Диссидент

Пока Горда Ойян и Вагош добираются до дома, в Харумбе начинает темнеть. Цветные волны далёкого купола становятся отчётливее — теперь их не засвечивает яркий свет уандукского солнца. И пока длится этот волшебный миг заката, розовые, зелёные, лиловые, голубые полупрозрачные краски творят из белокаменных стен, жемчужных мостовых и «сахарных» мостов волшебное, почти нереальное зрелище. Но, как правило, это длится совсем недолго. Когда исчезают последние розоватые солнечные отсветы, вечно живой переменчивый щит становится почти прозрачным, и жители Города Бессмертных смотрят вверх и видят только чёрное небо, звёзды да зеленоватую луну, такие же вечные, как они сами. В Харумбе и в обычные дни абсолютно тихо не бывает почти никогда: большинству её жителей почему-то нет нужды и совсем никакой охоты тратить свою новую жизнь на сон. Горда Ойян Цан Марай долгое время не понимал, почему это так, пока не догадался и не увидел, что это оживление, жажда деятельности и развлечений — просто естественная реакция людей на обретённое бессмертие; это проходит бесследно за каких-то пятьсот-шестьсот лет. У некоторых гораздо раньше, у немногих — позже. И тогда Харумба, дождавшаяся своего часа, начинает медленно, очень медленно и незаметно прорастать в своих жителей. И вот им уже кажется, что они всегда были здесь, родились и выросли в этом волшебном городе и никогда ничего и не знали кроме. Они перестают мыслить себя вне этих стен, отпускает тоска по внешнему миру, умирают те, кто знает и помнит их или хотя бы о них, теряются или естественным путём приходят в негодность любые записи об их жизни. И тогда жители вечной Харумбы наконец становятся её частью: сливаются кто с каким-нибудь камнем в стене, кто с целым домом, кто с деревом, кто с мостом или фонтаном, кто с водой из этого фонтана — обретают настоящее бессмертие. Или... умирают? Насмотревшись на возбуждённых людей, предвкушающих завтрашний праздник, на сосредоточенную деятельность Хранителей-Опекунов, этот праздник для них готовящих, на Хранителей Обходящих Границы, готовящихся к обряду Обновления Купола, кейифай и арварошец входят в дом. Горда Ойян старается подавить, как-то заглушить тонкий голос беспокойства, заговоривший в нём, когда по дороге домой они встречают Кафиля Таира Вейо Джана. Тот ничего им не сказал, был занят: во главе группы Хранителей определял по всему Городу точные места, где его люди завтра расположатся дюжиной концентрических кругов вокруг Башни Управляющей Солнцем и Ветром. Поэтому он только кинул удивлённый и возмущённый взгляд на Горду Ойяна, приметного Вагоша рядом с ним, снова на кейифайя и отвернулся к своим ребятам, почуяв очередную точку силы в центре небольшого перекрёстка. «Заметил или нет?» — спрашивает себя Горда Ойян в надежде обрести уверенность, что Хранитель Обходящий Границы ничего не понял про арварошца. «Точно заметил и, само собой, понял, — пришёл к выводу кейифай, ведь Кафиль Таир Вейо Джан до смены очереди был Опекуном и, конечно, знает в лицо всех жителей Харумбы. — Даже я признал в Вагоше постороннего очень быстро. И негласные правила в таком случае вполне ясны...» — Я слушаю тебя, — тихо говорит Горда Ойян Цан Марай, прикрывает дверь и, повернувшись лицом к гостю, опирается на неё спиной, — о чём же этаком ты хотел поведать мне только в моём доме и больше нигде? Вагош не отвечает, только медленно и осторожно, чтобы не потревожить дремлющую одэкоту, устраивается на краешке ближайшего дивана и, сложив руки на коленях, замирает. Впрочем, пернатая кошка всё равно поднимает голову и внимательными умными глазами смотрит на нежданного соседа по дивану, приподняв длинные уши. Казалось, она, так же как её хозяин, прекрасно знает, о чём никак не соберётся сказать Вагош. Хранитель не торопит, хоть его внутреннее чутьё подсказывает ему, что времени у них остаётся совсем немного. Он лишь понимающе поглядывая на арварошца, обходит его со спины и садится в кресло, закинув одну ногу на подлокотник. Ждёт. — Одэкота тебе нравится? — спрашивает, наконец, Вагош о том, что первое попалось на глаза, то есть о кошке. Приподнятые было от любопытства длинные уши сразу опускаются после этого вопроса — одэкота всё равно что глаза закатила, на свой, нечеловеческий манер. — Она удивительно красива и грациозна, — отвечает Горда Ойян терпеливо и даже не добавляет что-то вроде «Поторопись