Не та пуля

–Что-ж ты раньше-то молчал?..– скорее утверждал, чем вопрошал Советы у пустоты, ведь Рейх уже давно, спокойно посапывал на руках у русского. У того, к слову, не очень-то и легко вышло захватить в охапку вместе с нацистом крылья, которые повсюду оставляли пушистые ошмётки и перья бледно-голубого цвета. Эх, а потом ещё убирать всё это придется. Да и кровать тоже вся замарана. Впрочем, СССР и в дальнейшем будет нелегко управляться с этими большущими крыльями, а может он успеет и привыкнуть к этому. Данное предположение может подтвердить только дальнейшее развитие уникальной, выделяющейся на фоне всех остальных, истории, которая будет длиться ещё достаточно большое количество времени. Кстати, о нём. Советы, который спустя минут пятнадцать, сидел на краешке кровати, наконец-то приобретя какой-никакой покой, задумался о том, что пребывание нациста в его доме точно затянется на дня два-три, а скорее всего даже больше. И всё из-за того, что тот просто заболел из-за своего слабенького с детства иммунитета. Этот факт приводил коммуниста в ступор, возможно, заставлял немного огорчиться. Он толком-то и не мог разобраться, что чувствовать, когда думаешь о том, что твой бывший враг сейчас мирно лежит в твоей собственной кроватке и ни о чём даже не парится, отдыхает. Хотя о последнем стоит задуматься, может ему и есть, о чём «париться». Ну, это уже не дела Советов, хотя ему хотелось-бы узнать об этой псине, как можно больше. И у него это, кстати, удастся…но только чуть позже, даже совсем скоро. Блондин лежал на простыне, которая была частично испачкана багровыми пятнами, оставленными им же самим. Дыхание на вид было ровным и размеренным, но на самом деле, грудь крепко сковывали белые бинты. Они мешали делать полноценные вдохи и выдохи, заставляя нациста дышать через рот, немного приоткрывая его. Советский даже удостоился накрыть арийца своим собственным, старым, но так хорошо согревающим одеялом. Хорошо под ним мог чувствовать себя кто угодно, но только не человек такого телосложения, как Рейх. Как было уже множество раз сказано, он довольно-таки хлипкий. На хрупкую тушку всем весом давило тяжёлое одеяло, и под ним Дитрих находился, как в парилке. Эти две вещи, сильно давящие на грудь, сильно мешали дышать, как обычно, от чего Третьему было совсем несладко. Фантазия воплощала свои галлюцинации во снах.

Сон

Опять это чёрная пустота. Он и сам не знает, почему его всегда заносит в такие места. Судьба такая наверное—всё время иметь связи с магией. С чёрной, тёмной, такой же, как и её намерения на этого парня со светлыми волосами. Чьи-то чёрные невесомые руки медленно берутся за горло и начинают душить. Вокруг ещё сотни этих фантомных рук. Они хватаются за все конечности, сжимают так, что те синеют, и кровь меньше поступает туда. Блондин отчаянно пытается схватить хотя бы малый глоток воздуха. Чужие руки, как змеи, кольцами обвивают надежды, что вообще можно выбраться из этого круговорота из одних только чёрных полос. Прозрачные солёные слёзы реками катятся по щекам, стремительно падая вниз. Тьма в глазах заменяет тьму вокруг. Он даже не понимает, зачем пытается выжить. Это, может, просто животный инстинкт, а может он просто правда хочет жить. Он не знает, хочет покинуть жизнь или нет. Но он точно знает, что ненавидит всем сердцем эту тьму—…свою жизнь. Но сейчас не магия наводит порядки в шальном разуме Рейха—это всего-то фантазия немца. Хотя, какая разница? Ведь фантазия, как магия, может сотворить с тобой всё, что угодно. Единственное исключение, что она может это сделать только понарошку, как ребёнок, не по настоящему, играясь с тобой же…

