Не та пуля

      Просыпаться от боли так неприятно. Особенно от чесотки, которая успела ух, как достать. И так по кругу, третий раз за ночь. Рейх неожиданно дёрнулся, фыркнув и болезненно промычав. Сейчас ощущения были почти те же, но, будто что-то поменялось. В нескольких определённых местах пульсировала острыми иглами боль, постепенно усиливаясь. Словно сейчас что-то проткнёт кожу на левом предплечье. Молоточками отстукивает свой тревожный ритм сердце, предостерегая. Слушаясь его, хоть и без особого желания, Третий поднимает «свинцовые» от плохого сна веки. Повернув предплечье внутренней стороной к себе и закатав рукава гимнастерки, немчура недоверчиво глядит на него, ожидая подвоха. Тяжёлый и без того взгляд временами хочет снова потухнуть, окунув разум национал-социалиста в неспокойный сон. Он в секунду стал лёгким, с острым испугом в ледяной радужке и тревожностью в сузившемся зрачке. Арийца объяла своими хлипкими кистями дрожь, беря молодой и чуть хрипловатый голос себе в плен, когда бледная кожа разорвалась на сантиметр. Из образовавшегося отверстия лениво выползал бутон, хватаясь за руку молодыми листиками и новыми лозами.       — Ich will nicht, ich will nicht, ich will nicht (Я не хочу, не хочу, не хочу)… — путался язык фрица, способный выдать слова лишь шёпотом.       Нервный Фюрер боялся страдать вновь до ужаса, который на пару с дрожью и, показавшейся буквально автоматически, опасливостью, взяли его под своё покровительство и несмело велели идти дальше от СССР. Он не должен слышать и видеть его жалким. Не имеет права видеть цветы, рождающиеся на свет по его вине. Холодный пот выступил на ровном лбу человека, раньше бывшим диктатором, а в глазах заблестели слёзы, накрывая мутной пеленой и, аки драгоценные камушки, падали, разбиваясь на крупинки о ладони, которые бесконтрольно тряслись в мандраже. Блондин спустился на колени. Руки от локтей до самых запястий, словно протыкали миллионами острых тонких иголок, вонзая до конца и не вытаскивая обратно. Лозы, испачканные кровью Третьего Рейха, царапали шипами, прокладывая путь бутонам одному за другим. Алая, горячая, как металл на вкус она стекала на зелёную траву, в которой игриво затесались невинные ромашки, не зная, что их ждёт такая тёмная участь — искупать белые лепестки в, текущей по венам людей, жидкости. Нациста бросает то в жар, то в холод, и он не может понять, как избавиться от минутной болезни. Миловидное лицо искажено в гримасе ужаса и боли. Зубы отчеканивают бешеный ритм, и из глотки вырывается скуление, вытягивая за собой жалобные всхлипы. Жжёт, повсюду властвует яркий жгучий огонь в душе немца, и ничем его не затушить.       — Фриц? — голос Советов звучит даже немного бодро в такое позднее время, да и он недавно спал… вроде бы. За счёт последнего слова возникают сомнения и досадные, цепляющиеся за надежду, мысли: «Ты же должен спать, так поздно».       Фюрер молниеносно опускает рукава верхней одежды, скрывая цветки. Сейчас трава доставала диктатору прямо до плеч, делая ситуацию немного странной для русского — только макушка, на которой покоилась любимая фуражка арийца, виделась ему размывчатым пятном. Правда, для немца она служила неким укрытием.       — Да, я. И что? Теперь везде следить будешь за мной, м? — съязвил Рейх, хмурясь и делая сонный вид. «Для приличия» тот по традиции не сильно громко зевнул. «Выкрутасничать» не обязательно, ведь повсюду темно, луны не видно, но блондину строить из себя невесть что приелось и от привычки избавляться в данный момент не особо нужно.       — Всё нормально? — глаза Советского ещё не успели адаптироваться к кромешной темноте, он проснулся недавно, что шло на пользу Третьему. — Просто я слышал… ты плакал? Что случилось? — коммунист сожалеюще вздохнул, присаживаясь на корточки, стараясь определить, где находится нацист, по тому, откуда исходил его голос.       Немец шарахался революционера, подобно дикому уличному коту, который доверился один раз человеку и больше делать этого не желал. Крылатая Любовь наоборот тянула к большевику, ликуя, что он беспокоился и говорил осторожно, стараясь никак не ранить. Борьба разума и чувства всегда была масштабна и сколько же плохих исходов она дарила.       — Ничего не случилось, — с поддельной неприязнью прошипел ариец. — Раз начинают слышаться странные вещи, тебе стоит обратиться к психологу, — Фюрер скептически оглянул статный силуэт Советов, останавливаясь на красной звезде, находившейся на ушанке русского. На ней красиво играли блики каждый раз, когда Советский поворачивал голову. Сейчас она замерла в одном положении, направляясь точно на фрица.       —Рейх, — чудом коммунисту удаётся сразу нащупать плечо фрица и бережно положить на него крепкую ладонь в жесте поддержки. — Хва…       Третий выдаёт, вяжущее на языке, «Уходи», тем самым перекрывая революционеру возможность продолжить, ранее заготовленную им, фразу. Брови ещё больше свелись к переносице, в злобном прищуре нацист исподлобья — в чём отражалась его слабость, наблюдал за мельчайшим движением большевика, грубо стряхнув чужую руку в то время, как собственные крупно тряслись. Сила воли просто смотреть в лицо СССР, прикрывшись маской, улетучилась, предательски оставляя немчуру без защиты эмоций. Первые бутончики, хоть и насильно примятые тканью одежды, красиво пышно распускались, цвет их был чернее неба, распростёртого над необъятным полем. Бархатные на ощупь, они пахли приторной сладостью мести и горечью страданий одновременно. Советы решительным движением хватает арийца за тонкое запястье, задирая рукав. Сколько бы фриц не пытался вырваться — ноль результата, слишком уж сильно Советский держал его. Боль по руке переходит ко всему телу, равномерно распределяясь. Сдавленный, еле слышный стон сменился на шипение.       —Хватит скрывать от меня всё, что только можно, — гнев и строгость, жёсткость проскальзывают в слова коммуниста.       Русский не был намерен ставить Фюрера на место, усмиряя напыщенность внутри, наполненного с ног до головы лукавостью, Рейха. Шаткое не твёрдое знание о том, что перед ним лишь такой образ, сподвигли революционера полностью убедить себя в этом. Нет, это даже до хрупкого утверждения «знаю» не доходило, являлось догадкой, на которую положено тонны надежд. И если большевик не смог залезть в душу мягким способом, то будет действовать жёстче. Советы выскажет Третьему всё в лицо и не запнётся.       — Зачем было скрывать это? — коммунист слегка проводит свободной рукой по лепесткам роз, ощущая влагу на кончиках пальцев. — Я ведь уже знал о том, что ты болеешь! Зачем, чёрт тебя дери, молчишь о новых симптомах?! Нет бы, блин, поступить адекватно, а у него, видите-ли, гордость внезапно проснулась! — революционер повышает тон, невольно кричит и, сильнее сжимая тонкое запястье, притягивает к себе, чтобы разглядеть лицо фрица. Напоминало пытку.       