же, скажи мне то, что собирался». — Она нравится мне ровно настолько, насколько я нравлюсь сам себе. — Твои слова очень близки к истине. Знай это, — серьёзно кивает Вагош, смотрит, наконец, на кейифайя и тут же отводит взгляд. Кошка вдруг спрыгивает с дивана, в один прыжок подскакивает к хозяину, забирается к нему в кресло и, оперевшись о его бедро передними лапами, лижет его щёку. Гора Ойян теряется на миг от такой внезапной ласки, но быстро ориентируется и в ответ один раз лижет её в нос. Оба удивляются неимоверно и мурлычут от удовольствия, причём непонятно, кто громче. — Одэкота красива при любом положении своего тела, — продолжает одобрительно хмыкнувший Вагош. — Не то с нашими воинами и их женщинами. Арварох населяют красивые люди. Но тяжеловесные. Буривухи любят точные знания. Но наши эталоны о красоте и грации неточные. Им полностью отвечают только одэкоты. Теперь я знаю, есть и другие. — И кто же это? — спрашивает Горда Ойян, хоть, честно говоря, предпочитает уже закончить эту игру в наводящие вопросы и уклончивые ответы и приступить к более приятному делу, ради которого он привёл арварошца обратно в свой дом. Кошка возвращается на налёженное место на диване, но не сворачивается клубком, а растягивается во всю свою длину, включая лапы и хвост, заняв как раз всё свободное место. — Ты — такой, Хранитель. И такие, как ты. Твой народ, — говорит арварошец и гладит кошку вдоль тела. — Кейифайи тоже выглядят тяжёлыми. Но это неверное впечатление. Их походка легка. Шаги почти не слышны. Тела грациозны в любой позе. Одэкота вдруг выгибается таким образом, что её передние лапы упираются в диванную подушку, а задние — в колено Вагоша. Она с удовольствием подставляет мягкий живот под руки арварошца и выглядит вполне довольной текущим моментом. Горда Ойян Цан Марай удивлённо охает, проводит рукой по собственному животу и непонимающе смотрит на гостя. — Я чувствую то же самое, что и одэкота, — догадывается он, испускает тихий стон, когда Вагош начинает почёсывать между мягкими пёрышками кошки от шеи до задних лап. Кейифай воспринимает искрящееся удовольствие мурлыкающего животного поначалу слабыми отголосками, но очень скоро они перерастают в полноценные ощущения. Разделённые на двоих, они, в полном соответствии с законами нематериального мира, лишь усиливаются, умножаются на два. — Твоя одэкота, Хранитель. Такое привязчивое животное, — согласно кивает арварошец, наблюдая за реакцией хозяина на свою опосредованную ласку. Он находит её, эту реакцию, интересной. Занимательной. Пары одэкота-хозяин, которые он встречал до сих пор, — ни одна не являла собой такого совершенного образца эмпатии. Казалось, что эти чувствительные животные созданы, чтобы быть компаньонами таких восприимчивых кейифайев, а потому удивительно, что они водятся именно на Арварохе, а не на Уандуке. — Мне в целом понятно, чего ты хочешь от меня, — говорит Горда Ойян Цан Марай, восстаёт из кресла и делает пару шагов в направлении дивана. — Но неужели ты так и будешь наглаживать мою кошку вместо того, чтобы прямо попросить меня сделать это? Я не откажу, ты мне нравишься. К тому же ты помог мне с этим пакостным заклинанием, а подобные поступки требуют оплаты, даже если были совершены бескорыстно. Остановившись перед Вагошем, он опирается коленом и рукой о диван и склоняется над гостем. Свободной ладонью он аккуратно обхватывает его лицо и чуть приподнимает белогривую голову, заставляя того смотреть себе в глаза. Со стороны поза и жесты кейифайя могли бы показаться властными, но это было не так. Во взгляде арварошца не было ни смущения, ни страха, лишь безмерное любопытство и немного растерянности от незнания, что теперь следует сказать и сделать. — Иногда, чтобы достичь полного взаимопонимания, нужно отвлечься от собеседника и сосредоточиться на себе, — шепчет Хранитель на ухо чужаку, лаская подушечками пальцев его шею и ключицы под грубой тканью рубашки. — Вагош, реши, зачем ты пришёл в мой дом, почему позволяешь мне так дотрагиваться до тебя, и учти, что мне известен ответ. — Про кейифайев говорят, — медленно, скрипуче, как будто голосовые связки за время молчания успели заржаветь, произносит Вагош, — что они готовы спариться с кем угодно и как угодно. — М-м, да, это уже ближе. И ты решил проверить это на практике? — ласково усмехается Горда Ойян. — Однако, какая сила любознательности! — Ты — чистокровный кейифай, Хранитель. Но едва ли ты сделаешь это с тем, кто не похож на человека... Горда Ойян Цан Марай несколько секунд удивлённо и озадаченно смотрит в глаза Вагошу и вдруг начинает хохотать, видно, просто попробовав представить подобную сцену. — И поэтому ты выбрал такое снобличие, буривух, которое не вызовет вопросов? — отсмеявшись, спрашивает Горда Ойян, но не ждёт ответа. — Что ж, твой расчёт оказался верен: ты привлёк моё внимание, развеселил, заинтересовал и сделал своим должником. Проси. — Я хочу получить представление о спаривании людей. Полное представление. Только наблюдение — несовершенный метод. Требуется участие. — Значит, ты пришёл получать недостающие знания? — говорит Горда Ойян Цан Марай, выпрямляясь перед ним, печально вздыхает. — Я не люблю учить, но, так и быть, сделаю это, раз уж неосторожно пообещал. Сними с меня одежду, Вагош. Полностью, чтобы на мне не осталось ничего. Арварошец послушно приступает к выполнению распоряжения кейифайя — учиться, так учиться! Для того, кто впервые заимел пальцы несколько часов назад, он справляется с застёжками и завязками довольно ловко. Да и сама одежда Хранителя была изготовлена так, чтобы её можно было снять быстро, без лишних проволочек. Обласкав пытливым взглядом обнажённое тело кейифайя, Вагош обращает внимание на его полувозбуждённую плоть. — Этот орган должен иметь другую форму. Что не так? — К тому моменту, как он понадобится, он станет таким, каким нужно, — усмехается Горда Ойян и добавляет: — Вагош, свою одежду тоже сними полностью. Мне-то с этой дерюгой не справиться. Я хочу рассмотреть тебя, чтобы понять, с кем имею дело. — Разве ты ещё не понял этого? — удивлённо спрашивает Вагош, но разоблачается без малейших возражений и, конечно, нисколько не стесняется своего тела. И с чего бы ему стесняться, по сути, второй одежды, обличия, которое на самом деле не его настоящая внешность. — Знаю, знаю, можешь не волноваться об этом, — улыбается кейифай и на секунду прикрывает глаза ладонью. — Твои глаза сейчас изменились. И снова стали прежними. Особый взгляд? Каковы его функции? Он помогает спариванию людей? Он увеличивает внешнюю привлекательность? Горда Ойян вполголоса трижды пропевает длинное слово, делая несколько отводящих движений руками и игнорируя вопросы Вагоша. Но, заметив его вопросительный взгляд, поясняет свои последние действия: — Сейчас я закрылся от излишнего поглощения твоих сил, которые ты неизменно будешь терять в процессе. Для меня чужая мужская энергия чрезвычайно вредна, так как поглощать созданы женщины, мужчины — отдавать. Я и тебя закрою, на всякий случай, хоть мой контроль над собственным потерями идеальный. При сексуальном контакте с женщиной закрываться, наоборот, нельзя. — Про кейифайев говорят... — О, мы, значит, снова поговорим о слухах?! — Что вам не важен пол партнёра. Вы не видите разницы. — Этот слух неверен. Мы видим разницу, и она для нас важна. И я только что рассказал тебе, что мы с этой разницей делаем, — сухо возразил Горда Ойян. — Если нарушать эти правила, можно получить крупные проблемы с собственными энергетическими потоками и даже заработать вполне физические и очень неприятные болезни. Кейифай мягко опускает арварошца обратно на диван, попутно закрывая своего партнёра так же, как только что закрыл себя. Одэкота перетекает с дивана в освободившееся кресло, увидев, что смешные голые люди наконец-то занялись приятным им и ей делом. Движения Горды Ойяна по-кошачьи плавны и грациозны, его прикосновения тут, там — везде нежны и настойчивы. Он льнёт телом к арварошцу, кожа к коже, прикрывая глаза, кончиком языка пробует его на вкус, кончиками пальцев — на возбудимость: живот почти нечувствителен, зато прикосновение к солнечному сплетению заставляет сильно вздрогнуть, касание до сосков вызывает мелкую дрожь и мурашки, а поглаживание надключичных ямок — стон. — Ты можешь гордиться своей работой, Вагош: это тело очень отзывчиво, — говорит Горда Ойян приглушённо. — Как будто настоящее. Если оно чем-нибудь и отличается, то я этого не вижу. — Оно и есть настоящее, — тихо, в тон хозяину, говорит Вагош, но по-птичьи встряхивает головой, прогоняя лёгкое гипнотическое марево, появившееся от звуков голоса кейифайя. — Купол Харумбы не так слаб. Он пропустил только катру. Но помешал мне всниться телом. — Катрой буривухи называют свой живой дух, внутреннюю