Не та пуля

      Рейх раскрыл рот, как рыба на суше, потом вновь закрыв его, и вскоре окликая Советов. Всё идёт правильно и неправильно одновременно. Невозможно исполнять прихоти своей души всегда, нужно следовать только за трезвым рассудком, он приведёт к тому что нужно! Да! Да, так и есть!.. Нет...       Советский резко повернул голову и столкнулся с нацистом взглядами, как назло:       — Я думаю, нам стоит отойти в более безлюдное место. Информация, которую ты расскажешь, не для лишних ушей, — он, словно обжёгшись очередным зрительным контактом с глазами Третьего, поспешил отвернуться от него.       Быстро. Всё слишком быстро происходит. Отпечатывается в памяти отдельными кадрами, как фрагменты фильма, понравившиеся или растрогавшие слишком сильно. Фриц не знает, наслаждаться ему или стараться отстраниться от личности, любимой им. Но ведь любимой только сейчас, магия развеется. Но это чувство слишком сильное. В воображении всплывают новые кадры: вот СССР стоит у деревянной стены ларька, покинутого хозяином, уставившись на свои сапоги и больше никуда не смотря, как памятник; вот и сам Фюрер стоит напротив него по стойке «смирно» и боясь сделать лишнее движение, так же уставившись, только на колбу в своих руках, думая, верное ли решение примет сейчас; а вот эта самая колба разбивается о старую стену, в приливе эмоций кинутая арийцем. Сбылись все кадры, кроме последнего. Они разрывались по швам внутри себя, разрывая контакт друг с другом и с прочной уверенностью думая: это, чёрт возьми, правильно! «Между нами ничего не должно быть...»       — Может, я лучше сначала выпью, а потом скажу? Подействует как раз через пять минут, — «Так мне станет легче, да?»       От коммуниста «Угу», слабый кивок и никаких возражений, никаких слов. Это только больше напрягало, делало Рейха нервным. Дрожащими руками он открывает, и то не с первого раза, ёмкость, в которой плещется прозрачная жидкость голубого цвета, что излучала от себя очень слабый свет. «Смятение, тревога, страх потери: стоит просто влить в себя эту хрень, и всё пройдёт!» — но было такое ощущение, что нет. Что станет только хуже. Однако, в ту же секунду, когда в голове Третьего зародились те мысли, он припал губами к узкому горлышку колбы, опустошив её. Так называемая, точка невозврата пройдена, когда на языке остался лёгкий голубой налёт, жгущий его своей горечью. Через какие-то секунды мир вокруг представлялся нацисту в виде месива из тёмных красок. Среди них силуэтом отличался СССР. Вроде такой же серый, а взгляд приковывал, хотя эффект должен быть обратный. Чтобы хотелось отвести взгляд. «Слишком многого я требую от первой минуты», — фриц вынужден опереться о стену так же, как революционер. Вышло сделать это весьма неловко: голова кружилась. «Такое быстрое действие! Пх, удивительно. Выходит, что все остальные четыре минуты я, похоже, останусь в этом состоянии», — заключил Фюрер, хотя вскоре его заставили начать. Начать рассказ о том, правда ли то, что спровоцировал он всё сам.       — Да, — чего и стоило ожидать: ложь. — В этом замешан, конечно, не только я. Правитель взял на себя «основной груз», а начал войну я, — «я» выделялось эгоистичной окраской, будто говоря: «Это мне, мне всё лучшее, вся честь и слава!» Но брал на себя ариец вину.       Рейх плывёт, запутывается в собственной лжи, и она кажется ему бредом, в который поверить нельзя. Фриц заблудился в лесу, высаженном им самим же.       — Врёшь, — большевику не «нельзя» поверить в бред, сказанный Третьим: ему не хочется.       До последнего ему хочется держаться своих чувств и не отпускать нациста, прижать его к себе сильно-сильно, обнимать, греть. А не поддаваться чужому вранью специально, чтобы покинуть. Хочется поддаться эгоистичному желанию удержать любимого рядом с собой любой ценой. Да хоть насильно. Но это не счастье, когда один пытается вырваться из крепкой хватки. Самому революционеру будет хуже от этого.       