Диссидент

Они с упоением предаются удовольствиям. Древние кейифайи Харумбы, ведущие свои родословные от самого Начала, некоторые из них помнят этот самый миг возникновения Мира, потому что появились одновременно с ним. Они созидают свой зачарованный город — волшебное, чудное место на берегу моря, укрытое от напастей всеми известными им защитными заклинаниями. Они заботятся о его жителях — «детях малых», которым запрещено, да и невозможно, пересекать городскую черту. Но поиск и получение удовольствий, наслаждений телесных и духовных и даже просто сладкое ничегонеделанье всегда было и остаётся средоточием их мировоззрения, любимейшим занятием, которому они могли бы посвятить свою почти вечную жизнь без остатка. Достойный представитель своей расы, Горда Ойян Цан Марай расслабленно лежит на верхней площадке башенки, любуется тёплым небом над головой, не пытаясь скрыть лёгкую улыбку, потому что не от кого, и ловит раскрытой ладонью лёгкий ветер, пропуская его между пальцами, будто расчёсывает. Для него существует только сейчас, и это «сейчас» он стремится запомнить, с наслаждением впитывая в себя всё, что видит и осязает. Он не устаёт следить за переливами небесного розовато-оранжевого цвета, смешанного с причудливым многоцветьем полупрозрачного купола Харумбы. Его восхищает непостоянство оттенков, их плавные волнистые узоры — он сам такой же. Текучий и изменчивый. Но вот Горда Ойян Цан Марай зажмуривается на секунду, наморщив ещё и лоб, и когда снова открывает глаза, то уже не смотрит вверх, а весь подбирается и садится, одновременно отползая подальше от края площадки и обхватывая руками подтянутые к груди колени. Ещё никого не видно, но он уже чувствует, что по витой башенной лестнице поднимается Аккен Гара. Он узнаёт своего старшего друга, иногда наставника и частенько любовника по особенной мурлыкающей вибрации, которая всегда отдаётся в его теле трепетной дрожью. Но сейчас это сладкое ощущение изрядно портит что-то ещё, и он даже догадывается, что. Догадывается, что его уединение нарушают вон из-за тех людей, которые очень скоро посадят свой Пузырь Буурахри на берегу, неподалёку от города. — Скажи, иллелийен[1], ты из принципа игнорируешь здравый смысл или у тебя к нему личная неприязнь? — мягко, но без улыбки интересуется здоровяк в ярко-зелёной мантии и опускается на колени рядом с задумавшимся Гордой Ойяном Цан Мараем. Отсюда, с одной из башенок на северной окраине Харумбы, вновь прибывающие видны, как на ладони. И сейчас оба кейифайя, старший и младший, с интересом наблюдают, как на побережье, просматривающемся до самого горизонта, неловко приземляется куманский летательный аппарат, дном гондолы врываясь в песок на дюжину пальцев. Горда Ойян немного расслабляется, отпуская колени, и, наконец, распахивает точно такую же, как у друга, мантию, в которую было завернулся по самый подбородок при его приближении. Гладкая зелёная ткань неуловимо скользит по плечам, и пышные вьющиеся волосы, длинным плащом ниспадающие по ровной спине, скрывают её почти полностью. Потревоженный кейифай нехотя отводит взгляд от косо замершего в песке Пузыря и недовольно бубнит: — Я же знаю, что ты всегда меня найдёшь, где бы я ни спрятался, Аккен Гара Цан Тебел. — А ты прятался? От меня? — Невыносимо быть внизу, когда в Харумбу прибывают гости, подобные этому. Он издаёт оглушительный мерзкий скрип. — Снова о защите не позаботился, — даже не спрашивает — утверждает вновь пришедший, добавляя в голос наставительных ноток. Он имеет на это право — он гораздо старше, на несколько тысяч лет. Для него важно быть уверенным в благополучии Горды Ойяна. Поэтому Аккен Гара плавно перемещается за спину ворчуну, кладёт ладони на плечи и прижимается губами к его макушке. Глубоко вдохнув, он на одном долгом выдохе раз за разом поёт одно и то же сочетание звуков, передавая вибрации, зародившиеся в его животе, груди и горле, другу. Горда Ойян сидит, замерев, и не открывает глаз, пока не чувствует, как лёгкий тёплый кокон щита полностью окружает его голову. — Я позаботился. Но, может, мне просто нравится, что