сущность. Но я совершенно точно держу в руках живую дрожащую плоть. Почему ты дрожишь, кстати? — Катра есть у всех разумных этого Мира, — говорит Вагош, сознательно подавляя дрожь в руках и ногах. — Она состоит из четырёх частей. Огня, воды, ветра и земли. Требовалось только выстроить физическое тело. Вокруг первоэлементов и на их основе. Выстроить из материала по эту сторону купола. Я собрал всё необходимое в самой Харумбе. Несколько камешков там, пару пригоршней воды здесь. Раскалённый уголёк из очага. Ветка дерева и горсть земли. Дуновение ветра и скрип флюгера. Это трудно наяву. Это несложно во сне. Арварошец дышит часто и рвано, следя за блуждающими по его телу руками кейифайя. Он и не думал, что обычные касания к коже могут быть так приятны. Он думал, что всё удовольствие люди получают исключительно во время соития, но никак не перед. Это его в некоторой степени дезориентирует. — Следи за дыханием, это важно, — говорит Горда Ойян Цан Марай и убирает руки. — Оно должно быть медленным и глубоким. Это пока только ласки руками, а что будет с тобой, если я перейду на следующий уровень? — Какой следующий? — пытаясь унять заполошно бьющееся сердце, интересуется Вагош. — Ну нет, так не пойдёт, — огорчённо качает головой кейифай, — ты знаешь... хотя нет, откуда тебе знать... Мы с тобой взялись за невыполнимую задачу, вот что. Дыхательные техники, расслабление, концентрация, самопознание, визуализация, чтение рисунка энергий, массаж... Твоё время в Харумбе сочтено, но ты всё равно намерен узнать всё то, чему мы учимся уж точно не за час и даже не за два. И во что я только ввязался? — Я могу оставаться здесь долго. Так долго, как мне надо. — Сомневаюсь. Тебя ведь видел здесь не только я, Вагош. Ты намерен каждого одэкотами подкупать? — Тогда покажи мне, что вы делаете с этим, — просит арварошец и хватает кейифайя за половой орган. Тот вскрикивает, экстренно отдирает от себя цепкие пальцы и глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться. — Никогда так не делай, — просит он. — Здесь следует касаться нежнее. Вот так. Чувствуешь, как я его беру? — Кейифай проводит рукой по паху партнёра, ныряет между его ног, поглаживает нежную кожу между анусом и мошонкой. — Сдавить слегка, провести туда и обратно, погладить... Вот так. Вагош невольно выгибается под умелой лаской и разводит ноги. Он чувствует, что снова теряет контроль над своими мышцами, голосом, сердцем, вниманием — всё почему-то вдруг решило пожить своей жизнью. Растревоженное, разбуженное, возбуждённое. Он не привык к такому. Он почти пугается. Но и прерывать Хранителя не хочет. А хочет длить и длить эти мгновения. Чувствовать эти ласкающие горячие руки. И пусть бы кейифай занимался им и дальше, только бы... — Задержи дыхание! Быстро! — командует Горда Ойян и в очередной раз убирает свои руки от тела арварошца. Вагош не смеет ослушаться: приказной тон ему знаком и понятен. — Плотно закрой рот и сожми зубы. Глаза открой. Смотри на меня. Язык прижми к верхнему нёбу. Теперь начинай ритмично дышать, задерживаясь на вдохе на четыре секунды. Выдавая чёткие инструкции, Горда Ойян Цан Марай надавливает пальцами одной руки чуть выше правого соска Вагоша, другой — в области промежности. — Вот и хорошо, — переводит дух кейифай, — ты немного успокоился. Чтобы ты знал, ты только что чуть не пережил своё первое в жизни семяизвержение, — усмехается он и бурчит себе под нос: — Никогда не думал, что мне придётся учить этому птенца буривуха. — Но ведь это цель и финал! Зачем сдерживаться? — с жаром спрашивает Вагош. — Это не так, глупый! — отвечает Горда Ойян. — Если это была твоя цель и самый желаемый финал, то ты обратился не по адресу. Кейифайи не гонятся за такими финалами. Долгие взаимные ласки, подготовка и настройка себя и партнёра или нескольких партнёров хороши сами по себе. Горда Ойян Цан Марай медлит, отвлекается и на миг задумывается о катрах и Смертях, которые он выманивал из людей. Часть ли первое второго? Или это нечто совершенное постороннее, вредный придаток, тем не менее, неизбежный и отрастающий сразу после рождения? Отбросив несвоевременные мысли, Хранитель кладёт руки на нижнюю часть живота арварошца и, нежно, но ощутимо массируя его, снова легко возбуждает своего партнёра. — Я только хочу, чтобы ты успел испытать максимум удовольствия, пока находишься здесь. Так что я тебе, считай, одолжение