Знакомый до колющей боли в груди баритон слышится на удивление слишком близко. «Наверное мерещится...» Нет, не мерещится, ведь в то время, как фриц всегда холодный, горячее дыхание большевика обжигает «ледяную» кожу на шее. Страшно.       — Перестань меня мучать. Скажи мне правду хоть раз. На прощанье, — Советы не понимает себя, когда говорит это, потому что обязан был выслушать ложь и покорно уйти.       Противно саднило в горле — это душила совесть и странное желание, которое должно пропасть через минуты две. «Насколько мне снесло крышу, если мне кажется его дыхание?» — Фюрер готов был слёзно просить, чтобы «минуты две» прошли быстрее: коммунист непоколебимо стоял напротив, ближе, но не наклонялся к Рейху, стоял прямо. Тогда и правда мерещилось.       — Не молчи. Скажи хоть что-нибудь, — обречённо произносит революционер, глядя на хрупкую фигуру. «Ты ведь опираешься на стену, чтобы не упасть и разбиться? Хрустальный...»       «Голос. Твой голос. Говори больше. Говори громче. Прошу, хочу слышать тебя дольше, только не прекращай говорить! — Третий издал что-то похожее на всхлип, стыдливо опустив взгляд вниз, как загнанный зверь, — я сошёл с ума, если думаю о таком». Но желания такие, как правило — наркотик. Без него — ломка и стресс.       Меньше минуты осталось. Тридцать секунд, двадцать девять, двадцать восемь...       Отчаяние. Ничего не помогло. Последнюю опору убрали из-под ног, последнюю надежду. Любовь... противно слышать, а как противно чувствовать. Она, злорадствуя, разрасталась внутри и колола шипами. Зато лозы на руках ослабевали. Это сбивало с толку больше всего.       — Почему?! Почему этот грёбаный антидот не сработал?! Я надеялся.. надеялся избавиться уже наконец-то... но...но... — нацист, не сдерживаясь, начал откровенно реветь, кажется, вымещая всю обиду за всю жизнь. — Ненавижу! — воскликнул тот, одним резким движением прильнув к большевику и вцепившись мёртвой хваткой в ткань его одежды.       «Этот запах, — фриц глубоко вдохнул, утыкаясь носом в чужую грудь, — тепло твоего тела. Почему я не хочу лишаться этого, если должен? Безумец, наивный дурак...», — Фюрер по-настоящему любил. Любил Советов. Так велело ему собственное сердце, а не магия. И от этого было горько.       Советский нахмурил свои густые брови (Отсылка для одного хорошего человека), слыша всхлипы и срывающийся голос. Всё-таки он не мог устоять, когда обычная человеческая жалость разрослась в нём до огромных масштабов, принося боль, когда приходилось игнорировать чужие объятия.       Кажется, коммунист отдавал всю свою простодушную нежность, охватывая тонкую талию арийца и прижимая к себе, сдерживаясь, чтобы собственнически не прижать «хрустальное» тело к своему.       — Не плачь, всё будет хорошо, уверен, — по-детски наивная фраза, зато с каким трудом революционер сдерживает порыв остальных.       Рейху становится до бесконечности хорошо, когда сильные руки смыкаются на его талии и жутко бережно притягивают. Когда с чужих уст срываются невероятно значимые для обоих слова.       Порыв хаотичных действий, неосознанно сказанного накрывают истерзавшуюся русскую душу, и большевик резко наклонятся к заплаканному лицу, нежно проводя ладонями по скулам:       — Люблю тебя! Люблю! Слышишь!? — он восклицает об этом, страстно шепча и глядя в чужие растерянные «глаза-стекляшки». — Не понимаешь?! Перевести? — добро и с горькой усмешкой тараторит Советы, когда одна рука медленно опускается, оглаживая бледную до безобразия щеку и стирая большим пальцем слезу, катившуюся к уголку губ, и начинает на немецком. — ich liebe dich! — вновь грустный, будто просвящённый, пустой взгляд, — Verstehe(Понимаешь)?!       И тогда сладко целует в губы. Так сладко, что у любого бы сердце свело. Не важно, от отвращения или наоборот. Новым потоком брызнули слёзы, но уже от счастья, которое скрыть нельзя. Это горечь за наказание через секунду сменялось на счастье за вознаграждение.       Фюрер по-настоящему любил. Любил Советов. Так велело ему собственное сердце, а не магия. И от этого было неприлично хорошо.