это делаешь ещё и ты, — наконец возражает он, хватая руку друга и не спеша отпускать его от себя. — Хочешь? У меня ещё много, — спрашивает и выуживает из набедренной сумочки крохотный тканый свёрточек, оказавшийся конфетой йямми[2] в блестящей обёртке из короткого отрезка цветастой ленты. Аккен Гара строго молчит, зная, что этому легкомысленному кейифайю нравится иногда дразнить его. Не дождавшись ответа, Горда Ойян Цан Марай кладёт лакомство себе в рот и снова обращает внимание на вновь прибывших: — Откуда этот старик? С Хонхоны? Говорят — какой-то колдун, которого там все ненавидят? — Да. Нуфлин Мони Мах, — подтверждает Аккен Гара, осторожно берёт ладонь собеседника, нежно ласкает ложбинку между большим и указательным пальцами и целует её. — Был Великим Магистром Ордена Семилистника — последнего, оставшегося у них после войны. Теперь он — наша общая забота. Общая — значит и твоя тоже, Горда Ойян. Станет он демонстрировать взбалмошный характер или топить окружающих в токсичных разливах желчи, мы будем кормить его с ложечки, если он того пожелает, — затем недолго молчит и быстро добавляет, легонько хлопнув собеседника по плечу: — К тому же череда семьи Абуан Найя закончится только через три дня. Сказав это, Аккен Гара снова льнёт к спине собеседника, перекидывает мягкие длинные волосы тому на грудь, и прижимает колени к его бёдрам. Обнимает его за плечи, словно желая подбодрить, но не удерживается и властно запускает тонкие пальцы за свободный складчатый ворот бледно-зелёной туники. — А кто с ним — тот человек, который провожает сюда этого всеобщего нелюбимца? — севшим голосом спрашивает Горда Ойян, не спуская заинтересованный взгляд с двух маленьких фигурок внизу. Те уже направляются к воротам Харумбы, медленно удаляясь от Пузыря Буурахри. Хранителей Встречающих Новых Гостей, которые выходят из города, чтобы принять с рук на руки дряхлого, плачевно выглядевшего старика, Горда Ойян знает очень хорошо: семьи многих из них жили по соседству с его собственной, Абуан Найя, поэтому свои самые первые опыты в чувственном познании окружающего мира и существ, его населяющих, он получал именно с ними. — А это, кажется, всеобщий любимец, выражаясь твоими словами, — тоже вглядевшись в происходящее далеко внизу, нехотя отвечает Аккен Гара, несильно, но настойчиво сжимая и поглаживая грудь друга, словно говоря: ну отреагируй, хоть как-нибудь отзовись на мою ласку, каменный ты монстр. — Какая гремучая смесь опаски, удивления и упрямства! Только бы чуть-чуть потише... Что стоит этим чокнутым колдунам научиться держать себя в руках? — досадливо морщит нос Горда Ойян, но внезапно удовлетворённо мурлычет от особенно приятного прикосновения старшего партнёра и говорит: — Ты настойчив. К чему бы? Уж не думаешь ли ты, что кто-то из них... — Всего лишь пытаюсь расшевелить, — поспешно перебивает Аккен Гара. — Иллелийен, ты всегда кажешься слишком холодным, даже на фоне своей семьи. — Это ты ещё не общался близко с моим прадедом! Тяжелее Гомулая Тар Оган Найи, пожалуй, только вот этот мальчик, доставивший сюда старого колдуна! — горячо возражает кейифай и вдруг снова вспоминает о своих претензиях. — А ведь это место для таких, как мы! Если бы меня спросили, я даже за деньги не согласился бы пускать сюда чужаков. — Ты же знаешь, что это была воля Харумбы, — укоризненно качает головой Аккен Гара. — Ей лучше знать, кого она хочет принять в себя... — ...а кого — отвергнуть, — хмуро заканчивает Горда Ойян Цан Марай, легонько кивая, словно в который раз повторяет прописную истину, с которой не вполне согласен. — Мы лишь её Хранители. Мне всякий раз говорят это — а я всего лишь хочу, чтобы Харумба служила только тем, для кого и была построена. Хранитель переводит ищущий взгляд вдаль. Даль была на любой вкус: впереди и справа — море в барашках, слева — зелёные предгорья, чем дальше на юг, тем становившиеся выше, пока где-то там, где было уже не видно, не превращались в лесистые горы Суммони. Широкий песчаный пляж, ещё не высохший после отлива, огибает рощицу низкорослых деревьев со светлой, почти