сделал: твоё наслаждение теперь станет лишь сильнее. И ещё, надеюсь, купол не рухнет нам на головы, я намерен прочитать тебе небольшую лекцию по интересующему тебя вопросу... Горда Ойян Цан Марай вдруг стекает на пол, становится на колени между ног Вагоша, пока что не касаясь его. «Кейифайи с древних времён стремятся создавать первоэлементы во время каждого любовного акта». Горда Ойян легонько дует на член партнёра, от чего тот содрогается от мурашек, побежавших по спине, стонет и разводит ноги ещё шире. «Воздух. Движения тел и дыхание». Он обеими ладонями обхватывает налитую плоть. «Земля. Твёрдость и рост». Он слизывает предэякулят с члена и принимается ласкать его губами да так, что стонущий в голос Вагош почти сползает с дивана, и только крепкая хватка Горды Ойяна на его бёдрах не даёт ему грохнуться на пол. Прерывается. «Вода. Любовная секреция и слюна». Целуя, облизывая и посасывая член арварошца, Хранитель вынужден сначала просто унимать его дрожащие колени, а затем, раз за разом погружая плоть в рот, помогая себе руками, — прикладывать неимоверные усилия, чтобы великан-арварошец не раздавил его самого своими сильными ногами. «Огонь. Ритмические толчки и страсть». А когда Вагош, кончая, совсем теряет самоконтроль, Горда Ойян только радуется, что природа наградила его недюжинной физической силой и выносливостью, иначе вышел бы он из этой позиции с парой-тройкой приличных синяков, сломанными рёбрами, а то и с сотрясением мозга. «Эфир. Любовный экстаз». — Между нами больше общего, чем ожидалось, — выдаёт Вагош после того, как приходит в себя. — Это странно и удивительно. — Ничего странного нет в том, что мировоззрения тех, кто помнит древние учения, частично или даже полностью совпадают, — отзывается Горда Ойян Цан Марай с другого конца гостиной, где стоял буфет с напитками, и убирает со вспотевшего лба прилипшую вьющуюся прядь. — Не важно, что явления и сущности мы называем разными словами, говорить-то мы будем об одном и том же. — Есть желание закрепить пройденное, — выдаёт арварошец после непродолжительной паузы, вдруг резко подаётся вперёд, хватает голого кейифайя, проходящего мимо, за бёдра и опрокидывает на себя. — То есть ты хочешь повторить? — смеясь и слабо отпихиваясь, переспрашивает тот. — Хочу повторить это. Хочу сделать то же самое для тебя, Хранитель. — А я хотел, чтобы ты это предложил, — ласково улыбаясь, говорит Горда Ойян. Но не успевает он слезть с арварошца и хотя бы сесть рядом, как по его дому проходит магическая волна, столь мощная, что вполне физически сотрясает двери и окна. Стёкла дребезжат и некоторые даже со звоном лопаются. Парадная дверь резко распахивается и с треском ударяется в стену. Горда Ойян мрачнеет, слезает с колен арварошца, встаёт на ноги и замирает на месте. Он узнаёт универсальное отворяющее заклинание (дверные замки как будто сами с радостью открываются) по специфическому силовому следу. Он узнаёт сотворившего его по незримой подписи, печати, которую мог оставить один-единственный кейифай. Только его сила и власть в пределах Харумбы способна наделить замок (да и любой неодушевлённый предмет) желаниями и заставить его пожелать открыться. В небольшую гостиную врываются Хранители Обходящие Границы, не меньше полдюжины — и дом сразу начинает казаться тесным. «Значит, Кафиль Таир Вейо Джан всё-таки доложил о моём госте». Лица у незваных пришельцев скрыты масками, но они неотрывно следят за обнажёнными кейифайем и арварошцем, и Горда Ойян мог бы поклясться, что они вовсе не в гости к нему пришли. Следом за ними в дом быстро входит Аккен Гара Цан Тебел, тут же находит глазами своего бывшего партнёра и почти сразу отводит от него потемневший тяжёлый взгляд. Он сразу понимает, что происходило совсем недавно в этой комнате, и его побледневшее лицо рядом с зелёной мантией тоже начинает казаться зелёным, нездоровым. Последним в гостиной появляется Великий Хранитель, и его лицо, не скрытое маской, не сулит хозяину дома ничего хорошего. Сокрушительный гнев Алиаскара Нисы Цан Куэны тут же заглушает эмоции всех присутствующих, и Горда Ойян прикрывает глаза, борясь с желанием осесть на пол от жуткой головной боли. — Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя, — резко и громко говорит Великий Хранитель, хватает кейифайя за плечо и с силой швыряет к ближайшей стене. Тот ударяется спиной о неё, вытягивается от боли в груди и затылке, но не позволяет себе упасть. Только не это. Не перед Аккен Гарой. И не перед Хранителями. Одэкота, забившаяся было в угол комнаты, подпрыгивает и вскрикивает почти по-человечески, когда ударяется о стену её хозяин. Меж тем Алиаскар Ниса Цан Куэна с размаха бьёт Горду Ойяна кулаком в левую скулу, не обращая внимания на крик пернатой кошки, и только после того, как видит струйку крови, вытекшую изо рта непокорного потомка, обретает подобие спокойствия. — Горда Ойян Цан Марай Абуан Найя, за нарушенные тобой правила и законы Хранителей Харумбы ты будешь наказан. Стой! — громогласно приказывает он вскочившему и кинувшемуся к ним Вагошу, разворачивается к нему всем корпусом и властным движением ладони останавливает его. — Выгнать. Постороннего. Вон. — Это он накладывал на тебя магический рисунок! — поспешно, пока Обходящие Границы окружают его, говорит Вагош Горде Ойяну, указывая на Аккен Гару. — Нерукотворное тебя укроет и защитит! Подняв руки на уровень груди, Хранители начинают, то нараспев, то резко и отрывисто, но идеально в унисон, читать заклинание. Эффект проявляется почти сразу: Вагош, пойманный в своеобразную ловушку, сначала начинает просвечивать, потом таять, всё больше становясь похожим на призрака, а потом и вовсе исчезает, оставив после себя лишь песок и медленно оседающее облако пыли. «Они заставили его проснуться, — догадывается Горда Ойян, от боли и выступивших слёз едва различающий лицо Великого Хранителя перед собой. — И тело без катры распалось». — Харумба мудрее тебя, о, Величайший из Хранителей, — через силу язвит он, но его провокация не достигает цели: Алиаскар Ниса Цан Куэна остаётся внушительно невозмутимым. — Мера вины и мера наказания будут определены позже. Пока что ты останешься под домашним арестом, — тяжёлым, как капли ртути, голосом говорит он, вдруг приближается к Горде Ойяну вплотную и почти шёпотом, так, чтобы не услышал никто, кроме него, добавляет: — Если ты уйдёшь, я никогда не позову тебя обратно. И покидает дом. Все вдыхают свободнее, едва уходит Великий Хранитель. Горда Ойян Цан Марай всё ещё судорожно держится за стенку, но хмуро следит за Аккен Гарой, сделавшим в его сторону несколько шагов. Он-то считает его йизерфаном[1], но кем считает будущий Великий Хранитель его самого, точно не уверен. Во всяком случае, Аккен Гара выглядит как человек, имеющий серьёзные личные причины находиться здесь. — Придержите его, — спокойно, мастерски скрывая волнение, говорит Аккен Гара, смотря в глаза бывшему партнёру. — Осторожно! Не причиняйте ему новой боли. Горда Ойян холодеет от гнева и страха, когда двое Хранителей крепко берут его за руки и снова прижимают к спиной к стене, от которой он наконец-то смог отлепиться. — Аккен Гара, что тебе ещё нужно от меня? — сквозь зубы спрашивает он и дёргается из держащих его рук с такой силой, что отбрасывает в стороны своих дюжих стражников. Впрочем, те сразу же цепляются к нему снова. Один из них, помимо руки, фиксирует ещё и голову опального кейифайя. — Неужели так приятно смотреть на голого и обездвиженного меня? Может, тогда и свяжешь для надёжности? — Иллелийен, как ты снял «Одеяние Гээджии»? — удивлённо спрашивает Аккен Гара Цан Тебел, подойдя к нему ещё на несколько шагов. — Это мог сделать только я, но я не делал. Впрочем, как тебе это удалось, уже не столь важно, потому что сейчас я продолжу то, что не закончил. Следующий маленький шаг. Он предпоследний. Услышав это, Горда Ойян снова дёргается, но на этот раз безрезультатно: Хранители, державшие его, были к этому готовы. Ни сбежать. Ни ударить. «Ноги ему тоже держите», — приказывает Аккен Гара, стоя на расстоянии и вполне оправданно опасаясь подходить ближе: а вдруг его ненаглядный озлобленный иллелийен начнёт пинаться. Когда Хранители с двух сторон прижимают его ноги своими, Горда Ойян Цан Марай выгибается в пояснице и, так и не сумев вырваться, рычит от бессилия. Где-то под креслом подвывает одэкота. — А мой дражайший предок знает об этом? — в отчаянии спрашивает он Аккен Гару, помня, что Великий Хранитель не просто знает, а сам дал на это разрешение. — Он в курсе, что ты не просто без его ведома и согласия делаешь это со мной, а против моей воли? Нет, не на бывшего иллелийена был его расчёт — на Охранников, которые его держали и которые же могли его и отпустить, ужаснувшись беспрецедентному