Большевик, хоть и привык к темноте, не особо хорошо видел проявления мимики у нациста, но на глаза немчуры вновь легла прозрачная пелена слёз, когда тот услышал последнее предложение, будто невзначай вылетевшее из уст русского. «Не я гордый! Не я глупый!», — сам того не зная, СССР бил по самым больным местам, вызывая у арийца подобного рода мысли, что хотели раскрыть своё настоящее существо. Он висел на нитке от разоблачения, спасала лишь ночная темнота. Фюрер не знал, почему не мог просто отвернуться, словно его тело полностью заморозили, не давая сделать и движения.       Советы берёт фрица за впалые щёки, немного приближая к себе и говоря тише:       — Рейх, я всё знаю, всё… — Советский не выдавал запутанности в плане того, что чётко не уверен в сказанном, дабы не снижать напор. — Перестань притворяться совсем другим человеком. Никогда я ещё не видел столько уверенности от тебя, думал, что я куплюсь на фальшивый образ?! — большими пальцами он немного надавил на скулы Третьего. — Я не настолько дурак, чтобы верить твоим уловкам!       Слова коммуниста доносились до немца эхом. В ушах невыносимо звенело. Он не верил. Не верил в то, что его раскусили. Даже во вранье прокололся. «Это всё не со мной происходит, так ведь?» — нацист нездорово улыбнулся уголками губ, зачарованно смотря в яростные глаза революционера. Взгляд его был несколько безумен, но больше в нём виделась просьба вытянуть из бесконечного круговорота неудач. Идя по жизненному пути, ариец ежеминутно спотыкался о маленькие коварные выступы, камни, считая, что упал сам на ровном месте и, потеряв терпение, в конце уже не вставал — полз оставшиеся шаги. И то движение скоро бы кончилось.       —… Я знаю про тёмную сущность, это…       Фриц средь остальных речей революционера выделил только пять словечек, явившихся ему приговором. Как он смог добраться до туда, до самых костей? Все главные тайны лежали перед русским открытыми картами «рубашкой» вниз, и Фюрер противился, принимая этот факт. Хотя, зачем отрицать, если всё понятно донельзя хорошо? В один гул смешались слова Советов, и Третий мог лишь обескураженно смотреть на него.       — Раскройся уже! Покажи мне, кто ты такой на самом деле! — большевик снова надавил на скулы Рейха, замолк, заставляя обратить на себя внимание и выйти из собственных переживаний.       Дунул слабый тёплый ветер, беспокоя листву с травой. Луна показалась из-за облака, попадая своим фосфорическим светом на бледный измученный облик Третьего. Гробовая тишина наступила неожиданно.       — Отпусти. больно… — осипший от кома в горле голос был подобен шороху камыша.       Ужаснувшись, русский, словно обжёгся, отпустил чужие щёки. Губы того немного дрогнули. «Это ведь я виноват в том, что он сейчас в таком состоянии? Но я не хотел. хотя знал о том, что так будет», — вина медленно поедала Советов. Только что осознал, что сейчас наговорил. Лучше бы оставил всё, как было.       — Иди спать, Ich werde später dort sein (я прийду чуть позже), — насколько же был бессмысленным этот разговор, если Советский и правда послушно уходит, боясь навредить сильнее.       Запрокинув голову назад, нацист обездвижено сидел, любуясь звёздами и лунным диском.