белой листвой — пристанище выгнанных из Харумбы смертей — и тянется так далеко, что почти теряется в голубоватой дымке. Где-то на горизонте просматривается гигантский язык мыса Мира-Дарай, защищающий Город Бессмертных от ветров Великого Средиземного моря. — Вот сейчас мне показалось, что ты собираешься покинуть Харумбу, — вдруг взволнованно говорит Аккен Гара и вытаскивает свои руки из-под одежды кейифайя, слегка оцарапывая его кожу ногтями. Иногда ему кажется, что он перестаёт понимать это стремительное существо, хотя с чего бы. И ему не нравится как само это ощущение, так и то, что он его чувствует. Редко, но всё же. — Я и так покидаю её раз в дюжину лет, — с лёгкой улыбкой, но поспешно отвечает Горда Ойян Цан Марай, вдруг вскакивает на ноги и подходит к спуску с башни. — Навсегда! Я имею в виду, навсегда, — вдогонку ему говорит Аккен Гара и направляется следом, в который раз удивляясь, как легко и стремительно его друг может лететь вниз по лестнице, едва касаясь гладких ступеней ногами. — Ты же понимаешь, что не выживешь долго без её подпитки?! — Кто сказал? — бодро отвечает тот, поднимая к нему улыбающееся лицо, и заливисто смеётся над другом, безуспешно пытающимся его догнать. — Да я же её люблю — это чудовище! Аккен Гара Цан Тебел, не говори ерунды! Я люблю Харумбу и не оставлю её! Аккен Гара неодобрительно качает головой, но через секунду уже улыбается, глядя вслед другу. Тот, стремительно сбежав от своего старшего партнёра, скрывается в направлении пограничной зоны, отделяющей Город Бессмертных от прочего мира. Там — Живые Пещеры, вход в которые находится прямо у туманной границы. Догонять Хранителя уже нет смысла: теперь, когда Горда Ойян приступил к своим текущим обязанностям Открывающего Врата, присутствие рядом с ним и этим стариком кого-то третьего будет лишним. А ещё опытный Аккен Гара Цан Тебел, уже на башне заметивший странность во вновь прибывшем госте, уверился в том, что работа с ним потребует от его протеже напряжения всех сил и умений, и самое большее, что он может для него сделать, — не мешать. Горда Ойян Цан Марай ждёт нового гостя, никак не выказывая своего нетерпения. Здесь, внутри защитного купола Харумбы, когда он примет от Хранителей Встречающих Новых Гостей дряхлого колдуна, начнётся его работа, которую он, ещё и не начав, уже хочет поскорее закончить. Он мелодично свистит, давая ориентир своим коллегам: так им будет легче выйти прямо к нему. Это было необязательно — всего лишь дань вежливости, но Горда Ойян, и так задержавшийся на башне, хочет оказать им эту услугу. Увидев Нуфлина Мони Маха вблизи, кейифай на миг теряется, но быстро берёт себя в руки, никак не выдав ни мимикой, ни жестами своего удивления. Старый угуландец, напуганный путешествием через охранный контур Харумбы, досадовал на то, что его, ослабшего и беспомощного, несут на руках, а он не привык быть беспомощным. — Я думал, — ворчит Мони Мах, не сводя глаз с лица кейифайя, — что Хранителями Харумбы становятся только мужчины. А ты — женщина, вроде бы... — Это неверно, — неохотно отвечают ему. — Ни то, ни другое. Но Открывающего Врата настораживают вовсе не заблуждения гостя, а нечто подвижное, чёрно-бурое, топорщившееся острыми пиками и иглами вокруг него. Горда Ойян Цан Марай понимает, что Встречающие едва различают эти отвратительные эманации — не их специализация — иначе не смогли бы сохранять каменные лица рядом с Мони Махом, а человек, даром, что колдун, и вовсе их не замечает. Приняв сосредоточенный вид, кейифай осторожно, с затаённой брезгливостью не прикасаясь к старику, снимает его с рук Хранителя и таким же образом, левитируя, влечёт в направлении белого здания — как ни странно, Живых Пещер. Харумба, подобно настоящей кокетке, не сразу показывается во всей красе всякому смертному, даже если он смог, сам или с чужой помощью, пересечь охранную оболочку, поэтому первое, что он обычно видит, выйдя из тумана — гладкая белая стена без единого украшения. Скучная и непреодолимая. И портал. В каком бы месте смертный ни вошёл внутрь купола, Харумба являет один вход в Пещеры, где-нибудь