Фея

Этот лес болен, и он зовет ее. Он является ей во снах угрюмыми переплетениями ветвей и опутанными паутиной мрачными кронами. Ночами напролет она бродит под его сумрачной сенью, и густой смрадный воздух тяжелит ее голову, путая мысли. Она и не помнит, когда в последний раз хорошо высыпалась. Когда ее пробуждение было легким и приятным, а не напоминало выход из затяжной комы. Когда она задерживалась в постели на пару лишних минут, наслаждаясь теплым солнечным светом, а не сбегала позорно под холодный душ, спасаясь от тревожных образов еще не отпустившего ее сна, что продолжают мерещиться ей в очертаниях ее же собственной комнаты. В первых числах сентября они собираются все вместе на открытии выставки Хай Лин. Последние десять лет та зарабатывала тем, что рисовала рекламные постеры, и вот наконец созрела — психологически и финансово — чтобы начать выставляться. Для нее это большое событие. Выставка проходит в бывшем заводском цехе, переделанном под лофт, на втором этаже которого располагается ее студия и, судя по всему, постоянное место жительства. Это лучше, чем китайский квартал, говорит Хай Лин. Позже, когда гости и журналисты расходятся, она закрывает двери изнутри и достает бутылку вина. Они устраиваются впятером на покрывале в центре зала, кирпичные стены которого увешаны картинами из их прошлой жизни, совсем как когда-то давно собирались на девичник в одной из их спален.  — Какое же это счастье — выйти куда-то без детей, — говорит Вилл, растягиваясь на полу.  — Ой, Вилл, помолчала бы, твои большие уже, — ворчит Ирма: ее близнецам скоро год, и это первый раз, когда она оставляет их на Мартина. Тот все равно звонит ей каждые полчаса. Тарани недавно защитила докторскую. Что-то там про молекулярную биологию и эволюционную генетику. Никто кроме нее не понимает, что означает ее тема, но они все равно неимоверно ею горды. На ее безымянном пальце красивое кольцо с аккуратным прозрачным камнем — все рассматривают его с благоговейным трепетом.  — Свадьба летом, — говорит Тарани. Ирма и Вилл наперебой советуют ей рестораны, фотографов и флористов. Корнелия слушает их в пол-уха. Она рада за них всех, конечно же, рада, но все же немного завидует, ведь ей совсем нечем похвастаться. Ее последние отношения закончились громким скандалом, когда она застала своего бойфренда в объятиях своей более юной коллеги — конечно, после того, что случилось, это было закономерно, но от этого не менее неприятно. На работе тоже не гладко, а со временем будет становиться только хуже, ведь страшная цифра «30» уже выглянула из-за горизонта, а это значит, что ее лучшие времена как модели остались в прошлом. Недавно ее уже приглашали рекламировать средства антивозрастного ухода.  — Слушайте, вы не замечали в последнее время ничего необычного? — спрашивает она.  — Твое лицо в рекламе крема от морщин считается? — шутит Ирма.  — Все обычно, — говорит Вилл. — В кои-то веки. Я не переживу, если в перерывах между работой, детским садом и школой мне придется сражаться со злом. Все согласно кивают. Со времени их последнего превращения прошло уже пять лет, и кажется, что все безмерно этому рады.  — Просто это странно, — оправдывается Корнелия. — Неужели ни в одном из миров ничего не происходит? Нигде не нужна наша помощь?  — Не каркай, — с неожиданным для обладателя докторской степени суеверием ворчит Тарани.  — Я не верю своим ушам, Корнелия скучает по будням стражницы! — хихикает Ирма.  — А ты что-то заметила? — спрашивает Хай Лин.  — Да так, ничего особенного. Просто часто вижу один и тот же сон.  — Расскажешь? — Хай Лин воодушевленно ерзает на покрывале, приготовляясь слушать — успех выставки окрылил ее, и она жаждет нового вдохновения для творчества.  — Да там ничего особо не происходит. Просто какой-то лес. Он выглядит очень старым и… как будто бы больным. Все деревья стоят голые и сухие, и воздух застоявшийся и затхлый, и совсем нет животных и птиц…  — Ох, расслабься, это просто сон, — говорит Вилл. Корнелия рассеянно кивает, не желая с ней спорить.  — Ну, не знаю, мне кажется, я… слышу его голос. Будто бы он зовет меня.  — Давайте по последней и по домам, — вклинивается Ирма (в ее кармане снова вибрирует телефон). — Корнелии больше не наливать, с ней уже деревья разговаривают. Да, Мартин, — говорит она в трубку. — Да, я уже выхожу, скоро буду. Корнелия остается помочь Хай Лин с уборкой — ее не ждут мужья, женихи, дети и недописанные статьи в научный журнал.  — Этот лес, о котором ты говорила, — начинает Хай Лин, порхая по своей студии. Корнелия думает, что в ней единственной еще осталось что-то от стражницы. — Ты когда-нибудь видела его раньше?  — Нет, но я уверена, что он не на Земле.  — Сможешь описать его мне? Хай Лин устраивается за мольбертом. До рассвета Корнелия сидит за ее плечом, согревая руки чашкой с зеленым чаем, и рассказывает о лесе, о каждом стволе, о каждой веточке, о каждом повороте извилистой лесной тропинки, по которой бродит ночами. Под утро она засыпает на неудобном узком диванчике под старину, который Хай Лин притащила с какой-то барахолки, потому что он показался ей «аутентичным», и уже привычно оказывается под сумрачными кронами. В этот раз все совсем иначе. Голос леса звучит в ее ушах не едва уловимым шепотом, как прежде. В этот раз лес кричит. Корнелия ступает вперед — с гулким треском под ногой ломается сухая ветка, еще шаг — и разлапистый куст цепляет ее юбку, словно пытаясь обратить на себя ее внимание. Корнелия удивленно смотрит вниз — насколько она помнит, вечером на ней были джинсы — и обмирает. Неожиданный в этой чаще порыв ветра обвивает вокруг ее бедер лиловый шелк одеяния стражницы, и в этот же миг Корнелия чувствует ее — магию, что растекается по венам сладким дурманом, пьянящим покруче самых крепких вин любого из миров. Давно забытым и поэтому невероятно ярким ощущением магия заполняет ее всю — от бешено колотящегося сердца до самых кончиков трепещущих крыльев, которым уже не терпится взлететь. Прохладные губы ветра целуют ее лицо и руки — лес приветствует ее.  — Здравствуй, лес, — шепчет Корнелия и со смехом взмывает ввысь. — Я пришла! Она порхает по лесу, едва отрываясь от земли — ее крылья еще слабы и сплетения ветвей норовят поймать ее в свои сети, — она делится с лесом своей силой, прикасаясь к мертвым стволам ладонями, и чувствует где-то глубоко под корой благодарную дрожь. Она отдает лесу все, что у нее есть, не жалея и не скупясь, до последней капли магической силы, пока усталость не подкашивает ее на одной из полян. Корнелия просыпается на узком диванчике в лофте Хай Лин. Хозяйки уже нет дома. «Ты спала так крепко, я не смогла тебя разбудить. Будешь уходить — захлопни дверь», — гласит записка, оставленная поверх наброска на мольберте.  — Это был просто сон, — говорит себе Корнелия и запускает руку в спутанные со сна волосы. В ее ладони остается сухой осиновый листок.

