Диссидент

Харумбу в Мире называют по-разному: Гордом Мёртвых и Городом Бессмертных. Горда Ойян Цан Марай ещё никогда прежде так ясно не понимал, насколько тонка граница между этими двумя, в своей сути, противоположными понятиями — «смерть» и «бессмертие». Зато прямо сейчас, сидя на подоконнике, поджав под себя ноги и глядя в окно, кейифай как никогда остро осознаёт, что нет этой разницы для тех, кто изначально родился с коротеньким сроком жизни. Для не-кейифайев. Может быть, поэтому Горда Ойян всегда внутренне был против селить в Харумбе тех, для кого она не была построена изначально? Их немного, но они есть. Рано или поздно жизнь для них, даже здоровая, беззаботная, становится тюрьмой, крепкой и неразрушимой. Ведь Харумба никогда, ни на каких условиях не выпускает своих жителей. Вошёл — живи. И они живут, обласканные своими хозяевами-слугами, но грусть, смутная или явная тоска по безвозвратно ушедшему, по свободе, исчезает далеко не сразу. Она копится, сначала в них самих, а когда не остаётся места внутри, изливается наружу, отравляя, заражая, мучая печалью его, Горды Ойяна, родной Город. «Моя бедная печальная Харумба». Горда Ойян никогда не страдал от одиночества. Когда час назад ушла Цхай Валлер, просидевшая у него в гостях дольше обеих своих сестёр и заласкавшая одэкоту до почти полной потери чувствительности её хозяина, он поднимается на третий, самый верхний, этаж своего дома. Отсюда, из юго-восточных окон хорошо просматривается широкая улица, на обе стороны которой выходят помпезные фасады больших родовых резиденций Хранителей Харумбы. Но не на них смотрит сейчас Горда Ойян, а на огромный квартал из ещё более помпезных особняков, некоторые их которых не уступают в размерах дворцам халифов. Обзор на этот квартал открывался из его единственного окна, выходящего на запад. Кейифай наблюдает за бессмертными жителями этих домов, гуляющими непонятно зачем, отдыхающими неизвестно от чего. У некоторых из них он извлёк Смерть лично, и для них завтрашний обряд Обновления Купола будет первым в их жизни. Их радость в ожидании предстоящего праздника резко контрастирует с меланхоличным спокойствием, в лучшем случае, и с мрачным безразличием, в худшем, их соседей, живущих здесь уже не первую сотню лет. «Они все такими станут — безразличными и хмурыми, — думает Горда Ойян Цан Марай. — В чём тогда смысл? Почему они пожелали такой судьбы себе? Почему мы, Хранители, идём навстречу им? Почему Харумба готова мириться с ними? Потому что, когда человек, насытившись какими-то двумя-тремя тысячелетиями своей вечной жизни, начинает желать себе смерти, она даёт им её, поглощая их? Бессмысленно. Скучно и бессмысленно». Кейифай больше не хочет смотреть на суету за окном, предпраздничную возню, которую развели горожане и Хранители-Опекуны — ныне это представители его семейства Абуан Найя — и отворачивается, оглядывая большую, почти пустую комнату. Уже стемнело — он, оказывается, почти сутки сидит в своём доме. «Дом отшельника Анаквада» — так негласно называют его нынешнее жилище Хранители, по имени первого и, до некоторого времени, единственного жильца, для которого оно было когда-то построено. Никто до Горды Ойяна не хотел ни селиться здесь, ни присоединять дом к своим владениям, ни как-то по-другому использовать помещение, где этот самый Анаквад жил и откуда он однажды исчез. И только он, Горда Ойян Цан Марай, оценил воздушность бело-голубых стен, округлые элементы внешнего и внутреннего декора, особую атмосферу непраздной, вдумчивой расслабленности. Хранители говорят, что Анаквад не просто исчез, пропал, ушёл — он слился со своим домом, когда понял, что с него вечной жизни достаточно, но Горду Ойяна это не испугало тогда и не пугает до сих пор. Предполагаемое незримое присутствие бывшего хозяина не мешало и не было враждебным, кейифай всегда остро чувствовал такие вещи. «Я прекрасно помню того, кто жил здесь до тебя. Это был человек исключительного спокойствия и с идеальным внутренним ритмом, рядом с которым, однако, почему-то хотелось криком кричать даже тем из нас, кто