поблизости, чтобы не оставить даже намёка на другие варианты проникновения в город. — Куда это ты ведёшь меня, кейифай? — боязливо косясь на тёмный провал входа, спрашивает порядком раздражённый Нуфлин Мони Мах. Он считает, что с ним поступают, как минимум, неучтиво, заставляя перемещаться уже даже не на чьих-то руках, а болтаясь в воздухе. «Что они себе позволяют?! Ко мне нельзя применять колдовство!» А Горда Ойян Цан Марай действительно избегает физического контакта с ним, как с проклятым Анавуайной, и не собирается транспортировать старого брюзгу как-то иначе. Тем более, что вреда тому никакого. — Вам не миновать Пещеры, — бесстрастно отвечает Хранитель и притормаживает. — Или туда, или обратно — такой у вас выбор. Выбора у старого колдуна, конечно, нет, и Горда Ойян это знает и останавливается невольно — не хочется ему делать этого отвратительного человека бессмертным. Не хочется, и всё тут. Но в этом неволен уже он. — А деньги, конечно, возвращать и не подумаете, — ехидничает Нуфлин и придаёт лицу соответствующее выражение: убирает гримасу страха, оставляя только упрямство и недовольство. — Ладно уж, делайте, за что вам заплатили! Да побыстрее! Только они углубляются в полутёмный коридор, как Нуфлин не выдерживает и снова спрашивает, хоть видно, что с большим удовольствием он всё узнал бы каким-нибудь другим путём: — Почему — Живые Пещеры? Это же обычный коридор в обычном здании. — Ответьте на мой вопрос, — отвечает Хранитель из-за спины старика, а тот, не в силах даже голову повернуть к собеседнику, злится ещё сильнее, — тогда я отвечу на ваш. Вы что-то сотворили со своей Смертью? — Это же вы здесь, в Харумбе, возитесь с этой гадостью, а не я! Ничего я с ней не делал просто потому, что ничего и не умею. — Со Смертью, вопреки распространённому представлению, нельзя договориться. Там не с кем договариваться, потому что это — просто неразумная сила, импульс, внешний или внутренний толчок. Но ваша Смерть выглядит так, как будто ей в последний момент не дали осуществиться, как будто... — Горда Ойян Цан Марай задумывается, подбирая слово, — злится. Мне кажется, это было совсем недавно, в таком состоянии вам самостоятельно не прожить дольше нескольких дней. Да, именно, вы должны были умереть по дороге в Харумбу. Отвратительные тёмные эманации вокруг Мони Маха вдруг меняются. Кейифай, всё дальше углубляясь в Пещеру, с интересом наблюдает, как шипы, поначалу щетинившиеся вокруг колдуна, становятся на вид мягкими, будто живыми, больше похожими на заострённые чёрные щупальца. — Всё так, — нехотя признаёт бывший Великий Магистр, а ныне просто великий брюзга, — можно сказать, я обязан жизнью этому глупому наивному мальчишке, с которым сюда прилетел. Он купил мою жизнь, когда мы... — Купил? Впрочем подробности меня не интересуют, — быстро говорит Горда Ойян, почувствовав злость и насмешку старого колдуна по отношению к своему спасителю. Слушать такой рассказ ему неприятно, и Хранитель обещает себе, что завтра наутро, когда он выйдет из города, чтобы сообщить об обретённом бессмертии Мони Маха, то лучше лично пообщается с тем парнем и узнает всё от него. Покопаться в памяти человека, спасшего жизнь этому злобному старику, понять, что подвигло его на этот во всех смыслах странный поступок, — в этом удовольствии Хранитель отказать себе не мог. Он задумывается лишь на миг и не замечает, как одно из «щупалец», самое маленькое, почти незаметное, отрывается и скрывается в тёмном углу широкого прохода, которым они сейчас следуют. — А мой вопрос?! Кейифай, ответь на мой вопрос! — каркающий голос быстро выводит Горду Ойяна Цан Марая из задумчивости. — Здание, в котором мы находимся, — всего лишь толстая сплошная стена. К её строительству не имеет отношения ни один Основатель или Хранитель Харумбы, она, можно сказать, сама вырастила её вокруг себя. В ней нет ни ворот, ни проходов, ровно до того момента, когда кому-то из нас становится нужно попасть в город или выйти из него — тогда проявляется портал и прорастает пещера-коридор, идущий сквозь стену. — Но тут — целый лабиринт! Сколько