***

      Снова утро. Оно успело стать до тошнотворности осточертелым, хоть и было прекрасным, судя по вновь голубым небесам и тёплой погоде. Солнце встаёт, не торопясь. Птицы заводят песни.       — Ре-е-ейх, вставай, — произнёс Советы, растягивая чужое имя.       Он стоял за полметра от, валяющегося на земле и скрутившегося в клубок, Третьего, что ворочался и, перекатываясь с боку на бок, шептал под нос неразборчивую белиберду. Итак, самый лёгкий способ устранить проблему — сделать вид, что её и нет. По крайней мере, это только в случае русского и немца, с остальными делами так лучше не поступать.       — М-м-мх. Zurück aus (Отвали). — нацист заслонил уши, преграждая звукам возможность быть услышанными им.       — Что-то ты совсем расклеился. Давай, вставай, клумба, блин, — шуткануть про то, что у фрица на руках теперь растут цветы — не очень хорошая идея, напоминающая об их скверном разговоре, но блондин всё равно не особо слушал коммуниста.       Словом, выглядел Фюрер действительно неважно: мешки под глазами, растрёпанные волосы, высохшие дорожки от слёз и немного испачканные в крови рукава.       — Мне тебя пнуть надо? — без особого напора и интереса пригрозил революционер, присаживаясь рядом с, вогнанным после «ночных похождений» в дисфорию, арийцем.       — Отъе… — Рейх не был способен использовать нецензурную лексику, больно уж жёсткое для этого воспитание, поэтому грубое слово было «проглочено».       — Ох, какие мы злые. — протянул большевик, аккуратно протягивая руку к боку Третьего в намерении цапнуть, что вскоре и сделал.       Этот вынужденный контраст между поведением ночью и сейчас сбивали СССР с толку в то время, как нацисту уже было не впервой притворяться перед человеком, что ничего не было, резко менять характер, будто безумец. Только вот, сейчас трудно проделывать подобные махинации над собой.       — Не трогай меня там, — немчура вздрогнул, отодвинулся от Советов, не размыкая глаз и только больше жмуря их.       Фриц перевернулся на живот, делая из рук своеобразную подушку и зарываясь в неё носом. Странное желание пройтись по позвонкам кончиками пальцев, а после обнять и успокоить обозначилось для «ушанконосителя» ускоренным стуком сердца, что пришлось проигнорировать, ведь узнать о немце главные вещи так и не удалось. Советский прыснул в кулак, сдерживаясь:       — Хочешь сказать, что мне надо тебя за зад ущипнуть, чтобы ты наконец проснулся?       Реакция долго себя ждать не заставила:       — Überhaupt nicht (Вовсе нет)! — Фюрер вскочил, перед этим чуть не упав, и заслонил крыльями свою бедную пятую точку. — Perverser (Извращенец). — ариец, чтобы скрыть покрасневшие щёки обернулся к дубу и наклонился, взяв рюкзак.       — Ты противоречишь сам себе, говоря, что я извращенец, а после этого наклоняясь, когда я стою прямо сзади, — русский деловито сложил руки за спиной, смотря на чужую.       В этот момент Рейх как-раз успел накинуть вещмешок, сложив крылья в виде плаща. Выпрямившись, Третий повернулся на пятках, как солдат, поднял злые и до ужаса смущённые глаза на коммуниста, процедив:       — Я теперь буду бояться идти впереди тебя.       — А ты не боись, — революционер специально сделал акцент на, неправильно сказанном, слове. — и иди.       Недовольное фырканье послужило заменой слова «Ладно», и национал-социалист последовал по их длинному пути, моля, чтобы поле быстрее закончилось. В голове арийца всё было непонятно, размыто. Чувства боролись друг с другом, в итоге просто ослабляя самого обладателя. Слабость, дискомфорт и разбитость — вот, что точно ощущал фриц, поскольку не выспался. На удивление, можно сказать, что Фюрер вообще ни о чём не думал — вместо мыслей властвовал пустой, холодный и сухой ветер, а в груди неприятно щемило. СССР узнал всё до единой капли, вплоть до тёмной сущности, притворства, и Рейх находился в беспокойствии: точно ли Советы убеждён в своих доводах? откуда такая информация? Хотя, исход один — Третий продолжит скрывать правду до самого конца пути, и рассказав её в качестве награды, не перестанет скрываться под каменной маской.       