выше всего ценит эти качества. Было в нём что-то ещё... странное, я бы даже сказал, инородное, что заставляло кейифайев сторониться его и его сторониться кейифайев и всех остальных заодно, — разговорился как-то двоюродный прадед Горды Ойяна, Кумухар Цан Марай Майова, беспутный, чрезвычайно любящий наслаждения и от их изобилия делавшийся не в меру болтливым. — Такая внешность, как у него, не встречается нигде в нашем Мире. Ты понял, да, что я сказал? Не понял? Ну, тёмная кожа с красноватым оттенком, как будто её дюжину дней обжигали на солнце, посыпая специями, волосы чёрные до синевы, лицо, как из камня высеченное, рост не уступал твоему. Вот что ты так вылупился на меня, правнучек? Людоеды энго с границы пустыни Хмиро совсем не так выглядят. Если бы ты тогда поехал вместе со мной, я бы тебе показал одного, на куманском невольничьем рынке. Или двоих. Но двоих в одну клетку не сажают. Пооткусывают друг другу пальцы — как потом их в хозяйстве использовать? Да не пальцы — энго. Без пальцев-то. Так вот, я тебе почти прямым текстом сказал: не нашего Мира уроженцем Анаквад был. А откуда я всё это знаю? Это я, я сам открыл его Врата, вот что! Наверное, я единственный был, с кем он общался хоть сколько-нибудь часто. И, вот ведь какое дело, я даже пытался соблазнить его, да ничего не вышло». Горда Ойян и сейчас хорошо помнит этот разговор со своим скандально известным родичем, как раз перед его последним путешествием, в котором тот тогда на собственном опыте познал отличия стран Куанкулех и Куанкурох, раз десять бестолково съездив с Хонхоны на Чирухту и обратно. Вспомнив почти всё, что Кумухар Цан Марай Майова рассказал об Анакваде, Горда Ойян напрягает память, зная, что что-то он всё-таки забыл. «Облако — так, он сказал, переводится «анаквад» с его родного языка», — вспоминает кейифай, оглядев свой бело-голубой дом. — Ни на одном языке нашего Мира «облако» не звучит как «анаквад», — вслух произносит Горда Ойян Цан Марай, повторив слова двоюродного прадеда, и чуть не падает с подоконника, когда почти у самого уха слышит: — Хотел бы я, чтобы так же мечтательно, как «облако», ты произносил моё имя. Кейифай, обретя устойчивое положение, вдруг замечает, что своей устойчивостью обязан плечам стоявшего рядом Аккен Гары, за которые автоматически схватился. Он резко отталкивает его и тут же мысленно даёт себе подзатыльник — не стоит так делать, если хочешь выйти из дома. Уж лучше пусть Аккен Гара думает, что у него всё идёт по плану, что Горда Ойян потихоньку смиряется с той участью, которую он для него приготовил. — У тебя грубое имя, — парирует он, добавляя в голос совсем чуть-чуть дерзости — так менее подозрительно. — Его не произнесёшь мечтательно. — А если я попрошу называть меня просто «Амиид»? Это менее грубое? — интересуется Аккен Гара, ожидая ответа, но, не получив его, вздыхает. — Пришёл проверить, как мне тут под арестом сидится? — Замечательно сидится, как я понимаю. Гостей вот принимаешь. — Сестрички Фааху Айдо приходили меня поддержать, — быстро говорит Горда Ойян, вдруг испугавшись за Виджай, Ханвэй и Цхай. — Я не уверен, что только это. Они отравили охранников, а это... — Ты знал, что с ними сделали то же самое, что и ты со мной? Ведь знал? Получается, теперь они — единственные, кто догадались навестить меня — мне ближе всех. — Я — самый близкий тебе! — приглушённо восклицает Аккен Гара, замечая, как невольно отстраняется от его рук Горда Ойян, берёт контроль над своей вспышкой, смотрит в окно и спокойно замечает: — Уже утро. — Я и не заметил, — отвечает Горда Ойян, неохотно включаясь в его игру в пустой разговор и прямо глядя в глаза бывшему любовнику. — Просидел всю ночь и наверняка ничего не ел, — привычно хмурится Аккен Гара и снова, только теперь несмело, дотрагивается до руки своего пленника. Он очень надеется, что Горда Ойян сам начнёт разговор о том, что произошло вчера, сам даст понять, как ему себя вести. Но тот не желает облегчать ему задачу: если уж сделал то, что сделал, сам придумывай теперь, как говорить о неловких моментах. — Значит я пойду