***

Впервые он видит ее на заросшей полынью лесной поляне — той, где так любила гулять королева. Там неподалеку живут потомки того семейства лисиц, которых она выкормила из щенков когда-то давно, и он иногда уходит туда кормить их с ладоней, когда хочет побыть один. Все происходит в это волшебное и неуловимо короткое время года, когда лето уже закончилось, а осень еще не наступила. Когда дни еще полны тепла и света, но в воздухе уже пахнет сыростью и грибами, а ночами по низинам стелется сизый туман. Туман крадется по лесу, огибая дубы и ясени, и иногда, в особенно холодные и темные ночи, даже подбирается к дворцу — он видит, как утопают в молочной дымке тайные тропы на подступах к цитадели, когда тревога и бессонница выгоняют его из постели, и он уходит смотреть на звезды. Это происходит на закате очередного лета (он уже давно перестал считать их) — быстротечного, серого и безрадостного, словно людской век, и на заре очередной осени, когда та уже совершает свои первые робкие шаги по лесу. Уже поспел урожай, во дворце пахнет яблоками, а в сумрачных залах душно из-за непрерывно пышущих печей: кухня готовит запасы на зиму, которая обещает быть не из легких. Река замерзнет, оборвав торговое сообщение с людьми, а на лесных тропах уже сейчас опасно — никто не отважится выходить на них, когда опустятся морозы и ночи станут длиннее дней. Эльфы Эрин Гален могут рассчитывать только на себя, так было всегда и — король Трандуил знает это — всегда будет. Король не любит покидать дворец — в его гулких залах и блеклых отсветах свечей еще чувствуется жизнь, под сумрачными кронами леса же, другими народами прозванного Лихим, уже давно нет места дуновению жизни. Лес слабеет и тает, как восковая свечка, и вместе с его светом угасает свет его владыки — хрупкий, как осенний листок, что крошится в ладонях и рассыпается мелким прахом сквозь пальцы. Король не любит покидать дворец, но сегодня покидает — его влечет неуловимое присутствие магии. Эта магия не знакома Трандуилу, она не излучает тепло и свет, как магия эльфов или истари, от нее не веет холодом и могильной сыростью, как от того чародейства, что расползается по Зеленолесью от старой заброшенной (заброшенной ли?) крепости. Эта магия не светлая, и не темная, и не где-то между, она просто… иная. Эта магия эфемерная и прозрачная, как невесомые летние сумерки — какими они были когда-то давно, прежде чем пришла эта тьма и отравила все вокруг, прежде чем произошло непоправимое и весь свет мира померк в глазах эльфийского владыки. Но эта магия существует — король чувствует ее так остро, что не может ошибаться, и он следует за ней наощупь, ища того или ту, кто принес ее. Он следует за ней, пока она не приводит его сюда — эта часть леса наиболее опасна, здесь голые ветви изуродованных деревьев складываются в пугающие силуэты, и редкий луч солнца пробивает себе путь сквозь их зловещие сплетения. Когда-то давно здесь были самые пышно цветущие и плодородные королевские сады, в которых так любила гулять королева — ее всегда необъяснимо влекло на юг. Иногда королю кажется, что что-то в этих заросших тернием тропах и согнувшихся от времени и злой болезни деревьях напоминает ему о ней. Он ступает по лесу неслышно и не оставляя следов, как может только тот, кто одно единое с лесом, он взывает к голосу леса, надеясь найти ответ, но лес молчит, как и всю последнюю тысячу лет. Когда-то давно владыка мог днями и неделями бродить по лесу, не нуждаясь ни в пище, ни в отдыхе, вести беседы с мудрыми древними деревьями, врачевать нанесенные неприятелем раны. Но со временем голоса деревьев становились все тише и глуше, пока не превратились в едва различимый шепот, как последние слова умирающего, а целительных сил в нежных руках владыки оставалось все меньше, пока они не иссякли вовсе. Лес всегда принимал с благодарностью все, что ему давали, и никогда не требовал большего, а Трандуил всегда отдавал ему последнее, пока у него не осталось ничего, что он мог бы отдать, пока тьма, пришедшая с юга, не затмила последний блеклый луч его света и лес не погрузился в безмолвие. Здесь он впервые видит ее, скорее даже — лишь замечает. На мгновение между острыми углами голых ветвей мелькает что-то изумрудно-лиловое и сразу же исчезает. Он идет за ней, угадывая ее след на вереске и опавшей листве, пока не выходит к самой границе. Он видит золото ее волос, прежде чем еловые ветви смыкаются за ее спиной и лес внезапно погружается в безмолвие и сумрак. Вслед за исчезновением незнакомки, столь же неожиданным, как и ее появление, потухает последний луч заката, и очередная тревожная ночь опускается на Эрин Гален — Трандуил не помнит, когда бывали иные. В сумерках лес кажется холодным и — даже не одиноким, а скорее — покинутым. За ужином король молчалив и задумчив. Нежнейший приготовленный на огне кролик остается нетронутым, узкая белая кисть, которой не придают живого цвета даже отсветы полыхающего камина, жестом просит прислуживающего юношу налить еще вина и удалиться. Ужин — это время, которое принято проводить в кругу семьи, эта традиция сложилась, еще когда придворные менестрели не допели за спинами новоиспеченной королевской четы последний куплет свадебной песни. Теперь с другого конца стола на короля смотрят не те, но точно такие же глаза. Принц со временем все больше становится похож на свою мать. Видеть это королю больно, но в то же время жизненно необходимо, ведь скоро и ему станет тесно в королевских чертогах, и он упорхнет синицей из ладоней навстречу безрассудной судьбе.  — Прогулка совсем не пробудила ваш аппетит, мой король, — вдруг прерывает молчание принц. Ему всегда с трудом давалась ритуальная сторона жизни во дворце, беспокойный шепот деревьев и мерцание дальних звезд всегда были милее его сердцу, чем утопающие в полумраке своды чертогов. Трандуил знает, что это всего лишь вопрос времени — когда гнетущая тишина за ужином станет для принца невыносимой и он уйдет.  — Нет, — отвечает король. Он страшится и не может перестать думать о том, что ждет его, когда принц уйдет, унеся с собой последнюю, пусть обманчивую и призрачную, но все же память о королеве. Королева здесь во всем: во взмахе длинных ресниц, в ясном взоре голубых глаз, в наклоне головы, когда принц внимательно выслушивает указания короля. Иногда Трандуил думает, что однажды сам попросит сына уйти — настолько невыносима и в то же время сладостна эта пытка — видеть в нем ее и знать, что ее здесь больше нет.  — Чем вызван ваш внезапный интерес к столь отдаленной части леса?  — Всего лишь хотел удостовериться, что наши границы охраняются должным образом.  — Не тревожьтесь, ваше величество, мимо наших постов птица не пролетит без нашего ведома. Король хочет попросить принца называть его отцом, когда они наедине, но в последний момент решает этого не делать.  — Хочется в это верить, — говорит он вместо этого, обращаясь к бокалу с вином.