Солнце, не заграждаемое облаками, озаряло окрестности ярким светом. Игривые его лучики, конечно же, добирались и до лиц путников. Они пытались скрыться от них. Первый натягивал козырёк фуражки всё ниже, а второй же, щурясь, делал, отсутствующий у него, козырёк из собственной руки. Постепенно становилось всё жарче, на лбах коммуниста и нациста появилась лёгкая испарина, а сами они уже еле как «ковыляли», утомимые жарой, что настигла их. Вдали показалось несколько берёзок, что обрадовало фрица, а вскоре перед глазами стояла, наполненная ласковым родным для революционера чувством, берёзовая роща. С блаженством пройдя мимо первых деревьев, большевик вдохнул воздух полной грудью, наполняя лёгкие запахом, будто особенным для русской души.       Время уже чуть позже шести часов. Тишь, благодать, а главное, как хорошо берёзы укрывали от палящего солнца, при этом и не погружая в темноту, подобно хвойному лесу. В определённом месте деревья начинали «расступаться», потихоньку землю сменил песок, смешанный с камнями. Тому было причиной озеро, скрывшееся в берёзках, что плотно его обступили, словно пытаясь заглянуть в него, как в зеркало, и склоняя свои пышные макушки. Глаза у Советов сразу загорелись огоньком. Он сейчас с удовольствием искупался бы, не будь рядом Рейха и обстоятельств похода.       — Я умоюсь, ладно? — Третий уже подходил к водоёму, зная, что Советский и сам не отказался бы умыться.       Нацист подступил к небольшому обрывчику, если это вообще можно так назвать, положил рядом вещмешок и сел на колени, взглянув на своё отражение. Вода была на редкость чистая прозрачная, из-за этого было отчётливо видно дно, что резко уходило на достаточно большую для фрица глубину. Коммунист, проделав то же самое, что и Фюрер, не нашёл глубину такой уж и большой — ему вода была примерно по плечо, а может и ниже. Совсем запарившись, революционер снял шинель и положил её рядом на берег, где потом оказалась и его ушанка. Сняв фуражку сразу после большевика и крайне аккуратно оставив её чуть дальше от обрыва, Третий, не засучив рукава, набрал в ладони воды и ополоснул ей лицо пару раз. «Какие маленькие у него всё-таки ладошки», — невольно подумалось СССР, когда он сам уже умылся. В намерении встать Рейх сначала сел на корточки, но дальше почему-то просто продолжал заворожённо смотреть на блондина с совсем малость вздёрнутым, острым, ровным носиком, что был «заключён» в водной глади. У Советов внезапно появилось до жути ребяческое желание, и рассчитав всё, он уж точно не собирался себе отказывать.       — Искупнуться не хочешь? — ничего не предвещая, предложил Советский.       Нацист повернулся в сторону того всем телом, на что и надеялся коммунист. Выразив небольшую застенчивость, фриц хотел ответить, но и заикнуться не успел, как революционер с улыбкой подскочил к нему, и нарушив тонкое равновесие, столкнул с небольшого обрыва спиной в озеро. Но был допущен в «плане» большевика нюанс. Потеряв бдительность и расслабившись, Советы не учёл, что Фюрер во время падения ухватится за него, как за последний шанс не намокнуть, и случайно утянет за собой. Бултых! — и две фигуры прижатые друг к другу, из-за страха Рейха, упали в водоём, обмениваясь взглядами в последний раз перед полным погружением в воду.       Так спокойно и так тревожно одновременно. Сердце интенсивно качает кровь, Третий отчётливо это слышал, в отличии от всех остальных звуков. Хотелось растянуть момент на большее время, чем какие-то ничтожные секунды. Нацист видел, любовался чужим несколько изумлённым, но каменным, как и собственное, лицом. «Смотри на меня. Смотри в мои глаза. Наши тела так близко. Хочу так чаще», — едва слышно прозвучало в голове немца. Он, будто находился в невесомости, забылся. Они оба забылись. Тишина будоражила.       Всплеск. Звуки становятся вновь слышны, и мышление возвращается в обратное русло. Вдыхая желанное для лёгких, ариец от чего-то ещё сильнее цеплялся за мускулистую грудь Советского, обтянутую мокрой гимнастёркой, обхватывая ногами чужие бёдра. Скорее всего, из-за того, что сознание полностью вернулось, а под ногами не было опоры в виде дна. Крылья сами по себе активно трепетали, распространяя беспорядочные круги по водной глади. Коммунист бережно придерживал Фюрера за спину, немного прижимая мокрую до нитки тушку к себе. Революционер и сам сухим не был, такой же, что и фриц. Им обоим нравился этот контакт, разгорячённые тела в тёплой воде касались между собой почти каждым сантиметром. Рейх, сам того не замечая, утыкался в жилистую шею большевика, сбито дыша. Хотелось больше. Хотелось расцеловать грудь и чрезмерно впалый живот, ноги. Да, так быстро, так резко.       Но воздержавшись даже от того, чтобы погладить белокурую макушку, Советы прижал Третьего немного сильнее и взял его под ноги, посадив на край берега. Нацист не начал ворчать и ругаться на коммуниста при первой возможности, сидел молча, пока крылья его вздрагивали, выдавая влечение вновь прикоснуться к Советскому. Вода беспорядочно стекала с волос, вниз по позвоночнику, бокам. Мокрая ткань облепляла каждый рельеф хрупкого тела. Революционер пытался запомнить, как выглядит ариец в данную минуту. Растерянный, смущённый, с горящими от стыда щеками, и при этом томным заманивающим выражением лица. Как же неловко признавать, что желаешь нарушить запрет и быть раздетым большевиком здесь, на берегу, да ещё и играть роль боттома, подчиняться. А ещё лучше в воде. Это наверняка приятно. Хотя, фриц и просто на суше не пробовал, да никак в принципе.       Фюрер прекрасно видел то же желание прикосновений в чужих глазах. Совсем немного раздвинув ноги, как бы предлагая зайти за рамки, и отведя взгляд, Рейх покраснел ещё больше, не осмеливаясь смотреть на Советов. Для него Третий сейчас был картинкой с обложки глянцевого журнала, в котором контент далеко не предназначенный детям. Приятное потягивание внизу живота послужило для Советского предупреждающим «звоночком», из-за чего он, выкинув все неприличные мысли из головы, взобрался на берег.       — Так, нужно высушить вещи хоть немного, поэтому остаёмся здесь, ночевать тоже тут будем. Я думаю, ты не откажешься от отдыха, — коммунист украдкой покосился на фрица, подобрав свой и чужой вещмешок, ушанку с шинелью и отходя на несколько шагов к небольшой полянке.       Фюрер мигом соединил ноги, словно их туго связали, притянул к себе, обхватывая руками и утыкаясь в колени. «Я же всё делал, как надо! Что не так?», — нацист взрывался от смущения, которое испытывал на себе, кажется, сильнее всего. «Я ненормальный, если мне показалось, что СССР смотрел на меня… так странно. Ух, и что со мной вообще творится, если я начал думать о вещах, которые явно меня никогда не касались?!» — заключил Рейх, делая из крыльев что-то по типу кокона и закрываясь в нём с головой.       Не находилось другого способа высушить вещи в берёзовой роще помимо того, как просто сильно выжать и положить на солнышко, которое, к слову, уже пропадает. Хорошего результата не будет, но уж точно лучше, чем ничего. А, нет, всё-таки был вариант эффективней. На глаза революционера попалось несколько веток, которые были ниже остальных. Он дотягивался до всех без исключения, поэтому можно повесить одежду на них. Чтож, и было бы неплохо развести костёр этой ночью, чтобы не закоченеть, ведь единственное, что могло согреть большевика — шинель, а Третьего — его крылья, и то можно не считать, потому что они мокрые и высохнут не скоро.       