и поем! — восклицает Горда Ойян Цан Марай, встряхивается весь, изящно соскакивает с подоконника и почти бежит к двери. Аккен Гара, у которого на любовника в последнее время всегда срабатывает хватательный рефлекс, резко разворачивается к нему и подаётся вслед. Громко ругается, когда, чуть не потеряв равновесия и не упав, слышит громкий возмущённый мявк одэкоты, бросившейся ему прямо под ноги. Он пытается отшвырнуть её с дороги, она полосует ему руку когтями и забивается под ближайший стол. Верное животное, однако, помочь своему хозяину не сумело: Аккен Гара хватает Горду Ойяна за запястья, грубо остановив его. — Что за зверь? — Ты ей не нравишься. Поэтому никогда не пытайся её погладить: это удастся тебе всего два раза — правой рукой и левой рукой, — презрительно улыбаясь, выпаливает Горда Ойян. Аккен Гара с силой прижимает любовника животом к стене. Обездвиженный кейифай чувствует, как второй мгновенно распаляется, прижавшись к нему сзади. — Принуждать меня входит у тебя в привычку, — тихо говорит Горда Ойян Цан Марай, прижавшись щекой к стене и боковым зрением наблюдая за растерянным лицом Аккен Гары. — Если ты сейчас позволяешь это себе, то что будет, когда Великий Хранитель заключит между нами брачный союз? — А ты согласен? — немедленно спрашивает Аккен Гара и сам же понимает, сколько глупой надежды и смешного ожидания чуда вложил в свой голос. — А что мне остаётся? — Горда Ойян Цан Марай буквально заставляет себя говорить спокойно. Ну правда, рядом с безумным по-другому и нельзя. Особенно когда этот безумный держит крепко и трётся об тебя так, что скоро искры высекать начнёт. Уже позже, занятый тщательным пережёвыванием пищи Горда Ойян Цан Марай вдруг понимает, что его бывший любовник — вполне себе вменяемый и адекватный человек, пока он сам не начинает провоцировать его, не бросает ему вызов. А потому Хранитель Не Имеющий Определённого Занятия не торопится, послушно выбирает блюда, которые доставили в его дом по заказу будущего Великого Хранителя, тщательно жуёт и неторопливо глотает. Аккен Гара с удовольствием разделяет его трапезу, буквально воспряв духом, когда хозяин дома просит его присоединиться. — Я знаю, что вышел за рамки дозволенного. Но ты должен меня понять, я не могу иначе. Я люблю тебя, — говорит, наконец, Аккен Гара, а Горде Ойяну приходится делать вид, что еда ему всё ещё приятна. — Можешь не стараться, я же вижу, что тебя не радуют мои слова. — Почему же, в таком случае, ты портишь мне аппетит? Пауза между ними полна осторожного интереса с одной стороны и прикрытой равнодушием неприязни — с другой. И повисший без ответа вопрос. — Ты чувствуешь какие-нибудь изменения в своём теле? — Нет, — в этом Горда Ойян решает не врать. — Странно, а должен бы... — бормочет Аккен Гара, смотря на того взглядом «я хочу тебя раздеть и проверить всё лично». Думает немного, проследив глазами стакан, из которого Горда Ойян только что медленно отпил. Потом снова смотрит на его лицо, встаёт и подходит к нему, медленно, как к пугливому животному, боясь, как бы тот не убежал. Горда Ойян Цан Марай заставляет себя оставаться на месте и не отстраняться, презирает сам себя за то, что ему приходится это делать. Кейифайи откровенны в своих чувствах друг к другу: если нравится — показывают, если нет — тоже не скрывают. Даже Аккен Гара в открытую говорит о том, как относится к нему. А что же он сам? — Скоро, иллелийен, скоро всё будет совсем хорошо, — шепчет старший кейифай, легонько обводит пальцем синяк на лице младшего, придвигается к нему вплотную и обнимает его напряжённые плечи. — Заметь, я не спрашиваю, отчего ты впал в немилость у Великого Хранителя. Когда мы с тобой станем по-настоящему вместе, всё это станет неважным. — Я хочу завтра увидеть Обновление Купола, — произносит Горда Ойян, не глядя в глаза, и чуть не добавляет «в последний раз», но удерживается. — Ты ведь отменишь его решение насчёт домашнего ареста? Аккен Гара удивлённо смотрит на него и молчит какое-то время. — Нарушить распоряжение Великого Хранителя? Ты правда этого хочешь, иллелийен? — Ты