***

В следующий раз она появляется спустя несколько дней. Шли дожди — земля в лесу сырая и скользкая, вся усыпана опавшей листвой. Трандуил идет по ее следу, угадывая ее путь по примятому вереску. На старой поляне его чуткие руки нащупывают нити незнакомой магии, он вновь идет за ней, перебирая пальцами струны волшебства, и изумленно замечает, как преобразился лес с их последней встречи. Из-под рыже-бурого покрывала опавших листьев несмело пробивают себе путь совсем юные ростки, а на старых, давно и — казалось — навеки засохших ветвях вдруг набухают почки. Впервые в тех пор, как тень пала на эту часть леса и время здесь остановилось, здесь чувствуется дуновение жизни. Оно пока еще слабое, как дыхание больного, утомленного лихорадкой, но король уже чувствует его на своей коже. Лес пробуждается.  — Пауки перестали заходить так далеко на север, — докладывает принц, в очередной раз вернувшись из дозора — вернувшись скорее из вежливости, чем по желанию. — Мы рискнули отправиться на разведку. Следов орков так же не было обнаружено вплоть до самой границы.  — Хорошо, — заключает король и неуловимым движением кисти освобождает безмолвно замерших за плечами у принца дозорных. Те покорно выходят. Принц, кажется, сразу же теряет половину своего самообладания.  — Чего еще нового на границах?  — Ничего, — произносит принц, его губы уже складываются, чтобы произнести совсем не нужное сейчас слово, но заканчивают по протоколу: — мой король. Владыка кивает ему с благодарностью — за проделанную работу и отчет и — немного — за то, что принимает правила этой игры.

