Фея

Корнелия просыпается задолго до звонка будильника. В окно, что прямо возле изголовья ее кровати, колотит беспокойный мартовский дождь. Она еще долго лежит в постели, вслушиваясь в его рваную дробь, и думает обо всем, что произошло только что и в последние месяцы. Конечно, она никогда не думала, что лес необитаем. Иногда она слышала вдалеке голоса, реже — успевала заметить в чаще мимолетное движение, которое было сложно объяснить сплетением ветвей и ветром. Корнелия помнит, как выглядел лес, когда она впервые оказалась в нем. Она ожидала и была готова встретить там каких угодно тварей, но она даже подумать не могла, что эти гнилые дебри окажутся населены такими… не поддающимися описанию существами. Модельная карьера Корнелии началась, еще когда она училась в старших классах, с тех пор ей доводилось видеть сотни — если не тысячи — мужчин и женщин, соответствующих самым строгим стандартам красоты. Никто из них никогда и близко не вызывал в ней столько восторга, как это сделали таинственные обитатели леса. И в особенности их король. Из этих мыслей ее вырывает сообщение от Ирмы. «Занята вечером?» — спрашивает та. «Нет», — непослушными пальцами печатает Корнелия в ответ. Они договариваются о встрече в кафе. За час до этого Корнелия выходит с очередных съемок. На ее лице — толстый слой косметики: все кому не лень уже отчитали ее за уставший вид, и заказчик кисло кривился, просматривая фотографии. Корнелия обещала начать высыпаться и пить на ночь меньше воды, хоть и понимала, что ничего не изменится. Она не откажется от своих ночных вылазок — не отказалась бы, даже если бы могла. На улице промозглая ранняя весна. С неба сыпется противный мелкий дождь с примесью снега и оседает на лице неприятной вязкой влагой, от которой течет тушь и больно режет уставшие глаза. Когда Корнелия приходит в кафе, Ирма уже ее ждет — жует свой эклер, запивая его латте, за столиком у окна.  — Спасибо, что вытащила, — вместо приветствия произносит Ирма какую-то несуразицу. — Тарани вся в хлопотах, у Хай Лин вдохновение, Вилл сказала, что ни за что не попрется в город, а мне уже на стену лезть хочется — так надоело дома сидеть. Корнелия отряхивает зонт, скидывает с волос капельки дождя и садится напротив. На спинке стула Ирмы тоже висит зонт, с которого на пол уже натекла небольшая лужица.  — Ты не могла бы что-нибудь сделать с этой ужасной погодой? — спрашивает Корнелия.  — А я люблю дождь, — мечтательно отзывается Ирма, облизывая ложечку. — Не говори Мартину, что я ела пирожное, ладно? Я типа на диете.  — Ладно, — легко соглашается Корнелия. — А ты не говори моему букеру, окей? Она заказывает самое калорийное пирожное, которое находит в меню, и большой американо — ее двойная жизнь отнимает у нее слишком много сил и слишком много сна.  — Как близняшки? — спрашивает Корнелия, когда приносят ее заказ. Пока она ест, Ирма рассказывает ей про своих детей. Те уже активно бегают и пока не очень активно разговаривают. Они уже знают слова «мама», «папа», «собака» и «каша», хвастается Ирма — на ее лице расцветает счастливая улыбка, а в глазах загораются искорки. Потом она жалуется, что все никак не может прийти в форму, хотя Корнелии кажется, что легкая полнота ей очень к лицу. Кто бы мог подумать, размышляет Корнелия, что шумная и неугомонная Ирма обретет свое призвание в материнстве.  — Меня свергли с пьедестала самого шумного и неугомонного человека в мире, — смеется Ирма, когда Корнелия делится с ней своими мыслями. — Теперь этот титул принадлежит двум маленьким засранцам. Потом она показывает Корнелии их фотографии, называя их по именам: вот Джоуи, вот Лео. У них характерные рыжие волосы Мартина и капризно вздернутый носик Ирмы, они абсолютные копии друг друга. Корнелия честно пытается научиться их различать, но ошибается в восьми случаях из десяти.  — Каково это — иметь детей, Ирма? Улыбка подруги вдруг сразу становится какой-то натянутой. Кто-нибудь другой, может, и не заметил бы, но Корнелия знает все об искренних и неискренних эмоциях. Это неожиданно ранит — она ненавидит, когда ее жалеют.  — Зачем ты спрашиваешь?  — Мне интересно. Все в порядке, правда. Просто ответь.  — Я не уверена, что это можно объяснить, — Ирма протяжно вздыхает. — Представь, что с этой минуты и до конца твоей жизни ты больше никогда не будешь спокойна. Каждую секунду тебя одолевает тревога. То одно, то другое.  — Звучит ужасно.  — Но в то же время это делает тебя невероятно счастливой. Я просто знаю, что что бы ни случилось, они всегда будут моими детьми. И, что бы ни случилось, у меня всегда будут они. И поэтому я всегда буду счастлива. Я всегда буду счастлива, потому что у меня есть они, понимаешь? Это как… Я не знаю. Как источник силы, что ли. Как орамеры. Они как будто делают меня всемогущей. У Корнелии всегда было развитое чувство прекрасного. Ей нужно, чтобы было красиво. Это — основная причина ее выбора профессии и одна из причин, почему она предпочитает проводить ночи в своем (есть ли у нее еще право называть его своим?) лесу. Корнелия находит красивыми многие вещи. Ирма, которая так и светится вся изнутри, когда говорит о своих детях — совершенно точно одна из них. Материнство словно сгладило все ее острые углы. Будто до этого вся жизнь Ирмы была штормом, и лишь теперь внутри ее воцарился штиль.  — Надо же, какая ты лиричная! — хохочет Ирма. — Ты часом не влюбилась? Корнелия не может сдержаться и тоже смеется.  — Какое влюбилась, Ирма? Я не вылезаю из фотостудий и кабинета косметолога.  — А что там твой лес? Вопрос застает Корнелию настолько врасплох, что она долго не может придумать, как на него ответить. Задумавшись, она грызет десертную ложечку, и даже не сразу замечает, что Ирма смотрит на нее с хитрой улыбкой.  — В чем дело?  — Ты покраснела.  — Не может быть! — заявляет Корнелия и лезет в свою сумочку за зеркальцем. Ирма так и складывается пополам от смеха.  — Официант! — вопит она через весь зал — бесцеремонная Ирма, которая плевать хотела на то, что о ней подумают, такая, какой Корнелия привыкла ее видеть. — Два мартини, пожалуйста!  — Ты шутишь? У меня завтра съемка!  — И послезавтра, и послепослезавтра. Расслабься, Корнелия. Так что там с твоим лесом? Официант приносит мартини. Корнелия долго смотрит в его желтоватое нутро, теребя в пальцах ножку бокала. В конце концов, Ирма права, и она действительно уже давно не расслаблялась. Изматывающая физически и морально работа днем и чародейство, отнимающее все ее магические силы — по ночам ее порядком утомили. Корнелия старается не думать об этом, но мысли сами лезут к ней в голову: однажды ей придется сделать выбор. Выбрать между миром, где она — стремительно теряющая ликвидность модель, годная лишь на то, чтобы рекламировать бутики и косметику, и миром, где она чувствует себя полезной и значимой. Корнелия не хочет говорить об этом Ирме — той и так забот хватает — и не придумывает ничего лучше в качестве ответа, чем:  — Я не уверена, что лес можно называть моим. У леса, оказывается, есть король.  — Ого, — заинтересованно выдает Ирма. — И какой он?  — Красивый. Высокий. Длинные волосы, острые уши, стильные шмотки, — отвечает Корнелия, совершая крошечные глотки из бокала. — Тот еще выскочка.  — Как и все короли, — философски заключает Ирма.  — Вот и я так сказала.  — Да ты не устаешь меня удивлять, подруга! И что он?  — Запер в темнице. Вот удивится-то, когда обнаружит, что меня там нет.  — Выпьем же за это! — провозглашает Ирма, салютуя своим бокалом. — А королева есть у твоего короля?  — Нет, — сдержанно отвечает Корнелия.  — И это уже выяснила, красотка! Ну ты смотри, не теряйся. У меня уже есть среди подруг доктор наук, всемирно известная художница и жена популярного рок-музыканта. