Диссидент

Если прямо спросить случайного Хранителя Города Бессмертных, почему Харумба названа Харумбой, едва ли он ответит прямо и искренне. Не потому, что не знает или забыл, а потому, что всё, связанное с зачарованным городом, даже малозначимое или давно утратившее актуальность, держится в секрете. Строжайшем. Единственное, что остаётся постороннему, это представлять и придумывать обоснования самому да перекатывать на языке отдающее хрустящей сладостью слово «харумба». Кейифайи-Хранители — сладкоежки почти такие же, как кумонцы, и если бы кто-то не из их числа сподобился побывать в их городе и выйти обратно, то поведал бы, — разумеется, по большому секрету, — что те весьма преуспевают в создании совершенно особенных сладостей: пикантных, острых, жгучих — таких, каких не встретишь даже в Куманском Халифате. Лучшими кондитерами Харумбы, умеющими усовершенствовать даже опробованные веками рецепты сладостей, считаются представители семейства Фааху Айдо — Виджай Ласкари, Ханвэй Това и Цхай Валлер. И в этот поздний вечер, вдоволь насмотревшись на спину незнакомца, прилетевшего с Хонхоны на Пузыре Буурахри, и вернувшись под надёжный купол города, Горда Ойян Цан Марай направляется к ним ради их непревзойдённых йямми, завёрнутых в цветастые лоскутки ткани. Конечно, кейифай как всегда рассчитывает только пополнить свои запасы любимых конфет, но получает немного больше. Тоже как всегда. Он и сам порой удивляется, почему так нравится этим трём сёстрам. — Нет, ну ты посмотри! Вся партия насмарку! — сокрушённо восклицает одна из Фааху Айдо, придирчиво рассматривая большую круглую дощечку. В этот раз поместилось на ней ровно сто тридцать три коричневых цилиндрика — будущие йямми — и все до единого бракованные. — Сердцевина должна быть закрыта! Закрыта, а не напоказ! — Ты чего орёшь, Цхай? — живо откликается другая сестра, старшая среди них, заглядывая в их общий рабочий зал из соседнего помещения. — Ты же знаешь, что радужный сироп от громких звуков плохо застывает. — Это же не кличка — «Цхай»! — резко отвечает первая, раздражённо откидывая со лба выбившийся из причёски светлый локон. — Зови меня хотя бы «Цхай Валлер», сколько раз тебе говорить! — Прости, Виджай, Цхай Валлер не орёт, — примирительно говорит Ханвэй и приобнимает младшую сестру за плечи, — Цхай Валлер печальна из-за преждевременной кончины йямми. Нам нужно выйти! Оставшаяся в рабочей зале Виджай пожимает плечами, подходит к причине почти состоявшегося скандала и присматривается к потенциально несостоявшимся конфетам. Осторожно, на один зубок, пробует одну и тут же выносит вердикт: совершенно негодные. Собственно, нюансами вкуса, которые улавливает её язык, можно было бы пренебречь и сбыть эти сладости, ну, например, людям, которые живут в Харумбе, — всё равно ничего особо не заметят, не кейифайи ведь. Но именно благодаря вниманию к таким мелочам их троица считается лучшей в своём деле, а репутацией они дорожат. Даже до крика, как выяснилось. — Ты с какой-то целью смотришь на них так пристально, — слышится в кондитерской посторонний голос, и Виджай оглядывается, — или просто так? У входной двери стоит Горда Ойян и улыбается, указывая взглядом на дощечку с конфетами. — Пытаюсь вспомнить, есть ли у меня враги, которых можно ими угостить, — отвечает Виджай и пристально вглядывается в лицо гостя и улыбается немного грустно. — Ты наконец-то определился? — Определился с чем? — не понял Хранитель. — Хочу ли я йямми? — Твоё лицо снова стало женским, — поясняет Виджай Ласкари и для наглядности обводит указательным пальцем своё. Горда Ойян досадливо морщится, сосредотачивается и тут же исправляет недоразумение — он снова выглядит, как мужчина. Вот только он не знает, когда его тело снова преподнесёт ему сюрприз вроде этого. Кейифай не имеет ничего против того, чтобы казаться женщиной, но хочет хоть немного контролировать свой внешний вид. К сожалению, пока