Близился вечер. Пока нацист сидел у берега, не решаясь подойти к Советам, он положил все вещи подле одной из берёз. Температура, к счастью, так и не снижалась, а если и так, то Советский совсем того не замечал. Сняв с себя гимнастёрку и выжав, отряхнув, коммунист повесил её на ветку.       — Рейх, иди сюда! Сейчас вещи твои повесим, чтобы сушились, — крикнул коммунист, глядя в сторону того места, где по прежнему находился немец.       Поляна находилась неподалёку от озера, так что слышно всё было прекрасно. Фрица нисколько не озадачило то, как будут сушиться вещи, обеспокоило лишь то, что для этого непременно надо полностью обнажиться, конечно, оставив на себе нижнее бельё. Не забыв захватить с собой фуражку, Фюрер быстрой, но скованной поступью подошёл к революционеру, и щёки его снова густо зарделись. Одно дело — видеть торс большевика под тканью, а другое — невольно начать пялиться на него, изучая взглядом каждый шрам.       — Чего стоим? Раздевайся, — повелел Советы, вовсе не стесняясь показывать своё тело даже после, недавно произошедего, случая.       Однако, он легко догадался, что «дамочку» лучше не смущать и добавил:       — А я пока схожу за ветками для костра, потом с твоими вещами разберусь, — для Советского проблема была лишь в том, что ариец не дотягивался до их импровизированных сушилок, и то совсем небольшая.       Раз пятьдесят успел вдолбить себе в голову коммунист, что нужно держать себя под контролем и в любом случае не терять самообладание, пока ходил по роще, собирая всё нужное для будущего костерка. Раз двадцать останавливал себя перед тем, как стукнуть себя по лбу за глупость и нелепость своего поведения за последние дни: то кричит на Рейха, то ласково прижимает к себе. И эти мучения называются любовью? Похоже, что да, ведь в любом случае революционер пытался добиться лучшего исхода, то подходя со стороны разума Третьего, то искал слабость в Крылатой любви, чтобы нацист наконец раскрылся ему. Большевик метался то в один угол, то в другой, не находя выхода.       У арийца, можно сказать, идиллия. Осознав, что впервые за долгое время он находится на приличном расстоянии от русского и не попадает в его поле зрения, Фюрер, не торопясь, снял галифе, тщательно отжав их, а-ля: «Хозяюшка». Отряхнув их, дабы хоть немного распрямились, фриц положил штаны на траву рядом с собой так же, как и ремень. Расстегнув тонкий поясок, что делал акцент на талии, Рейх оставил его рядом с ремнём. От гимнастёрки избавиться немного сложнее, потому что мешались крылья, Третий управился с этим немного позже, чем с остальными атрибутами одежды. Вскоре она лежала рядом с галифе, а немец, использовал крылья, как одеяло. Они были мокрые, и нацист, испытывая из-за этого дискомфорт, выпрямил спину и начал делать резкие взмахи. Вода частично слетела с бледно-голубых перьев, хоть те до сих пор оставались немного влажными. Успокоившись, фриц сел на землю, укрывая крыльями почти полностью обнажённое тело.       Нацист понимал, что выглядит, как человек с психическим расстройством перед Советами. Да что там говорить? И сам коммунист не лучше. Немец то заплачет, то ведёт себя, как ни в чём не бывало, а то и вовсе поддаётся магии. Внутри его разрывают эмоции, и они с новой силой сочатся из него.       Но в голове Рейха крутятся мысли не такого рода. Сейчас образ этой поясницы, торса, этих мышц всплывали в его сознании, заставляя краснеть, недовольно фырчать и думать:"Да, Крылатая любовь должна действовать сильно, но, чёрт возьми, не настолько же! Пока хуже не стало, нужно…» А дальше полёт мыслей Третьего прервался приходом Советского. Тогда он, похоже, оставил нациста в одиночестве, не заставив собирать топливо для костра вместе с ним, в качестве извинения за проказу. Машинально немец немного сжался и плотнее «закутался» в крылья, что малость рассмешило революционера.       Поздний вечер. Медленно темнеет. Слышится треск костра, усердно чирикают птички, не желая ложиться спать. А вот Фюрер с удовольствием заснул после такого насыщенного дня.