насилию в Харумбе. Но наливающийся синяк и кровь на губах — яркие свидетельства гнева Великого Хранителя — парализовали их собственный разум. — Великий Хранитель обязательно одобрит мои действия, иллелийен. Вообще-то, он уже дал мне понять, что либо так, либо... ему придётся нейтрализовать тебя, «как заразу». Это его выражение, не моё. А я ни при каких обстоятельствах не хочу тебя потерять. Аккен Гара подходит к нему близко-близко, так, что Горда Ойян чувствует его дыхание на своей открытой шее. Прохладные ладони бывшего любовника ложатся на часто и высоко вздымающуюся грудную клетку и медленно продвигаются вниз, на бока, поясницу, бёдра, пока сам он выцеловывает его лицо. А Горда Ойян не может даже отвернуться, и слёзы бессильной ярости выступают на его глазах. — Ты сильно сопротивляешься сердцем и разумом, иллелийен. Но только на этом уровне я буду работать с тобой в следующий раз, дня через три или четыре. А пока что займусь перенаправлением путей силы в твоём теле. Вслед за изменёнными потоками начнёт постепенно меняться и физиология. И то, что ты уже раздет, мне даже на руку. Сколько уже длится творимое над ним насилие, Горда Ойян Цан Марай не скажет. Не помнит. Аккен Гара Цан Тебел монотонно читает заклинание, пальцем, кончик которого предварительно обмакнул в какой-то состав красного цвета, рисует на его теле полосы и точки, не оставляя видимых следов, прижимает ладони тут и там. А Горда Ойян то покрывается мурашками, то вздрагивает, то почти падает от внезапной короткой слабости. Два раза его вытягивает от мимолётной, но интенсивной боли, как если бы его ударили сначала в грудь, затем в живот те светящиеся стрелы, которые кейифай изредка наблюдал над куполом Харумбы во время сухих гроз... — Он сошёл с ума, не иначе. — Бедняга! Это ж надо было так измотать мальчика! — Ну, мальчиком быть ему недолго осталось. Посмотри на следы. Это же почти завершённый ритуал. — И после всего оставили его одного! Хорошо хоть в спальню отнесли... — Не совсем одного, ты же видела. Аккен Гара Цан Тебел, должно быть, совсем бессердечен. — Я же говорю: он сумасшедший, а не бессердечный. На что он надеется, творя такое? Я уверена, он найдёт способ сбежать от него, даже если станет его супругом. Горда Ойян Цан Марай с трудом открывает глаза и обнаруживает себя лежащим в своей постели и накрытым одним из почти бескрайних одеял. «Виджай, Цхай, Ханвэй», — узнаёт он голоса, и те сразу стихают: видно, имена он произнёс вслух. — Мои сладкие Хранительницы, — криво улыбаясь, говорит он. — Я под домашним арестом, представляете! Как же вы прошли сюда? — Мы угостили твоих охранников испорченными йямми. А потом крепко обняли их, — звонко смеётся одна из них. — Ты ведь очень хорошо знаком с образчиком этого шедевра нашего кондитерского искусства. Помнишь? Вот и лежат они теперь, правда, не очень спокойно, под дверью и окнами твоего дома. — Если хочешь, кричи. Наши уши выдержат, — одну тяжёлую минуту спустя говорит одна из сестёр-близнецов. Ханвэй Това, кажется. — Да уж, мы и не такое выдерживали. На твоём месте я ругалась, как укумбийский пират, по ошибке заплывший в кумонский порт после неудачной охоты. — Что значит «на твоём месте», Цхай Валлер? — спрашивает Горда Ойян, морщась, но всё же садясь в кровати. Сёстры переглядываются хмуро, наконец решаются, и Виджай Ласкари грустно улыбается только что проснувшемуся кейифайю: — То, что с тобой произошло, знакомо мне и моим сёстрам не понаслышке. Нас ведь тоже заставили поменять пол, всех троих. Это было очень давно. И не так драматично, но... — Но как только тот кейифай получил от нас потомство, мы расторгли союз с ним на следующий же день! — резко продолжает Цхай Валлер. — Столько времени прошло, а я до сих пор видеть его не могу! — Но почему вы потом не отменили изменения? — спрашивает, немного отойдя от шока, Горда Ойян, по-новому взглянув на кондитерш — как на неожиданных товарищей по несчастью. — Я знаю, это возможно. — Мы привыкли. Держи, холодненькая, — отвечает Ханвэй, протягивая ему полный стакан с водой. — Не сразу, конечно, привыкли. Но к тому моменту, как обрели свободу действий, мы оценили некоторые преимущества иметь женское тело. Вот мы и хотим узнать: может быть, ты подчинишься ему, Аккен Гаре Цан Тебелу? Он, конечно, явно не в себе, но вдруг тебе ещё и понравится быть женщиной? Цхай Валлер издаёт отчётливый презрительный