мы уже свернули?! Шесть? Десять раз? — В Харумбу нет доступа смертным, — резко отвечает кейифай. — Наберитесь терпения. Врата для Смерти должны быть открыты — только поэтому мы блуждаем здесь уже так долго. Горда Ойян Цан Марай уже раскаивается в том, что завёл разговор с Нуфлином Мони Махом. Недоверчивость того и почти полная уверенность, что его обманывают, сильно мешает, прежде всего, самому старику. Это как гладить кошку против шерсти — неприятно зверюге и опасно для рук человеку. Но кейифай лишь повышает степень воздействия на подопечного и начинает читать заклинания не мысленно, а безмолвно проговаривая древние слова губами. «Это сердце. Это сознание. Этот ум. Обнажи и познай...», — повторяет Горда Ойян на древнекейифайском раз за разом, стараясь не просить слишком горячо, стремясь соблюсти баланс между убедительностью и униженной мольбой — Харумба не любит таких назойливых просьб. На красиво открытые Врата кейифай может смотреть очень долго, любуясь на потоки цветного света, льющиеся сквозь кожу человека изнутри наружу. Обычно обильнее всего «течёт» с кончиков пальцев и из макушки головы вверх, и когда человек с открытыми Вратами шевелится, длинные разноцветные лучи пересекаются друг с другом, раз за разом создавая неповторимые сочетания красок. Иногда Хранителю становится даже жалко тех, кому не посчастливилось созерцать такую красоту ни разу в жизни. Но Врата Мони Маха никак не желали открываться, словно магия этого места не могла подобрать к ним ключ. По опыту Горды Ойяна, запуститься этот долгий процесс должен был ещё несколько поворотов назад — никогда ещё Живым Пещерам не приходилось водить смертного по своим переходам так долго. Кейифай идёт за стариком молча, только губы шевелятся, и напряжённо следит за тем, что происходит впереди. А там ничего не происходит, но он всё равно ждёт, роняет короткие слова своего заклинания-просьбы — словно секунды счётом отмеряет. И потому даже раньше своего подопечного замечает неподвижное человеческое тело, распластанное на полу. Хранителю почти не нужно времени, чтобы понять что к чему. Он кидает на старика взгляд, настолько переполненный отвращением, брезгливостью и жалостью, что эти эмоции вот-вот выплеснутся, может быть даже вполне материальным потоком, и заденут дряхлого колдуна. Но допустить этого было нельзя, поэтому Горда Ойян Цан Марай берёт себя в руки и, по примеру удивлённого и обрадованного угуландца, внимательно всматривается в тело под ногами. Это был худощавый, в меру высокий молодой мужчина с взлохмаченными, перепутанными волосами, такими же серебристо-белыми, сияющими, какими иногда становятся мостовые Харумбы, когда город бывал чем-то настолько доволен, что начинал светиться. Мони Мах хихикает, смеётся, хохочет, давится смехом, вдруг выкашливает изо рта всполохи света, а тёмные щупальца Смерти, наоборот, нехотя втягиваются внутрь. Кейифай, натянув на лицо спокойствие, как маску, кидает взгляд на пробитую голову трупа, на переломанные длинные пальцы, на разорванную и окровавленную одежду, некогда имевшую восхитительный серебристый оттенок, и почти задыхается от буйного восторга старика. Тот бы, наверное, и в пляс пошёл, если бы имел достаточно сил и не болтался в воздухе. — Сдох-таки, Чиффа! Сдох, вурдалачий сын! А я пережил тебя! Пережил! — внезапно торжествующе выкрикивает бывший Великий Магистр и от переизбытка эмоций вскидывает сухие руки, а с кончиков его пальцев срываются тоненькие пока лучики света. Хранителю впервые становится противно смотреть на них. Процесс открытия Врат, наконец, пошёл, но ему всё это казалось ужасающе неправильным. «Так не должно быть. Не должно! Как может человек, чающий обрести бессмертие, радоваться чужой смерти так, что даже Врата открываются?!» Но кейифай вдруг осознаёт, что ему должно быть всё равно, и ему так и становится. Не его дело. Прежде чем отправиться дальше, Горда Ойян проводит руками вдоль тела Мони Маха, тонко перераспределяя и стабилизируя свечение. Оно ещё слабое, но уже ровное и спокойное, как пламя чистой свечи в комнате без сквозняков. — А! Прихвостень