаты Фуко. Она...       "Никогда больше не извиняйтесь за это, Кристина". Прокручивая эти слова у себя в голове снова и снова, и уже практически не понимая их значения, я продолжала шагать по Мюнхену, постепенно погружающемуся во тьму.