хмык. Горда Ойян Цан Марай энергично мотает головой, потеряв дар речи даже от возможности такого предположения. — Ну хорошо, раз так, тогда дальше мы будем говорить ещё более серьёзно, — заговаривает старшая, Виджай, роется в своей поясной сумочке и вынимает оттуда пузырёк с прозрачной жидкостью. — Тебе следует остановить начавшиеся преобразования. Этот состав тебе поможет, я сама готовила. Иначе через несколько дней твоё тело само собой станет женским, а мышление и чувства останутся мужскими. Это не мёд, поверь. — Постой-ка, — говорит Горда Ойян, тем не менее, хватая пузырёк с «лекарством», — а с чего это мышление и чувства останутся? — Да потому, что мы помогаем тебе выйти из Харумбы так, чтобы тебя не поймал Аккен Гара! — восклицает Цхай Валлер. — Ну и почему вы помогаете мне? — Ты же наш любимый сладкоежка. — Просто сочувствуем, — всё так же грустно улыбаясь, отвечает Виджай Ласкари. — Мы знаем, каково тебе. — Великая Вияя, да ты не хочешь ли отказаться от нашей помощи?! — не выдерживает Цхай Валлер. — Нет! — спешит ответить Горда Ойян, на глазах у сестёр выпивает зелье, переводит дух и продолжает: — Конечно, не хочу. Но вы рискнули из-за меня, выведя из строя Хранителей, поэтому прямо сейчас я не могу сбежать из Харумбы — вас тоже накажут. И потом... — Тиилийен, а ты знаешь, что у тебя в доме животное? — восклицает Цхай Валлер, впервые за всё время расплываясь в широкой улыбке. Она замечает, как в комнату входит пернатое кошкообразное существо, хватает его под передние лапы и начинает с восторгом наглаживать длинные мягкие уши и широкий полосатый лоб. — Это арварошская одэкота, — улыбается в ответ кейифай, неосознанно поводит головой, будто подставляется под ласковую руку. Думает, как хорошо Цхай Валлер, несмотря на демонстративное несогласие, вжилась в роль женщины. Вот и одэкоту тискает так, что ни за что не поверишь, что родилась она не девчонкой. — Не спрашивай, как она попала ко мне. — Как она попала к тебе? — тут же спрашивает Цхай, прижимая ласковое животное к груди. — Ты что, мурлычешь, тиилийен? — Мы с ней делаем это вместе, — отвечает Горда Ойян, закрывает глаза и откидывается на подушки, чувствуя, как его ведёт от запредельной нежности. — Арварошская, говоришь? — замечает Ханвэй Това подозрительно. — Не очень-то часто такое встречается в Харумбе. Горда Ойян Цан Марай настораживается и предпринимает попытки встать, но Виджай Ласкари обеспокоенно берёт его ладони в свои руки и изучает его глаза. — Ты сделал что-то не то, тиилийен? Что-то слишком серьёзное?.. Алиаскар Ниса Цан Куэна... — Великий Хранитель, — перебивает Горда Ойян, — будет только рад, если я уберусь с глаз долой. — Правда? — удивляется Виджай. — Я точно знаю, в твоей семье не все так думают. Только вчера Горда Йоннай Вурубан Сай заманил меня на чай… ему нравится моё сладенькое... Он знает, что я часто вижусь с тобой, и каждый раз расспрашивает о твоих делах во всех подробностях. Насколько я их, эти подробности, конечно, знаю. — Дядю всё произошедшее никак не касается. Равно как и прочих родственников. А если они вдруг и узнают, то встанут на сторону Алиаскара Нисы Цан Куэны, я уверен. — Так что же произошло? Кроме вывертов нашего будущего Великого Хранителя? — спрашивает Ханвэй Това. — Я сделал... — начинает Горда Ойян, но тут же сникает. — Впрочем, это история, которую не рассказывают так просто, вслух — только намекают и догадываются. Лучше думай, что я просто спасаюсь от Аккен Гары. Виджай Ласкари смотрит на Горду Ойяна, молча, долго и пристально, подмечает и твёрдую решимость, и горькую обиду, и затаённую грусть в его взгляде, в том, как прямо он смотрит в глаза, как держит поникшие плечи, как нежно, будто в последний раз, дотрагивается до вещей вокруг. Старшая сестра, наконец, отмирает. — Ты же не задумал мстить ему напоследок? Это глупо. Если он догадается, будет охранять тебя гораздо бдительнее. Лучше уйди сейчас, пока эти горе-охранники не оправились. Горда Ойян Цан Марай отводит взгляд, колеблется почти две минуты и, наконец, отвечает: — Я не хочу пропустить праздник. Скорее всего, это последний обряд Обновления Купола в моей жизни. Так что... я останусь до завтра. Примечание: [1] Слово, служащее для обозначения расставшихся партнёров, не собирающихся в будущем продолжать и возобновлять интимные отношения. Обычно, но необязательно, имеет негативную коннотацию.