Кеттарийца тоже помер! Помер, Рыбник сумасшедший, как миленький сдох! — громко ликует Мони Мах, увидев на полу второй труп, не думая, какое впечатление производит на спутника. — Тоже мне, избранники Истинной магии, чтоб не было вам никакого посмертия! Хранитель подходит к мёртвому телу, длинному, в белой одежде — лоохи, так, кажется, угуландцы её называют — перегородившему собой узкий коридор лабиринта Пещеры и вглядывается в искажённое от предсмертной боли лицо, такое же белое, без кровиночки, как и ткань почти распустившегося тюрбана. Горда Ойян Цан Марай видит в этом человеке примесь крови своих собратьев, амфитимайев, и думает, что с большей охотой и удовольствием сделал бы бессмертным вот его, нежели злобного старика, ликующего сейчас над чужим растерзанным трупом. Но уже слишком поздно, кейифайи со всей их мудростью и знаниями воскрешать не умеют, поэтому сделать ничего нельзя, и Хранитель во второй раз приступает к манипуляциям со светом открывающихся Врат, и тот снова выравнивается и словно бы разгорается ярче прежнего. «Но однако же как трудно и долго идёт в этот раз процесс!» — думает Горда Ойян, добросовестно, хоть и с сильным нежеланием выполняя свои обязанности. Обычно хватает одного-двух воздействий, чтобы Врата полностью открылись, но Хранитель видит, что старому Мони Маху этого не достаточно. Живые Пещеры это тоже «чувствуют», поэтому не спешат выпускать их из своего запутанного лабиринта, водя по бесконечным коридорам, пока за очередным поворотом на старого угуландца не налетает какой-то парень. Мони Мах вскрикивает и рассыпается в проклятиях. Столкнувшийся с ним человек узнаёт его и тут же падает на колени, стукается лбом о пол, от чего шляпа с узкими полями смещается на затылок, и болезненно охает. — Ваше Величество Гуриг Восьмой! До чего усердно вы валяетесь в моих ногах! — хохочет Нуфлин, поддевает носком сапога королевский головной убор и отбрасывает его куда-то в тёмный угол. — Разрешаю вам ползать за мной, не поднимаясь с колен. — Я с тобой, хозяин! — раздаётся ещё один голос, из-за угла выходит второй парень в чёрной мантии с золотыми кругами и неловко опускается на колени рядом с первым. — Мёртвые Кеттариец и Рыбник и послушные мальчишка-король и выродок Тёмной Стороны! Да сегодня просто замечательный день! — восклицает бывший Великий Магистр и потирает руки. Горда Ойян Цан Марай с удивлением узнаёт в «выродке» человека, доставившего старика в Харумбу и, кажется, даже спасшего ему жизнь. Кейифай старается найти в душе колдуна хоть каплю благодарности или чего-нибудь похожего, но не находит. Зато Врата у того, наконец, распахиваются, да так, что в иных случаях Смерть через такие даже выманивать не приходится — сама выходит. Но сегодня всё не так, причём, с самого начала. Хранитель произносит формулу, позволяющую держать Врата открытыми сколь угодно долго, и с облегчением видит дверь, проявляющуюся рядом в стене. Он отворяет её и увлекает Нуфлина Мони Маха в большую залу со множеством полок в глубоких нишах. — Они так и будут там? — с искренним сожалением спрашивает старик, имея в виду оставшихся за дверью безвольных рабов и трупы врагов, подозрительно поводит взглядом и интересуется: — И где это я? Что это за горшки? Мони Мах озирается кругом, рассматривая помещение и кувшины, кои во множестве стояли на полках. Кейифай не торопится отвечать на вопросы старика, он просто хочет поскорее закончить своё дело и сбыть с рук этого неприятного человека. Неприятного, но очень упёртого — иной бы и не сподобился попасть в Харумбу, несмотря на запретительную цену, названную Старшими Хранителями. Его Смерть уже однажды выказала признаки псевдоразума, и Горда Ойян Цан Марай подозревает, что теперь, когда стало уже можно и нужно, выходить просто так она не станет. И хорошо ещё, если этот угуландский колдун с его всепоглощающей жадностью легко «отдаст» её. Хранитель Открывающий Врата подходит к Мони Маху сбоку, оставив между ним и собой расстояние не больше пары дюжин сантиметров, и протягивает руки вперёд, размещая ладони спереди и сзади Нуфлина на