***

Осень шагает по лесу уже не робкой гостьей — полноправной властительницей. Король покорно снимает с чела затейливую корону из алых кленовых листьев и рубиновых гроздей рябины — ноша власти теперь особенно тяжела, и он рад разделить это бремя с осенью. Он уходит в лес знакомой тропой, чтобы снова наблюдать издалека за неведомой чародейкой, плетущей кружево своего волшебства на лесных полянах. Она приходит снова и снова, неизменно принося с собой живительное тепло своей магии, от которого пробуждаются от векового сна тополя и ясени, от которого бегут в страхе порождения древнего ужаса, обосновавшие эти земли, и — лишь самую малость — теплеет сердце лесного владыки. Каждый раз, когда порыв теплого ветра обдает его душу, говоря, что она пришла, он уходит бродить по старым тропам в поисках встречи с ней. Он часто видит ее, чаще — мельком и вдалеке: вот мелькнул лиловый подол ее платья за тысячелетним дубом, вот вспыхнуло в луче заходящего солнца золото ее волос за изгибом тропы. Иногда свидетельства ее присутствия косвенны: вот след ее ноги на мхах, вот длинный белокурый волос зацепился за ветвь рябины и остался на ней доказательством королю, что он не безумен. Ночи стали спокойнее, размереннее и длиннее. В воздухе уже чувствуется стылое дыхание грядущей зимы, а свет звезд наполнился холодным морозным блеском. Все реже Трандуил просыпается от свербящей внутри тревоги, а сны его наполнились светом и красками. Частой гостьей в них стала белокурая волшебница — как и наяву, во снах король следует за ней по лесу, а она, смеясь и играя, прячется от него среди сосен. Во снах он видит ее лицо. Наяву он не знает его, но беспокойное сердце владыки заканчивает ее облик образом королевы. Во снах он держит ее за руку — теплую, упругую от бушующей под ее кожей магии. Во снах она шепчет ему, словно заклинания, слова любви, и голос ее звенит и переливается, как вешний ручей. После этих снов король просыпается с улыбкой на устах. С первым снегом дворец погружается в праздничную суету. Начало зимы в Лесном Королевстве — традиционно время пиров. Эльфам нужен этот заряд веселья и радости, чтобы пережить холодную северную зиму, что из года в год становится все длиннее и суровее. В вечер торжества король выходит к подданным в короне из припорошенных инеем еловых ветвей, в глазах придворных сверкают восторг и восхищение, и принц, сменивший в честь праздника простое одеяние дозорного на сапфировую мантию, шитую серебряными нитями, широко улыбается и шагает вперед.  — Ваше величество, — произносит он, почтительно поклонившись.  — Оставь это, — просит Трандуил. — Сегодня пей со мной как с отцом, а не как с королем. Вино щедро льется в резные бокалы, менестрели терзают струны незамысловатыми мелодиями праздничных песен — сегодня не время для од и гимнов. Принц танцует с придворными девами, и король не сразу осознает, что наблюдает за этим с улыбкой. Никто кроме него не чувствует, как вместе с сыплющимся с небес снегом лес накрывает невесомая шаль волшебства. Он покидает дворец незаметно и выходит в уже по-зимнему синие сумерки — снова искать ее, ту, кого в мыслях уже давно называет именем своей королевы. Он находит ее на поляне уже совсем недалеко от дворца, где его чуткий эльфийский слух еще улавливает отзвуки музыки. Он хочет позвать ее, взять ее тонкую руку в свою ладонь и отвести ее во дворец. Он посадит ее рядом с собой во главе стола, они будут есть и пить, пока не станет худо, от вина и тепла на ее щеках заиграет румянец, она будет смеяться и петь, а потом они пойдут танцевать. Никто во дворце уже давно не видел короля танцующим — с тех самых пор, как ушла королева, и теперь все будут смотреть на них с восхищением и восторгом, и менестрели сложат об их танце красивейшую из когда-либо созданных эльфами баллад. Она колдует, отдаваясь этому самозабвенно, всецело и без остатка, и в этом — даже в этом — напоминает ему принца. Он любуется ею, как любовался принцем, смотрит, как она чудодейственными своими руками убаюкивает на зиму лес — так заботливая мать укладывает спать своего больного ребенка, который уже пошел на поправку.  — Ах, какая сегодня чудесная ночь, не правда ли, отец? — спрашивает принц позже, когда празднику становится тесно во дворце, и эльфы высыпают веселой гурьбой под звезды — метать друг в друга снежки и лепить из снега фигуры лесных зверей.  — Да, — отвечает король. — Просто волшебная. После танцев у принца растрепанные волосы — в них путаются снежинки и отблески праздничных костров.  — Мой король, — произносит принц. — Вы выглядите влюбленным. Прежде чем король успевает придумать, что можно ответить на такую дерзость, его плечо ударяет комок мокрого снега, запущенный самым метким эрингаленским лучником. Ответ находит себя сам: убедившись, что никто из подданных не смотрит, король зачерпывает в ладони горсть снега и отправляет плотный снежный шарик в спину со смехом убегающему принцу.