можешь присматривать за мной, раз уж перестал мне доверять, — горько говорит Горда Ойян Цан Марай, отстраняется и отходит к окну. — Дело не в доверии, а в нарушении приказа. Аккен Гара думает долго и обстоятельно, наблюдая за своим партнёром исподлобья. Через дюжину минут он поднимается на ноги, молча берёт его за руку и ведёт в полутёмную от бледного утреннего света спальню, не замечая одэкоту, идущую вслед за ними. «В спальню. Ну конечно, куда же ещё», — отстранённо отмечает Горда Ойян, делает глубокий вдох и задерживает его на несколько секунд, чтобы успокоиться, — понимает, что пойдёт даже на это, лишь бы согласились выпустить его из дома. Но как же это унизительно! Как пакостно и мёртво становится в сердце от этой готовности! Его раздевают в полном молчании, укладывают на кровать, а он отворачивается от своего почти снова любовника и замирает так — единственное, что он себе позволяет, выражая протест. Аккен Гара ложится позади него тоже уже раздетый и обнимает его одной рукой, нежно, но в то же время собственнически, а Горда Ойян радуется, что тот не знает о его странной связи с одэкотой и не может понять, почему та угрожающе подвывает, презрительно фыркает, топорщит перья на спине и недовольно бьёт хвостом о пол. Аккен Гара прижимается, притирается к любовнику, которым одержим, как безумное зеркало повторяя изгибы его тела своим. И просто лежит, ничего больше не предпринимая. Лежит и дышит, пытается впитать его своей кожей. Смутно предчувствует что-то — как будто... скорое расставание. Но не хочет думать об этом, и вжимается, с отчаянием вжимается, почти накрывает своим телом Горду Ойяна и никак не может обрести уверенность в том, что тот полностью его. Весь его опыт говорит «не верь, крепко держи, ещё крепче», а покорность обычно непокорного кейифайя — «он здесь, он твой, успокойся». — Мне тяжело и жарко, — бормочет Горда Ойян Цан Марай, проснувшись. Он задремал незаметно для себя — сказалась бессонная ночь у окна — и к пущей радости Аккен Гары проспал так несколько часов. — Я согласен, иллелийен, — говорит Аккен Гара, неохотно освобождая его из объятий, а Горда Ойян оборачивается к нему и смотрит заинтересованно. — Ты всё ещё хочешь увидеть Обновление Купола? Так и быть, мы пойдём вместе. Улицы возле «дома отшельника Анаквада» немноголюдны. Это, конечно, резко меняется, стоит миновать несколько особняков, — там, где многочисленные кейифайи и ещё более многочисленные люди создают атмосферу беспорядка и суеты. Но здесь, в дюжине метров от своей парадной двери, троих Хранителей Обходящих Границы из числа его охранников Горда Ойян замечает сразу. Они следуют за ним с Аккен Гарой на расстоянии и больше напоминают конвой, нежели случайных мимопроходящих. — Я же знаю твои повадки и не могу рисковать... потерять тебя в толпе, — тихо, отведя взгляд, говорит Аккен Гара, поясняя наличие «хвоста». Горда Ойян стискивает зубы в досаде, не зная теперь, удастся ли ему задуманный побег: четыре пары глаз — это всё-таки не одна. Одэкота, следующая за ним, как привязанная, раздражённо машет хвостом и время от времени слегка приподнимает уши, даже недовольно шипит, когда какой-нибудь прохожий случайно разделяет её с хозяином. — Ты голоден, — замечает Аккен Гара, когда они, пройдя несколько кварталов, устают. — Мы можем остановиться здесь и поесть, — указывает на длинные накрытые столы, расставленные лучами вокруг большого фонтанного комплекса. — А ты будешь стоять рядом и смотреть? — фыркает Горда Ойян Цан Марай и налетает на еду, с удовольствием угощаясь приглянувшимися блюдами. — Мне всегда становится неудобно, когда ты просто стоишь рядом. И смотришь. Тоже принимайся за дело. Горда Ойян осторожно осматривается, когда его спутник начинает утолять свой голод: трое охранников тоже обступают один из столов, но всё ещё внимательно следят за ним. Но ладно бы только они, ему кажется, что все, абсолютно все вокруг украдкой поглядывают на него, смотрят из-за плеча, оборачиваются, наблюдают. Он озадаченно кормит одэкоту чем-то, что она выпросила у него, ткнувшись мордой