это удаётся ему не в полной мере. Он уверен, что это происходит только из-за того, что он слишком молод, но его соплеменники видят причины спонтанных метаморфоз гораздо глубже, в свойствах личности, о которых даже сама эта личность порой не догадывается. Как обычно, размышления на эту тему быстро утомляют его. Хранитель быстро подходит ближе к забракованным конфетам и со словами «япопробуютыжнепротив» хватает одну и кладёт её в рот, не обращая внимания на Виджай, предупреждающе взмахнувшую рукой. — М-м, почти получились, — говорит он и даже облизывается, чем вызывает у кондитерши неподдельное изумление. — Немного слишком остро и без привычного холодка. — Если бы это было так, это бы ещё ничего. Если бы, конечно, оно так и было, — качает головой Виджай и с улыбкой уводит из-под загребущих рук Горды Ойяна поднос с неудавшимися йямми. — Но так как это не так, так оно и не этак. Такова логика вещей. — Ты это о чём, Виджай? — спрашивает кейифай и внимательно смотрит на высокую, исключительно красивую женщину (впрочем, все Хранители Харумбы всех полов и возрастов красивы не только по человеческим, но и по своим собственным меркам), которой — он знает это точно — больше лет, чем ему, ровно в два раза. — Как ты проверишь реакцию кого-либо на прикосновение? — Прикоснусь. Виджай кивает и тут же, без предупреждения тыкает Хранителя пальцем в правое плечо. Несильно, но Горда Ойян Цан Марай охает и, схватившись за свою руку, непонимающе смотрит на неё. А потом переводит взгляд на женщину. — Вот видишь, — сочувственно говорит она. — Если бы ты не торопился и спросил меня, я бы тебе сказала, что в процессе изготовления этих йямми была допущена ошибка, от чего они стали слишком остры и потеряли освежающий вкус. Нам их есть не следует... — «Нам» — это... — Да, кейифайям, — кивает Виджай. — Сам видишь, гиперчувствительность к обычным касаниям и... Ты как, поднять-то руку можешь? — Нет, — сокрушённо говорит Горда Ойян после неудачной попытки коснуться головы «травмированной» рукой. — И ригидность мышц в месте прикосновения — как я и предполагала. — Что вы в них добавляете? — Мы с сёстрами не разглашаем секретные ингредиенты своих рецептов, — твёрдо говорит Ханвэй, входя в комнату, но, увидев и узнав Горду Ойяна, расплывается в приветливой улыбке и подходит к нему, чтобы обнять. Он отшатывается было, но не так быстро, как нужно, и оказывается в её дружеских объятиях. — Ханвэй, нет! — поспешно говорит Виджай Ласкари, но поздно: Хранитель уже корчится на полу от очень, очень неприятных ощущений и имеет самый что ни на есть вид человека, на которого наступил куфаг. — И что ты там делаешь? — интересуется Ханвэй Това, искренне не понимающая, с чего это любимый гость вдруг свалился на пол от её объятий. — Лежу, как видишь, — глухо отзывается Горда Ойян. — Неужели удобно — лицом в ворс ковра? — Очень неудобно. Очень плохо. Чувствую себя ничтожнейшим из ворсов. — Вставай скорее! — восклицает Виджай, растерянно и виновато заглядывая Хранителю в глаза. — Если можешь, вставай сам, тут мы тебе не помощники. А если ты доберёшься до нашей с сестрёнками спальни как можно скорее, то мы обязательно всё вернём, как было. Горда Ойян Цан Марай пытается встать на ноги, почти лишённый возможности сделать полноценный вдох и не пользуясь правой рукой, и с третьей попытки ему это даже удаётся. Он чувствует, как плохо гнётся, точнее, разгибается, спина, как болит неловко вывернутое при подъёме левое плечо, и не выдерживает: — Простите мне мой непочтительный тон, милые дамы, но... больно-то как! Что вы со мной сделали, старые вы ведьмы?! — Пфф, тоже мне — дам нашёл! — усмехнулась Цхай, заглянув в комнату на шум. — То есть на «ведьму» ты не обиделась? — Не надо совать в рот то, что не просили, — назидательно, но мягко говорит Виджай и, проследив, чтобы Хранитель не упал где-нибудь по пути в спальню, добавила: — Ложись-ка посередине, вот