***

Незадолго до рождества Вилл приглашает их к себе. Она с недавних пор работает на удаленке, и они с Мэттом приняли решение перебраться за город — теперь живут в деревянном доме с роскошной верандой. Вилл никак не нарадуется своему новому дому: дети целый день на улице, дышат свежим воздухом — в городе о таком и мечтать было нельзя, да и с соседями ругаться надоело — то им дети слишком шумят, то Мэтт слишком громко играет на гитаре. Мэтта с детьми Вилл на рождество отправила к бабушке, поэтому теперь весь дом в их распоряжении. Они пекут имбирное печенье, варят глинтвейн и, укутавшись в пуховики, устраиваются на веранде. Корнелия никогда не скажет этого вслух, но на самом деле ей бесконечно больно видеть все это — как Тарани зажигает свечи с помощью спичек, Ирма загружает грязные формочки для печенья в посудомоечную машину, а Вилл включает ее нажатием кнопки, а не обращаясь по имени. Корнелия не спрашивает, почему все так, потому что знает, что ни один ответ ее не обрадует. Она не знает, что горше: думать, что подруги променяли чародейство на пеленки и перекладывание бумажек в офисе, или же что они утратили свои силы вовсе — особенно горька эта мысль теперь, когда ее собственная сила возросла до таких масштабов, как не было даже после падения Завесы. Вокруг дома чудесный сад — сплошь яблони и вишни, весной, наверное, здесь будет просто волшебно. Тарани рассказывает о подготовке к свадьбе. Ее будущий муж — ее коллега, они работают в одном НИИ и хотят устроить вечеринку в стиле sci-fi. Они выпивают за Тарани и за то, чтобы ее семейная жизнь сложилась удачно. Потом Хай Лин хвастается тем, что распродала все свои картины. Одним из покупателей оказалась какая-то неимоверно крутая шишка, и теперь ее зовут в Нью-Йорк — выставляться в «Уитни». Они выпивают за Хай Лин и за то, чтобы в Нью-Йорке у нее все сложилось удачно.  — А у тебя чего нового? — спрашивает Корнелию Ирма. Корнелия мнется в ответом — она не может похвастаться ни головокружительным взлетом по карьерной лестнице, ни успехами в личной жизни. На прошлой неделе какая-то восемнадцатилетняя девица обскакала ее на кастинге, отняв ее место в каталоге какого-то бутика, Корнелия даже не запомнила его название — настолько все это ей теперь безразлично. Все ее мысли занимает лес, который она уже давно про себя называет своим, и ничто на свете не доставляет ей большего счастья, чем видеть, как отступает злая хворь от величественных деревьев, чувствовать, как растекается по их стволам и веткам жизнь. Сквозь незастекленное окно на веранду заглядывает ветка яблони. Задумавшись, Корнелия гладит ее кончиками пальцев.  — Лес, о котором ты говорила, больше не снится тебе? — спрашивает Хай Лин.  — Это больше не сны, — отвечает Корнелия. Она действительно не знает, какая из двух ее реальностей теперь больше реальность. В какой из них она больше чувствует себя живой. Она рассказывает им все. Как трепещут и отзываются на ее прикосновения давно погибшие деревья, как расцветают в ее ладонях засохшие кустарники, с какой благодарностью тянется к ней лес — каждой веточкой, каждым листком и каждой иголкой. Она замолкает и видит, что все изумленно смотрят на ее руки — ветка яблони в ее ладонях вся усыпана белоснежными цветками. Немой вопрос — «ты уверена, что это не просто сны?» — исчезает из их взглядов, сменяясь твердой уверенностью.  — Как тебе удается превращаться без кристалла? — только спрашивает Вилл.  — Я не знаю, — честно отвечает Корнелия. — Наверное, я просто не могу поступать иначе.