Реальность

«Не я, это не я! Союз, прости меня, я не предавал! Нет!» –до сих пор вились отголоски слов нациста в голове у Союза. Ему, конечно, было понятно, о чём идёт речь, но… слова в бреду наверняка могут быть и правдивыми? То, что случайно выдал ариец через сон, сейчас тщательно обдумывал Советы, и вывод был только один–войну начала тёмная сущность. Но что-то мешало поверить полностью и неприятным осадком оставалось в колбе с доверием. Это называется сомнениями. Весьма противные вещи, думаю, каждый их ненавидит в любом случае или в любой ситуации в жизни. В итоге, СССР принял решение относиться к Дитриху так-же, как и раньше, но уже с большей долей… уважения что-ли? Легче сказать, что коммунист смягчится для него, но почти незаметно. Союз мог чувствовать только смятение, смотря на человека, который лежит на кровати. Он не знал, как ему о нём думать. А что, если тёмная сущность виновата во всём? Что, если из-за неё всё подкосилось с самого начала, от идеологии до самой войны? Ариец уже спокойно лежал и отдыхал от снов и от всего, что произошло за всю жизнь. Правда, чтобы отдохнуть от этого всего, понадобится намного больше, чем два дня. Было до сих пор жарко, температура никак не спадала, дышать было всё так же трудно. Из-за этого фриц, недовольно нахмурившись, сбросил с себя одеяло до места чуть ниже грудной клетки. На это Советы даже слабо, тепло улыбнулся с долей горечи и бережно накрыл Рейха обратно. Вскоре Третий опять стянул с себя одеяло, но в этот раз Союз решил плюнуть на это, будто ему нечего делать помимо того, чтобы накрывать арийца. Повернувшись к окну, русский увидел, как небо стало значительно темнее, а на нём самом постепенно начинали проявляться звёзды, за ними потом показалась и луна. В эту ночь она была полная. Столько кошек скребло на сердце Советов, что хотелось завыть на этот огромный диск луны, словно волк. Пока что планы коммуниста ограничивались тем, что завтра утром нужно будет позвонить в правительство и предупредить, что Советовского не будет ровно три недели, по крайне важным делам. В основном именно само правительство и вершило все дела, а от самого Союза почти ничего не зависело, он был неким олицетворением страны. Таковым являлся и Рейх, но прав у того было всё равно намного больше. Вообще, в каждой стране всё было по-разному насчёт олицетворений и их прав. Во основном на таких людей свалилавали работу с бумагами, ведь те вроде и знали всё насчёт политики, но и не могли что-то изменить. Опять посмотрев на Третьего, СССР невольно сжал кулаки и оскалился, злясь на это противное чувство смятения. Сведя брови к переносице, коммунист резко встал с кровати и направился в свою любимую гостиную, громко захлопнув за собой дверь и даже не оглянувшись на фюрера. Гневно рыкнув, Советский упал на диван спиной и закрыл лицо рукой. Как же всё-таки больно—запутаться в своих же предположениях, не понимая, ненавидеть или жалеть человека. Как так можно было, сначала быть чуть-ли не лучшими друзьями, а потом резко оборвать все связи, ничего не зная друг о друге? А если Союз мог ещё как-то помочь ему, и этого всего не было бы? От таких мыслей будто сводило сердце, думать больше вообще не хотелось. Поэтому коммунист начал пытаться заснуть, что вышло через минут тридцать мучений в агониях. Один спал спокойным сном после всего того, что прошёл, а другой то и дело хмурясь и переворачиваясь с одного бока на другой и всё время меняя свою позу. За окном всё та же тёмная ночь, небо было чистым, но чернота его пугала любого. Лунный свет падал на бледное лицо с ярко выраженными скулами, ещё чётче выражая его черты. Ещё никогда фюрер не чувствовал себя так спокойно, но это, к сожалению, лишь во сне. День прошёл, наступила безмолвная тихая ночь, только это время тоже скоро пройдёт, и наступит новый день, который принесёт за собой и остальные. Только где-то внутри ариец знал, что это ещё совсем не конец. Фарфоровая маска всё так же должна быть на его лице, за ней всегда будет скрываться горесть. Почему же никто не разобьёт её о пол, чтобы та разлетелась на мелкие кусочки, почему никто не может разгадать, что это безэмоциональное, а бывает, и наглое лицо—всего-то лишь маска? А, может, завтра что-то изменится, хоть на чуть-чуть? «Я ведь знаю, что ты спасёшь меня из этой черноты, люблю тебя, в конце концов! Пожалуйста…» —Ведь он знает, что потом будет слишком поздно.

Bitte, rette mich, Rette mich! Wenn kann Bevor es zu spät ist…