здесь. Горда Ойян, не смотря ни на что, не имеет причин не доверять сёстрам, послушно заползает на широкую, очень низкую, почти на уровне пола, кровать и неловко плюхается на неё как раз в центре. — Что у вас спальня общая, я понял. Но и кровать — тоже, что ли? — Мы спим вместе, — рассмеялась Ханвэй. — Всегда. Лечь-потянуться-расслабиться — привычная последовательность действий, условный рефлекс, но второй и третий пункты сейчас Хранитель проделать просто не может, поэтому чувствует себя некомфортно в той же мере, как если бы был вдруг изгнан из Харумбы без права возвращения. — Что ты имела в виду, Цхай Валлер? — спрашивает он, желая отвлечься от переживаний. — «Тоже мне — дам нашёл», — ты сказала. — Да какие мы тебе дамы?! — тут же взвилась младшая из тройняшек. — Она ничего такого не имела в виду! — быстро перебивает сестру Ханвэй, принимая на себя привычную роль примирительницы, и тяжело смотрит на неё, посылая ей такие выразительные сигналы заткнуться, что та сразу притихает. — Мы всем довольны, правда. Это ведь так, Цхай? «Так», — вроде бы слышит в ответ Горда Ойян, но точно не уверен, потому что его на миг вдруг накрывает чем-то вроде невидимого покрывала, приглушившего почти все звуки. Он поворачивает голову и слышит, как Виджай командует: — Заклинание отождествления применим вместе с техникой глубокого расслабления. За дело, сестрёнки! И Горду Ойяна ещё дважды накрывает таким же «одеялом», как давеча, и он вспоминает, что вообще-то подобные ощущения ему уже знакомы. Аккен Гара пару раз применял это заклинание к нему когда-то давно, когда они ещё только начинали свои отношения. Очень скоро между ними установилось полное взаимопонимание, и подпорки в виде того же отождествления стали не нужны. Глубокое расслабление Виджай, Ханвэй и Цхай, по традиции, начинают с собственных ног, пробираясь всё выше. Сначала они представляют, что вдыхают и выдыхают воздух пальцами, затем — стопами, икрами, поднимая волну «дыхания» всё выше, прогоняя её по всему телу. Они тонко чувствуют друг друга и «работают» так слаженно, что расслабляются синхронно, увлекая вслед за собой и Хранителя, связанного с ними заклинанием отождествления. «Сообразила же Виджай, умница такая!» Горда Ойян чувствует, как, помимо его воли, теплеют кончики пальцев ног, икры, бёдра, пах. Когда расслабляются, наконец, задеревеневшие мышцы груди и спины, кейифай расплывается в благодарной улыбке — девочки, сами того не зная, дали ему именно то, в чём он нуждался после сегодняшнего «общения» со злобным угуландцем. Но как только Хранитель вспоминает про Мони Маха, по шее и плечам снова пробегает волна лёгкого напряжения, а со стороны Ханвэй слышится недовольное шипение: — Не знаю, о чём ты сейчас подумал, но лучше не делай так больше. Отождествление — процесс двусторонний, чтоб ты знал. «Не думать... Не думать? Нет ничего проще». «Он что, уснул?» — спрашивает какая-то из сестёр; Хранитель, разомлевший и полностью расслабленный, слышит её голос как будто издалека. «Умаялся поди сегодня, бедняга. Пусть лежит, что уж», — отвечает другая, и Горда Ойян в который раз радуется, что три сестрички питают к нему необъяснимую, с его точки зрения, слабость. Вон, и из постели своей не гонят, и даже остаться разрешили. «Остаться... Как же хорошо оставаться в полном покое...» — Ба Шумбай Иллайуни Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя! Кейифай вздрагивает и оборачивается на вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой голос, который мог принадлежать только одному единственному кейифайю — Ра Райян Кави Алиаскар Ниса Цан Куэна Абуан Найе. Тот назвал его полным именем[1], а это значит, что пришёл не как родственник (которого, впрочем, Горда Ойян почти не знает) поболтать по душам, и даже не как родоначальник семьи Абуан Найя, а как Великий Хранитель, управляющий городом и всеми его жителями. — Вы же мне снитесь, — говорит, не