прямо в блюдо. Как после этого было не дать ей почти облизанный кусок пирога, которого хватило бы двоим людям? Как бы ни хотелось Горде Ойяну посмотреть на зрелищное Обновление Купола, сильнее обряда он ждёт момента, когда внимания к его персоне станет поменьше, чтобы скрыться от Аккен Гары в каком-нибудь переулке. Начало действа как раз и могло стать таким моментом, и важно было, чтобы... — Я придумал, иллелийен, мы с тобой расположимся на Четвёртой Северной башне, — вдруг говорит Аккен Гара, отвлекая Горду Ойяна от кормления прожорливого питомца и, соответственно, привлекая его внимание к себе. — Что? Зачем? — Так тебе же нравится подниматься на неё, — поясняет Аккен Гара. — К тому же с такой высоты кольца видны будут лучше. Ты ведь согласен? «С вершины башни я не смогу убежать незамеченным, когда начнётся обряд!» — мысленно, почти отчаявшись, кричит Горда Ойян, вынужденно признавая, что будущий Великий Хранитель Харумбы весьма умён и, конечно, не доверяет ему ни на гран. — Лучше. Согласен, — кивает он, но пытается оставить себе хоть маленький шанс: — А как же мой конвой? Нам всем там будет тесновато. — Это не конвой, — мягко возражает Аккен Гара и проводит рукой по его плечу. — Они всего лишь помогают мне. — Следить за мной, — добавляет Горда Ойян и вдруг слышит: «Абуан Найя», и спустя несколько секунд «Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя». Резко оглядывается, вертит головой и ничего не может понять: если до этого ему казалось, что за ним следят абсолютно все, то сейчас кажется, что в его сторону не смотрят даже Хранители-охранники. Так кто же его тогда позвал? «Стоп! Охранники не смотрят? Неужели это шанс уйти незамеченным?» Горда Ойян Цан Марай делает шаг, второй и его тут же хватают за руку. — Кого-то знакомого увидел? — спрашивает Аккен Гара, в отличие от охранников бдительности не потерявший. — Нет, — тихо отвечает Горда Ойян и подходит к нему ближе, время от времени растерянно озираясь, и не замечает, как сильно тот сжал его ладонь. По наружной винтовой лестнице, «закрученной» вокруг восьми опорных столбов, Аккен Гара и Горда Ойян поднимаются на верхнюю площадку Четвёртой Северной башни. Одэкота, прижав уши к своему туловищу и преодолевая страх высоты, тоже карабкается за ними, иногда издавая короткие, совсем человеческие возгласы. Её волнение частично передаётся хозяину, поэтому он пропускает момент, когда атмосфера, сам запах воздуха в Харумбе вдруг резко меняется от лёгкой ряби в магическом фоне, не дотягивающей, однако, до полноценных волн. Хранители Обходящие Границы, отвечающие за Обновление Купола, начали обряд. Горда Ойян видит, что весь Город словно бы притих: люди и кейифайи перестали разговаривать и как будто даже замерли на месте; фонари, развешанные вдоль главных улиц, сами собой притушили свой свет; лёгкий ветер — и тот затаился где-то внутри ажурной башни, на которую они поднялись, и не дует. Сердце, мысли и взгляд каждого Хранителя Харумбы в этот момент устремляются в центр Города, к Минаар Вияя-ун-Вэра, где на самой вершине, сложив руки в замысловатую фигуру, гасит свет солнца и готовится к финальному этапу обряда главный Хранитель Обходящий Границы. Аяз Алавар Нош Кафиль Таир Вейо Джан Ши Сичейи. В Харумбе, несмотря на относительно ранний час, становится темно — уплотнившийся, потерявший свою прозрачность купол перестаёт пропускать свет. Только притушенные фонарики слабо освещают улицы и лица. И в полной темноте (они не взяли с собой на башню ни одного фонаря) Горда Ойян снова слышит: «Абуан Найя. Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя» и снова недоумённо оглядывается. Здесь, на площадке Четвёртой Северной башни нет никого, кроме его молчавшего партнёра, кто бы мог позвать его! Но кто-то же всё-таки позвал! Мысли о том, что он тоже сходит с ума, как Аккен Гара, только на свой манер, исчезают как только Горда Ойян начинает различать на окраинах Харумбы яркое бело-синее свечение. Именно там Хранители Обходящие Границы, занявшие намеченные накануне места силы, формируют первое кольцо, самое большое в диаметре и самое слабое по силе — первый контур, на основе которого начинает обновляться и, в какой-то степени, отстраиваться заново защита Харумбы. Пока оно наливается светом, медленно формируется следующее, чуть меньшее кольцо, и как только между Хранителями второго контура протягиваются лучики того же бело-синего цвета, первое начинает сжиматься, устремляя свой свет к нему. В момент слияния первого и второго колец тонко загорается третье, затем, после их слияния, четвёртое. Так волна невыносимо яркой защитной магии омывает весь Город, от окраин к центру, наращивая мощность и силу, последовательно проходя все двенадцать защитных контуров. В конце концов она тугим толстым кольцом окружает подножие Башни Управляющей Солнцем и Ветром — там её собирают и до времени удерживают самые сильные Хранители. И как только вливаются в него последние волны света, Хранители начинают медленно, словно им физически тяжёло, поднимать его вверх, вдоль Башни. Но чем выше оно поднимается, тем быстрее разгоняется, пока, «облизав» наружные стены Минаар Вияя-ун-Вэра, с отчётливым хлопком не сконцентрируеся на фигуре Кафиля Таира Вейо Джана. Горда Ойян Цан Марай даже представить себе не может, какое напряжение всех магических и физических сил сейчас тот, должно быть, испытывает — сам он ближе десятого контура во время обрядов Обновления Купола никогда не стоял. — Иллелийен! — слышит Горда Ойян испуганный крик, вздрагивает и только тогда замечает, что стоит на самом краю обзорной площадки башни, и от падения вниз его отделяет даже не шаг — полшага. Качнись он слегка вперёд, и не спасло бы его ничего. Он, резко выдохнув и тут же подавшись назад, один раз закрывает и открывает глаза, а в его ушах ещё звучит тихое «Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя». Это этот голос ниоткуда чуть не сманил его вниз, пока Горда Ойян не сводил восхищённого взгляда с яркого бело-синего шара света на вершине Минаар Вияя-ун-Вэра. «Как жаль, что я не горная уандукская ашиге, — думает он и сам удивляется этой мысли: — Бездны их не манят. Они не слышат голосов, стоя над пропастью». Аккен Гара подбегает к нему и судорожно обнимает его в тот самый момент, когда с вершины Башни ударяет вверх мощный, светящийся бело-синим луч, разбивается о свод купола и растекается по нему, волна за волной, освещая всю Харумбу призрачным светом, обновляя и укрепляя защиту Города. Сработанная на совесть, она должна будет продержаться следующие двенадцать дюжин лет, до следующей смены очереди и следующего обряда. Горда Ойян Цан Марай резко, со злостью отталкивает от себя Аккен Гару и, не теряя ни секунды, кидается вниз по лестнице, не обращая внимания на его крики. «Убежать, убежать, скрыться», — повторяет он про себя. «Горда Ойян Цан Марай. Горда Ойян Цан Марай», — без остановки звучат уже два чужих незнакомых голоса в его голове. А он летит вниз по ступеням, не забыв сгрести в охапку свою одэкоту. Её длинные уши щекочут ему шею, но от воодушевления и радости он едва замечает это. Ещё не успели спуститься по сводам купола последние волны света, смыкаясь с первым кольцом и образуя гигантский защитный тор, а Горда Ойян уже достигает нижнего конца лестницы и, пользуясь несколькими секундами, пока охранники внизу смотрят в другую сторону, покидает башню, убегая в ближайший тёмный проулок. Там он тратит пару мгновений, чтобы перевести дух, опустив одэкоту на мостовую, и снова срывается с места. Громкие приказы Аккен Гары позади, топот ног и оклики слышны то ближе, то дальше. Сердце стучит, голоса в голове не умолкают, зовут, зовут его куда-то, и Горда Ойян думает, что уж лучше доверится им, нежели снова попадёт в руки бывшего любовника, с которым он всё пытается порвать, да не выходит. Он без колебания следует за голосами, поворачивает туда, откуда они слышатся, таится и замирает, когда они вдруг умолкают. Краем глаза замечает, что его одэкота верно следует за ним, умница такая. Её лаконичные длинные прыжки исполнены грации и достоинства — было совсем не похоже, что её хозяин, а значит и она, уходят от