***

Лес окутан волшебной музыкой капели. Трандуил знает, что лишь временная передышка — зима еще поборется с весной за право властвовать над Эрин Гален, но на проталинах уже распускаются самые смелые подснежники, и вместе с тем, как оттаивает лес, оттаивает сердце его владыки. В этот вечер король выходит на прогулку в венце из первых весенних цветов. На ломком насте хорошо видны ее следы — на месте каждого сквозь снег пробиваются к свету юные ростки. Король следует по ним, и лес приветствует его песнью капель и тихим шепотом ветвей, тревожимых ветром — еще по-зимнему стылым, но уже пахнущим весной. Она танцует по лесу, чаще пешком — тогда он может отследить ее перемещения, иногда перелетая с поляны на поляну — и тогда он может лишь догадываться, где увидит беспокойный трепет ее крыльев в следующий раз. Она танцует по лесу, нежными прикосновениями своих ладоней пробуждая его ото сна, и лес отвечает ей, нетерпеливой дрожью сбрасывая с себя снежный плащ. Лес жаждет цвести и плодоносить — впервые с тех пор, как ушла королева и на землю опустился мрак. Король бродит по лесу, будто не узнавая его, будто заново с ним знакомясь, король разговаривает с лесом, словно не утратил уже давно надежду однажды услышать ответ, и лес аккуратно делится с королем своим нетерпением. Она приходит, принося с собой живительное дуновение весны, которого лес не знал уже долгие годы. Пока весна — еще совсем юная девочка, но скоро она возмужает и вступит в эти земли законной владычицей. Бурная Весна, с которой у короля на двоих одно имя, скоро будет здесь. Она порхает по лесу легкой поступью весны, оставляя за собой терпкий шлейф грядущего цветения, от которого кружится голова и слабеют колени, как слепой, король следует за ней лесными тропами, пока однажды они сами не выводят его к ней. Она стоит посреди поляны, вся окруженная бледным сиянием своей магии, все в ней такое иллюзорное и неуловимое, ускользающее сквозь пальцы, словно ветер — не тешь себя понапрасну, все равно не поймаешь. Он впервые видит ее так близко, он смотрит на нее и все никак не может насмотреться — все в ней такое родное, будто бы давно знакомое, и этот водопад белокурых волос, и эти гордо расправленные плечи, за которыми покачиваются прозрачные крылья, готовые в любой момент унести ее восвояси. Унести ее от него. Снова. Ему кажется, что стоит только окликнуть ее — она обернется, и он увидит ее лицо — то самое, что по-прежнему видит в своих снах. Он нуждается — отчаянно, болезненно и безнадежно — в том, чтобы снова увидеть ее. Он уже почти верит, что Илуватар услышал его молитвы, что Валар снизошли к нему, что Намо одарил его своей милостью и вернул ее ему. Даже отсюда он чувствует запах ее волос — хвои и спелой брусники — ими спустя много столетий по-прежнему пахнет одинокая и холодная постель короля. Он вдыхает этот запах полной грудью и наконец произносит ее имя. Она оборачивается, и волшебные сети, опутавшие лес и его владыку, рвутся, словно старая тетива. В незнакомых глазах — удивление и испуг.  — Ты не она, — в изумлении произносит король, словно он и не ожидал, что может быть иначе. — Ты не она! Слепая ненависть застилает его взор — лишь на мгновение, но этого достаточно, чтобы она вспорхнула вверх отпущенной стрелой, осыпав его пригоршней колючего снега с еловой ветки.

***

 — Скажите мне, мой принц, — чеканит король, глядя в отсветы пламени в бокале с вином. — С каких пор наши границы охраняются настолько плохо, что все кому ни попадя могут их пересекать и творить в нашем лесу все что им вздумается? Его голос льется, как вязкая смола, что заманивает своим обманчивым блеском в свою ловушку несмышленых мух и навеки обездвиживает их в своем прозрачном чреве.  — Мой король? — переспрашивает принц, на его белом лице проступает непонимание. — Вы не довольны службой патрульной стражи? Мне казалось, нам наоборот удалось добиться некоторых успехов. Мы уже давно не обнаруживали новых паучьих гнезд, и орки перестали появляться в южных пределах…  — Вам казалось! — выплевывает король. — Я говорю не об орках! В наших землях уже давно орудует колдунья! Она околдовала весь лес и… Он вовремя одергивает себя, чтобы не произнести «и меня». Тонкое стекло в длинных пальцах надсадно трещит и рассыпается мелким крошевом. Ни один мускул в лице короля не дергается, когда на его ладони расцветают рубиновые капли крови.  — Отец! — испуганно вскрикивает принц.  — Молчать! Я требую, нет, я приказываю, чтобы вы сделали так, чтобы она больше никогда не переступала наши границы!  — Как нам поступить, если мы схватим ее?  — Убить, — отмахивается король. — Ступайте. Хотя нет. Приведите ее ко мне.