спрашивает, Горда Ойян, точно определяя окружающее пространство как собственный сон, благо богатый опыт позволяет сделать такие выводы. — Понимаю, почему тебя тянет к этим Фааху Айдо, — говорит Великий Хранитель, кивая, и осматривается. — Надо же, они выстроили такую защиту вокруг твоего сна, что даже мне пробиться сюда было непросто. Талантливые... — Что вы имеете в виду, говоря, что меня тянет к сёстрам? — настораживается Горда Ойян Цан Марай. — Я бы по-другому сказал: меня тянет к их конфетам. Великий Хранитель только смотрит на него чуть удивлённо и меняет тему: — Ты же сейчас Отворяющий Врата? Сколько осталось времени до смены твоей череды? — Три... нет, уже два дня. Но вы и сами прекрасно это знаете. Могу я узнать, зачем вы меня искали? Что-то с Мони Махом? — Ты всегда был проницателен. Но проблема не с Мони Махом. С Харумбой. Я не думаю, что это было умышленно, скорее — просто ошибка, недосмотр. Но в результате твоих действий пострадали Живые Пещеры. Я уверен, ты понимаешь, как важно, чтобы с ними всё было в порядке. Хранитель лишь слегка бледнеет, более никак внешне не выражая реакцию на упрёк от своего могущественного предка. — Впрочем, тебе лучше увидеть самому. Великий Хранитель, не дожидаясь ответа, создаёт вокруг себя сферу, по виду напоминающую купол Харумбы, одновременно ведёт рукой, как будто накидывает сеть на собеседника, и слегка тянет её к себе. Горду Ойяна же притягивает к нему с такой силой, что он едва удерживается на ногах, но, сообразив, что ему никто не желает зла, послушно шагает в сферу Великого Хранителя, переходя в его сон из своего. В тот же миг он обнаруживает, что они стоят на широких ступенях одной из великого множества узких изогнутых лестниц-мостов, нависающих высоко над домами. Белые и ажурные, они все вместе представляют собой разноуровневую сеть переходов, которую Хранители используют, чтобы быстро попасть в любую точку города, не плутая по улицам. Причудливая логика в основе этой системы понятна только хозяевам города, бессмертным «пленникам» же Харумбы недоступна. И если человек посмотрит вверх, то, скорее всего, увидит вовсе не кейифайя, поднимающегося по хрупкой «сахарной» лесенке, а просто яркую, светящуюся, как маленькое солнце, точку, описывающую плавную дугу над городом. Горда Ойян Цан Мара находит глазами Великого Хранителя, который стоит выше на две ступени, и немедленно переводит взгляд туда, куда смотрит тот. С их высоты взгляду открывается довольно протяжённый отрезок Живых Пещер — сплошной высокой стены, окружающей Харумбу. Горда Ойян помнит, что, насколько это сооружение безликое снаружи, настолько оно великолепно с внутренней стороны. Фигуры высоких кейифайев, ширококрылых птиц, тонконогих животных и упитанных рыб вплетаются в изящные узоры из стеблей и листьев столь искусно, что сразу их и не рассмотришь. Всё вместе к тому же находится в постоянном неторопливом движении, в бесконечном медленном танце, и уже одно это надолго приковывает взгляд к стене. А если подойдёшь ближе и всмотришься в холодную белую поверхность чуть более пристально, можешь привлечь к себе внимание «обитателей» стены. И через полдюжины минут вдруг обнаружишь, что на тебя в ответ с улыбкой смотрит любопытное остроухое лицо с хитрющими глазами, или пытается забодать какое-то диковинное животное своими пышными ветвистыми рогами, плавно переходящими в гибкие стебли, или бьёт хвостом рыбка, стараясь обрызгать тебя каплями, которые секунду назад были лепестками соседнего цветка. Но сейчас с Живыми Пещерами было что-то не то: лица изображённых на стене кейифайев беспокойны, их движения отрывисты, даже животные и птицы взволнованы так, что почти слышатся их испуганные крики и фырканье. — Что ты видишь, Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя? — Вон там, — отвечает Хранитель Открывающий Врата и указывает на самый странный участок стены. — Они все явно стремятся