погони. И... Горда Ойян мог бы поручиться за это, она тоже слышала таинственные голоса, всякий раз поворачивая морду в правильном направлении. Горда Ойян мог бы поклясться, что приближается к окраине Харумбы, но бежит он такими кружными путями, петляет, разворачивается — сбивает Хранителей со следа, что, похоже, сбил с толку и себя самого. Ему оставалось только надеяться, что голоса, за которыми он следует, не обманут его в последний момент. Для надежды и основания были: он уже дважды чуть не попадает в руки Аккен Гары, только тот его в упор не видит и не слышит, даже когда проходит совсем рядом. В эти моменты ему кажется, что голоса, которые слышит только он и одэкота, каким-то образом обретают плотность и «встают» перед ним стеной, заслоняют его. Кто ему помогает? Кто? И не делает ли он ошибку, доверившись кому-то, кто даже не назвал себя? А что если... — Иллелийен! — слышит Горда Ойян и быстро разворачивается. За его спиной стоит Аккен Гара Цан Тебел, разрумянившийся, встрёпанный, злой, и зовёт Хранителей: — Он здесь! За спиной нерукотворная стена, Живые Пещеры, до которых он таки успел добежать, но те и не думают расступаться перед ним. Голоса в голове тоже смолкают, оставляя после себя неприятную пустоту и ощущение горького предательства. И одиночество. Как иронично: суметь, достичь, успеть, но только почти. — Иди ко мне, — твёрдо, будто приказывает, говорит Аккен Гара Цан Тебел Ида Магейна и протягивает Горде Ойяну руку. — Иллелийен, иди ко мне! — Отпусти меня, Аккен Гара, — качает головой Горда Ойян и делает шаг назад, замечая, как подоспевшие Хранители и, по совместительству, охранники, выстроились полукругом вокруг него и ждут только сигнала Аккен Гары. Теперь, если Живые Пещеры не пропустят его внутрь, бежать ему точно некуда. — Я не останусь в Харумбе. Ты, должно быть, сошёл с ума, если всерьёз думаешь, что я пойду с тобой. — Без Харумбы ты долго не выживешь. Ты угаснешь быстрее, чем думаешь, а здесь мог бы жить вечно. Но твои Врата открыты, и вне Харумбы твоя Смерть станет неуправляемой. Ты станешь уязвимым. Я не хочу, чтобы ты умер! Горда Ойян Цан Марай сглатывает, но молчит, понимая, что то, о чём говорит Аккен Гара, — правда, факт, о котором он не хочет думать, и с которым он намерен бороться столько времени, сколько сможет. Безнадёжное дело. Но ему придётся. — Вся твоя, Аккен Гара, возвышенная забота обо мне... — Горда Ойян снова покачал головой. — Ты разве на самом деле думаешь о моих интересах? Не о своих ли? Как бы то ни было, я считаю, что мы, именно мы сами всегда являлись и являемся главными творцами своих собственных жизней. Наши родоначальники не могли, я не верю в это, добровольно заточить себя и нас в стенах Харумбы без возможности сколько угодно долго жить вне. И я решу эту проблему, слышишь! — Как решишь? — Как-нибудь. Одэкота вдруг истошно заорала, Горда Ойян вздрогнул от её крика и от внезапно зазвучавших уже знакомых голосов. Только теперь они звучали не в голове. Их источником была... сама стена. Точнее, фигуры двух кейифайев — часть подвижного, живого барельефа. «Горда Ойян. Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя». До Горды Ойяна вдруг доходит, что когда бы и в каком бы месте он ни подходил к многокилометровой стене, они, всегда одни и те же, были где-то поблизости. Животных, растений, рыб, птиц в переплетениях узоров было в избытке, а кейифайев — всего пара на всю стену. Да, они едва обращали на него внимание, если можно так сказать об изображениях, вынужденных двигаться в двухмерном пространстве, но были. Какова была вероятность того, что они всегда оказывались в том же месте, где Горде Ойяну нужно было выйти из Города? — Как бы настойчиво ты меня ни преследовал, как бы я ни сопротивлялся тебе, Аккен Гара, — с грустной улыбкой говорит он, — в конечном итоге, я ухожу из Харумбы не из-за тебя. Я ведь всё ещё не хочу этого делать... Но я должен уйти. А ты должен отпустить. Я — её болезнь. Живые Пещеры вдруг начали расступаться, формируя портал, будто ждали только этих слов. Аккен Гара выкрикивает команду Хранителям «Задержите его!», сам срывается с места, надеясь схватить, остановить, забрать себе без остатка этого непокорного, упрямого, а теперь ещё и порочного кейифайя, вцепиться в него, держать, прилепиться. Не пускать, не пускать, не пускать! Большая зала, где оказывается Горда Ойян вместе со своей одэкотой, безлика и пуста. Прямо перед собой он видит две вполне отчётливые, но просвечивающие фигуры кейифайев, настолько условные, что отсутствие на них одежды не смутило бы даже записного ханжу. — Вы — те Хранители, записи о которых я встречал в Хрониках, — говорит Горда Ойян Цан Марай с полной уверенностью, которая пришла к нему извне, словно бы вложенная в голову кем-то другим. — Кейифайи, которые нарушили поток энергий в себе настолько, что стали чужды Харумбе и всему нашему обществу. — Не совсем, — тихо отвечает один из них, обвивается вокруг второго и, сразу же отделив себя от него, неслышными шагами подходит к одэкоте, заинтересованно рассматривая её. — Да, — соглашается Горда Ойян, — вы — только их живые духи. Катры. Осязаемые энергии. Овеществлённые призраки. То, что трудно и даже невозможно вообразить. — Наши тела давно растворились в этой стене. — Так вот где вы обитали эти тысячи лет. На стене, в виде простого узора. — Мы живём внутри. На стене... — ...только наши проекции. — Ни уйти... — ...ни исчезнуть. — Вечные пленники. — Мы не ушли, когда могли... — А теперь не можем. — Застарелая болезнь... — говорит Горда Ойян, невольно отшатываясь от кейифайя, от которого совершенно явственно веяло холодом. Но тот всё равно подходит к нему ближе и протягивает руку в его направлении. — Теперь и ты такой же, Хранитель. — Мы ждали так долго... — Но кейифайи не разрушают себя добровольно. — А ты обещал Харумбе помощь. — Помоги освободить её. — Вы не можете выйти отсюда... потому что бестелесны? — догадывается Горда Ойян. — Живые Пещеры на нас не реагируют. — Не раскрываются. — Нужно лишь войти в хранилище сосудов-вместилищ для Смертей. Они подойдут и вам. Но перед вами оно не открывается. Для этого здесь и нужен я? — Это единственный выход... — ...который мы видим. — Но мы не умрём вне Харумбы... — ...а ты можешь. Поэтому... Не договорив, один из них, тот, что ранее подошёл к Горде Ойяну ближе, начинает читать над ним заклинание, которое бывший Хранитель узнаёт сразу. Ему много раз приходилось извлекать Смерть из других, но он никогда не видел и не чувствовал, как её вытаскивают из него. Его Смерть, хоть и маленькая, и прирученная, выходит неохотно, цепляясь за что-то внутри, причиняя боль. Одэкота жалобно стонет и завывает, сам же Горда Ойян Цан Марай не сопротивляется, понимая, что это, может быть, лучший выход из его положения. Вытянув Смерть из живого Хранителя, катра кейифайя неуловимо быстро смещается в сторону и впечатывает чёрную субстанцию в одэкоту, сливая, слепляя её с царапающимся и кусающимся животным. Горда Ойян, ошеломлённый ощущениями, среагировать не успевает и лишь потом, когда приходит в себя, хватает пернатую кошку на руки, пытаясь удержать её меняющуюся форму прежней. Она кричит и вырывается, отращивая то пару дополнительных лап, то ещё одну голову; она пытается дотянуться зубами до его лица... — Держи её крепче! — глухо восклицает один из кейифайев. — В ней твоя Смерть! — Она тебя видит. Не дай ей вернуться! — волнуется другой. И Горда Ойян вдруг понимает, что нужно сделать. «Вот и всё», — говорят ему, спустя какое-то время. «Но это не конец». «Твоя Смерть ещё долго не сдастся». «Она будет искать выход». «Она будет искать тебя». «И ты будешь жить, пока это не произойдёт», — бросают ему на прощание, и две грузные чёрные птицы улетают прочь, держа курс на лес вдалеке. А Горда Ойян Цан Марай, выйдя за пределы Харумбы, останавливается, держа на руках ослеплённую им одэкоту, и замирает, вдыхая полной грудью сладкий уандукский воздух. Он просто стоит молча, смотрит на далёкий мыс Мира-Дарай, на Великое Средиземное море, на лесистые Суммонийские предгорья. Позади него туманная стена — жизнь прошлая, а перед ним весь Мир лежит — иди, куда пожелаешь.