***

Ее приводят сразу после вечерней трапезы — тогда, когда по давно сложившемуся обычаю его величество и узкий круг приближенных собираются в тронном зале, чтобы насладиться искусностью придворных менестрелей. Пронзительная мелодия обрывается на полуслове, растоптанная под подошвами сапог патрульного отряда, визгливо взмывает вверх последний звук прерванной песни — и умирает где-то высоко в утопающих в полумраке сводах, так похожих на кроны деревьев.  — Мой король, вы просили… — начинает принц, но король останавливает его неуловимым взмахом ладони. Она стоит неподвижно у подножья его трона — прямая и гордая — и с вызовом смотрит ему в глаза. Придворные суетятся с глухим перешептыванием — завтра поползут слухи, а послезавтра прибудут первые желающие глянуть на диковинку, но сейчас королю это безразлично. Сейчас ему безразлично все, кроме нее и опутавшей ее вуали тайны.  — Почему она не связана? — спрашивает король у принца.  — Она не сопротивлялась, ваше величество.  — Не сопротивлялась? — переспрашивает король на всеобщем наречии. — Кто ты? Ты не эльф, но и не смертная. Кто ты? Ведьма? Нимфа? Фея? Отвечай! Она продолжает молчать, ее крылья лениво покачиваются, словно предупреждая: я здесь, потому что сама так решила, я могу уйти отсюда в любой момент, и ничто не сможет меня удержать.  — Пусть будет фея, — говорит она наконец. По залу прокатывается волна изумленных вздохов.  — Ты обращаешься к королю, — ровно произносит принц за ее спиной, и в его голосе металлом звенит предупреждение.  — Ах, к королю! Я видела достаточно королей, плавали — знаем. Хорошенький же ты король, ты видел, до чего ты довел свой лес? Да если бы не я, он бы так и зачах! И вместо благодарности ты приказываешь схватить меня как преступницу? Ее голос гулко отдается от каменных стен и несколько мгновений еще звучит эхом. Никто не решается нарушить повисшую вслед за этим тишину, никто не решается посмотреть на короля, но все кожей чувствуют сгущающиеся под высокими сводами тучи, которые вот-вот разразятся бурей. Однако когда король начинает говорить, по стенам ползет колкий иней.  — В темницу ее, — голос владыки ровен и спокоен, как скованная льдом река. — Посмотрим, насколько долог век фей.

***

 — Ты не должна была так говорить с ним, — тихо произносит принц, пока отводит пленницу в темницу. Он не чувствует в ней угрозы и не испытывает к ней неприязни, она вызывает в нем лишь любопытство и — совсем чуть-чуть — благодарность за то, что сказала то, что принц никогда бы не решился произнести вслух, но о чем непрестанно думал.  — Он не должен был относиться ко мне как к интервентке. Лес звал меня, и я пришла помочь ему. Если вам нравится жить в упадке и увядании, то лесу это не нравится вовсе. Я слышала его голос, я знаю. Так и передай своему королю.  — Мой отец хороший эльф, фея, — говорит принц, закрыв резную дверцу за ее спиной. — Смерть моей матери огрубила его сердце. Знаешь, эльфы любит единожды в своей жизни и если теряют свою любовь — то никогда не перестают скорбеть о ней. Король может казаться равнодушным или даже злым, но на самом деле он всего лишь глубоко несчастен, а в его душе еще есть место свету и любви. Я это знаю. Я видел. Принц стоит еще несколько мгновений возле двери, на случай, если фея захочет ему ответить, но она молчит, и он уходит. Он находит отца беспокойно меряющим шагами пустой тронный зал с неизменным бокалом вина в руке.  — Уйди, — небрежно бросает король, даже не взглянув на него.  — Выслушайте меня.  — Я сказал, уйди. Принц шагает вперед наперерез королю, хоть и знает, что этим совершает ошибку. Вино в дрожащих руках владыки переплескивается через край, пятная белые пальцы рубиновыми каплями.  — Она не виновата в том, что ты принял ее за мать. Звук пощечины кажется принцу оглушительным, словно раскат грома.  — Убирайся немедленно, — сквозь зубы цедит король. — Если не хочешь составить компанию колдунье.  — Ее зовут Корнелия, — ровно отвечает принц, прижимая ладонь к полыхающей щеке. — И она сказала, что слышала голос леса.