оказаться подальше от того места. Как будто убегают. — Верно. Там и наяву не всё в порядке. Незакрывшийся портал, — сообщает Алиаскар Ниса Цан Куэна Абуан Найя и смотрит на своего потомка так, будто ему очень интересно, что тот скажет дальше. — Но так не может быть! Только если... — Горда Ойян задумывается на миг и поворачивает к Великому Хранителю обеспокоенное лицо, — только если в лабиринте кто-то не остался. — Кто-то или что-то, да. Я надеюсь, ты понимаешь, что должен будешь исправить всё сам? Живые Пещеры нестабильны — Харумба волнуется. Я обязан её успокоить, а ты должен поторопиться. — Но должен ли иллелийен идти один? Нет. Я помогу ему, — раздаётся вдруг голос из ниоткуда, а мгновением позже во сне Великого Хранителя появляется третий кейифай, в котором Горда Ойян с непонятным раздражением узнаёт Аккен Гару. Тот встаёт лицом к лицу с Алиаксар Ниса Цан Куэной, немного загораживая его самого. — Что ж, — подумав немного посмотрев на одного и другого, говорит старший кейифай, — ты имеешь право требовать защиты его жизни и здоровья, но в данном случае этого не требуется. Я так думаю. — Вы не можете знать, — возражает Аккен Гара. — Я хочу пойти вместе с иллелийеном, для защиты ли или для помощи — неважно. — Важно, — наконец, говорит Горда Ойян и гордо поднимает голову в ответ на вопросительный взгляд друга. — Вы меня забыли спросить, нужен ли мне сопровождающий. Не нужен! И я намерен проверить Пещеры прямо сейчас, пока сплю! С этими словами он неуловимым движением сбрасывает с себя сеть чужого сна и вырывается в свой собственный, не обращая внимания на окрики озадаченных Великого Хранителя и друга-любовника. Горда Ойян Цан Марай радуется, что когда-то научился ловко и быстро уходить из нежелательного сна, и теперь с удовольствием обнаружил, что этот способ годится, и чтобы сбежать из чужого. Не утруждая себя спуском по лестнице, Хранитель мгновенно, лишь пожелав того, переносится к проблемному месту в стене, вглядывается в тут же обратившиеся к нему каменные лица и морды и буквально всей кожей чувствует, как они напуганы, как громко (если можно так сказать о тактильных ощущениях) они умоляют очистить лабиринт Пещер, чтобы портал наружу мог закрыться. Горда Ойян вдруг чувствует себя знахарем, которому нужно вылечить грязную рану. Он приближается к стене вплотную и бережно дотрагивается до неё. Белый камень во сне так же мягок и податлив, как загустевшая вода. Вот уже рука полностью погружена в стену, коже прохладно и немного щёкотно — Горда Ойян всегда так чувствует себя внутри Живых Пещер, проводя сквозь них очередного кандидата в бессмертные. Осталось только войти внутрь полностью, и перед последним шагом он слышит сзади знакомый голос Аккен Гары: — Убегать от меня у тебя в привычку входит! Иллелийен, ты не хочешь, чтобы я был с тобой? — Кажется, я так и сказал, — чуть улыбается Горда Ойян Цан Марай и исчезает в стене. Аккен Гара ещё несколько минут стоит, наблюдая, как «зарастает» листьями место входа его друга, хмурится, но попыток проникнуть следом за ним не делает. Уже внутри одного из многочисленных коридоров, куда Хранитель Открывающий Врата попадает сразу же, войдя в стену, он начинает догадываться, что же такое инородное осталось здесь, от чего ему нужно избавиться. С каждым шагом становится всё яснее, куда идти и где искать. И он идёт. Идёт, готовясь увидеть всё что угодно, и всё равно оказывается не готов, когда из-за угла вытекает по полу чёрная дымчатая субстанция, больше всего похожая на ручеёк из грязного тумана. Это было похоже на Смерть. Приблизившись к кейифайю, она слегка шипит и колышется, обращает его внимание на себя. Горда Ойян невольно отшатывается от черноты, слепо шарящей в поисках его ноги, но не уходит, пытаясь понять, как Смерть Нуфлина Мони Маха могла разорваться на части, как он, Хранитель, мог этого не заметить вовремя и позволить этому обрывку отравлять