уровне чуть ниже его поясницы. Он чувствует, как его пальцы нагреваются, становятся сверхчуткими, чувствует, как с их кончиков как будто стекает вниз горячая жидкость и, достигая пола, лёгкой эфирной субстанцией растекается вокруг них. Читая приманивающее заклинание, больше похожее на бесконечное пропевание чередующихся звуков, Хранитель перенаправляет энергию зова в свои ладони и хмурится всё сильнее, понимая, что всё выходит так, как он и боялся — медленно и трудно. — Помогите же мне, — Горда Ойян позволяет себе упрекающую интонацию. — Я хочу избавить вас от Смерти, а вы держитесь за неё так, будто это сундук с деньгами. Нуфлин Мони Мах ничего не отвечает, только раздражённо и настороженно смотрит на руки Хранителя, замершие в воздухе, и кейифай понимает, что придётся снова увеличивать интенсивность воздействия. Он с силой прижимает горячие ладони к крестцу и низу живота старика, тот вскрикивает, но помешать не пытается, и на том спасибо. Горда Ойян Цан Марай слегка улыбается, ощущает, как к ладоням начали прилипать те самые темно-бурые щупальца, которые давеча просто торчали из человека во все стороны, и резко отводит руки от его тела, вытягивая их следом. Уже встав лицом к лицу с Нуфлином, Хранитель перехватывает «отростки» Смерти одной левой рукой, а правую ладонь перемещает выше, последовательно и так же сильно прижимая её к животу, солнечному сплетению, горлу, лбу между бровей и темени бывшего Великого Магистра. Горда Ойян с силой тянет за получившийся в итоге пучок тонких извивающихся щупалец, и Нуфлина Мони Маха слабо встряхивает, когда Смерть полностью выходит из его тела. Он начинает оседать на пол, но тут же встаёт, уже самостоятельно, без посторонней поддержки. Зрению угуландца не доступно то, что видит кейифай, поэтому он может без содрогания и даже с интересом наблюдать, как Хранитель быстро запечатывает в одном из кувшинов нечто невидимое, что он только что якобы извлёк из него. И только старику начинает казаться, что его дурят и разыгрывают глупое представление, как кувшин вдруг видоизменяется, обрастает длинными тёмными то ли чешуйками, то ли перьями и издаёт странный хриплый звук, больше всего похожий на клёкот захлебывающейся в воде птицы. — Дырку в небе надо мной! — вскрикивает Нуфлин, ошарашенно взирая на то, во что превратился кувшин. — Что это? — Теперь вы бессмертны в стенах Харумбы, — медленно и весомо произносит Хранитель и поднимает с пола «кувшин», и в самом деле оказавшийся грузной чёрной птицей, на мгновение раскрывшей и снова плотно сложившей широкие, даже на вид жёсткие крылья. — Да неужели? Птица поворачивает к Нуфлину один жуткий глаз, похожий на чёрный провал колодца, и неподвижно, но абсолютно осмысленно смотрит на него. Наслаждаясь брезгливым испугом Магистра, Горда Ойян Цан Марай решает дать старику пояснения: — Смерть, извлечённая из тела через открытые Врата, не перестаёт нуждаться в каком-то вместилище для себя. И мы предоставляем его, — кейифай взглядом указывает на одинаковые пустые кувшины, расставленные на полках. — Это специальные сосуды, изготовленные из глины, смешанной с пеплом сожжённой целиком и заживо птицы. Подходят для Смерти идеально. — Смерть оживляет ваш горшок? — Такая ирония, не правда ли? — Я так понимаю, что мне лучше не приближаться к этой твари, да? Она же может меня убить? Горда Ойян с жалостью смотрит на когда-то очень могущественного колдуна, в котором теперь магии не ощущается ни на гран и который вынужден бояться птицы, габаритами не дотягивающей даже до размеров обычной меховой кошки. — Она будет ждать вас за чертой Харумбы. Но внутри города вы неуязвимы. Впрочем, — добавляет кейифай и жестом приглашает новоиспечённого жителя Города Бессмертных к выходу из залы, — покинуть пределы защитного купола вы всё равно теперь не сможете. — Ещё один вопрос, кейифай. — Называйте меня «хранитель». — Ты не спрашиваешь, что это за люди, оставшиеся за дверью. На какой-то миг я подумал, что они настоящие... Но это ведь не так? — Видения Живых Пещер, — соглашается Горда Ойян, — всё то, что вы больше всего, тайно или