Пещеры своим токсичным присутствием. Смерть нуждается во вместилище — это Хранитель помнит твёрдо. Он произносит первые слова заклинания, «приклеивающего» Смерть к руке, и с удовольствием понимает, что оно работает даже во сне. Остаётся только придумать, как убедить лабиринт дать ему доступ в комнату с сосудами, предназначенными как раз для такой ноши, как у него — он же здесь один и никого сейчас не сопровождает. Но сгусток чёрно-бурой плотной дымки, до сих пор безвольно висевший на пальцах кейифайя, вдруг вздрагивает, подбирается, подтягивается и быстро обматывается вокруг руки, «одевая» её в некое подобие липкой уродливой перчатки. «Чтоб куфаг на тебя сел!» — вскрикивает Горда Ойян, пытаясь стряхнуть её с руки, но его усилия не приносят результата. Насколько он знал, в Харумбе никто и никогда не открывал Врата без немедленного доступа к вместилищам Смертей, поэтому сейчас ему никто не поможет, не подскажет выход и даже не узнает, что здесь случилось. Он, скорее всего, просто умрёт во сне, а наяву... «Я не умру!» — мысленно повторяет Хранитель, представляя, как по очереди прикасается свободной рукой к своим темени, лбу, горлу, груди, пупку и низу живота, быстро обновляя защитный барьер вокруг себя, «напоминая» всему своему существу, что оно бессмертно и не обязано принимать на себя чужую Смерть. Он закрывает глаза и перестаёт трясти рукой, позволяя отвратительной субстанции распространиться по ней, а затем и по всему телу, «размазываясь» по нему тонкой плёнкой. И вот Горда Ойян Цан Марай уже не чувствует вокруг себя дружественные стены, даже пол под ногами исчезает, и кажется, он вообще лежит, не в силах пошевелиться. Хранитель распахивает глаза, и это всё, что он может сделать самостоятельно — настолько всепоглощающую слабость чувствует, как будто в его теле не осталось ни капли жизненной силы. Он улавливает движение в непосредственной близости от себя и пытается посмотреть в сторону: рядом ходят люди в длинных бело-голубых одеждах с удивительными лицами, застывшими, казалось, в одном единственном выражении недоумения, растерянности и... радости. «Великий Магистр, вы катастрофически быстро теряете Искру», — говорит ему кто-то, и сразу же лицо сообщившего эту, несомненно, прискорбную весть вдруг смазывается. Вслед за ним исчезает и большая комната, в которой «лежит» Горда Ойян. Или это кейифайя стирает из неё?.. Зато он почти сразу оказывается в гондоле Пузыря Буурахри. Далеко внизу — Великое Средиземное море, высоко вверху — пылающее небо, вокруг — огненный дождь, под бешеной атакой которого дрожит и вспыхивает хрупкий летательный аппарат. Даже собственная одежда начинает тлеть, но не горит, зачарованная от огня. Зато руки, крепко вцепившиеся в подлокотники кресла, опаляет нестерпимый жар. Перед тем, как пламя вспыхивает прямо в лицо, Горда Ойян видит, как обугливается и сморщивается кожа на пальцах, чувствует, как взрывается болью всё тело. И этот парень в чёрной мантии с золотыми кругами рядом. Он смотрит на Хранителя круглыми от ужаса глазами и понимает, что тоже скоро умрёт. «Я не умру!» И видение неожиданно исчезает, не оставив после себя даже запаха гари. Горда Ойян Цан Марай судорожно вдыхает прохладный сладкий воздух, мимоходом отмечая, что его руки не только целы, но и снова могут двигаться, что, кажется, в его теле больше жизни и радости, чем он когда-либо испытывал до сих пор. Он улыбается так, как, наверное, не улыбался никогда, наслаждаясь покоем и звенящей силой, переполнившей его. — Смотрите-ка, он смеётся! — услышал Хранитель радостный голос подле себя, принадлежавший какой-то из трёх сестёр Фааху Айдо. Значит, он всё ещё в их доме. Кейифай понимает, что почему-то не узнаёт, какая именно сестра заговорила, но сразу же открывает глаза. Просыпается. — Надо же, живой, — добавляет Аккен Гара, строго сверху вниз взирая на лежащего Хранителя. — Только вот пока светиться не