явно, желали увидеть. С облегчением освободившись от Нуфлина Мони Маха, которого тут же уводят выбирать себе дом и составлять список требований к своим новым то ли хозяевам, то ли слугам, Горда Ойян возвращается за птицей, крепко хватает её за лапы и выносит за пределы Харумбы. В одиночестве путь наружу сквозь Живые Пещеры он проделывает в разы быстрее. Выпустив чёрную птицу в рощу белолистных деревьев, он удивлённо замирает на миг от ощущения неистовой свободы, которое накрывает его вдруг, полностью, до восхищённого вздоха, до распахнутых в изумлении глаз. Он осматривается внимательнее: внешний мир сильно отличается от того, в котором он привык жить. Он понимает, от чего непередаваемое чувство собственной бесконечности и безграничности такими мощными волнами накатывает на него: от вида дальнего горизонта, наступающего красно-оранжевого вечера, от ярких, не приглушённых куполом цветов, и от лёгкого прохладного ветра в спину и, неожиданно, от близости человека на берегу, в чёрном балахоне с золотыми узорами. Тот курит что-то, Хранитель не видит что, и вокруг его головы вьётся дымок, неохотно уносящийся ветром в сторону воды. Горда Ойян радуется, что не пришлось накидывать на себя Полог Отведения Взгляда, и решает тайком понаблюдать за этим удивительным парнем, чьё звучание было хоть и громким, но звонким и стройным — самое то, чтобы отвлечься от мерзкого скрипа Нуфлина Мони Маха. В тишине или рядом с другими кейифайями добиться такого же эффекта было бы труднее. Хранитель чувствует, что этот незнакомец ему очень нравится, потому и не может сейчас отвести от него глаз, потому и чувствует, как Харумба, со временем прочно прорастающая в каждого своего жителя, оживляется где-то внутри него, прислушивается и присматривается к этому человеку, задерживает дыхание и улыбается — совсем как живое существо. Хранитель жалеет только об одном — что этот странный парень всё ещё не спит, хотя уже довольно поздно. Люди, даже если они громки в бодрствующем состоянии, во сне затихают, во всех смыслах, и кейифай мог находиться рядом с такими бесконечно долго. Смотреть, вдыхать, дотрагиваться, проникать в чужой сон так, что спящий и не почувствует ничего. Ожидая, сам не зная чего, Горда Ойян вспоминает про конфеты, которые обожает за острый освежающий вкус, и выуживает одну из своего мешочка, притороченного к поясу. Ему плевать на то, что сумочки эти, в первую очередь, предназначены для ношения амулетов, облегчающих обслуживание жителей города; у его сородичей там тоже зачастую можно обнаружить не предписанное правилами содержимое: запас разнообразных снадобий на все случаи жизни, письменные принадлежности, книги, даже столовые приборы и маленькие садовые лопатки — много всего может вместиться в набедренный мешочек Хранителя Харумбы. У него, Горды Ойяна Цан Марая, — запас конфет йямми. Он с радостью угостил бы ими этого одиноко сидевшего на берегу незнакомца, но решает этого не делать — не выдавать раньше времени своего присутствия. Вот если тот сам обернётся — так и быть, кейифай не станет скрываться и, пожалуй, даже заговорит первым. Но не раньше. Уж лучше вдоволь насладиться этим потрясающим свободолюбием, которое тот распространяет вокруг себя и, похоже, не замечает этого. Горда Ойян присаживается на ближайшую кочку, заросшую мягкой травой, водружает свой мешочек себе на колени и весь отдаётся приятным ощущениям, всем и сразу: сладостям, виду и звукам. И прямо сейчас. Он сам не замечает, как кончаются конфеты, но это не сильно расстраивает его: всегда можно пополнить запас — у тройняшек Виджай, Ханвэй или Цхай. Они умеют изготавливать йямми лучше всех. Примечания: [1] Обращение, принятое среди Хранителей Харумбы, которое они используют по отношению к близким людям, с которыми состоят в интимных отношениях. [2] Название распространённых на севере Уандука (в Суммони, Харумбе и Куманском Халифате) конфет, а также продукта, из которого они изготавливаются, насыщенного коричневого цвета, по вкусу напоминающего шоколад, но слабо острого, как чёрный перец, и с сильным освежающим послевкусием.