перестал. Иллелийен, что с тобой произошло? — Я умер. — Вот как? — буркнул его друг и сложил руки на груди, не сводя с него укоризненного взгляда. — Значит, я сейчас разговариваю с очень счастливым трупом? — Дважды умер, — невпопад ответил Горда Ойян Цан Марай, не в силах убрать улыбку с лица. — Сначала от потери Искры, а потом заживо сгорел. — А ведь вроде не безумен, — задумчиво тянет Виджай, склоняясь над ним и озабоченно вглядываясь в глаза, потом поднимается и серьёзно, но с затаённой смешинкой, смотрит на второго кейифайя. — Аккен Гара Цан Тебел, и что же ты творишь с моим любимым сладкоежкой, что он предпочитает сойти с ума и даже умереть, лишь бы сбежать от тебя? — В Живых Пещерах я нашёл обрывок Смерти. Не моей — Нуфлина Мони Маха, — поспешно, чтобы замять неудобную ситуацию, говорит Горда Ойян. — У меня не было выхода, кроме как позволить ей войти в моё тело и «убить» меня. — Ты хоть представляешь, какому риску ты себя подвергал?! Ты представляешь, что испытал я, когда отыскал тебя здесь, стонущего и кричащего во сне?! — не выдерживает возмущённый Аккен Гара, падает перед любовником на колени и с силой стискивает его плечо. — Почему ты так спокойно говоришь о своей смерти, глядя мне в лицо?! — А почему я должен говорить о ней по-другому, если я, в конце концов, остался жив? — скалясь, отвечает Горда Ойян, вырывает свою руку из пальцев друга и приподнимается, желая встать. — Ключевую роль, как мне кажется, сыграло то, что я умер именно во сне. Умер и проснулся. Живым! — Легкомысленный мальчишка! — восклицает тот, с силой опрокидывает Горду Ойяна обратно на постель и впивается поцелуем в его губы. Он никогда не смог бы сделать своему любовнику больно, но немного ограничить его, притиснуть спиной к кровати, подержать без воздуха — самое то, чтобы выпустить собственный гнев. — Если ты помнишь, у меня не было выбора, Аккен Гара! — вернув контроль над собственным ртом, говорит Горда Ойян Цан Марай. — Меня туда Великий Хранитель послал. Я же не знал, что так будет. Иллелийен, я правда живой, и не надо сверлить меня взглядом! Языком — можешь продолжать. — Ты пошёл туда один, но... ты наконец-то назвал меня «иллелийен». Я так рад этому. Хранителя ведёт от тягучего, полного обещаний шёпота Аккен Гары, на который тот переходит, как только иссякающая в сердце злость исчезает и из голоса. Он лежит смирно, привычно подчиняясь своему любовнику, не желая больше ничего доказывать, оправдываться да и что-либо говорить вообще. Ему ещё слишком хорошо после пережитой смерти и «воскрешения». Этот опыт ему ещё предстоит осмыслить и понять до конца, только, конечно, не сейчас. Определённо, не сейчас. — Кхм, уважаемые Хранители, — слышится свыше ехидный глас, Аккен Гара немного отодвигается и Горда Ойян видит над собой лицо Виджай, столь же недовольное, как и её голос, — вы не чувствуете себя странно от того, что я на вас смотрю? — Виджай, — отвечает ей Аккен Гара, — я чувствую себя странно, когда ты просто говоришь со мной, так что когда ты на меня смотришь, это словно... глазурь странности на огромном пироге странности. — Это хорошо. Но предлагаю вам обоим вспомнить, что на этой кровати обычно сплю я и мои сестрички. Боюсь, я против ваших любовных игрищ в этом месте. Примечание: [1] Так как имена Хранителей Харумбы состоят из девяти слов (семь — имена и два — фамилия), то в их среде принята простая система их сокращения: — полное (все 9): при знакомстве/представлении, а также при официальном обращении в первый раз; — длинное (4-9): при официальном обращении во второй и последующий разы; — полудлинное (4-7 или 6-9): в повседневном общении между не очень близкими людьми; — короткое (4-5): в повседневном общении между близкими и очень близкими людьми; — кратчайшее (какое-то одно имя): в повседневном общении только между очень близкими людьми или если носитель имени сам даст разрешение (или попросит) его так называть.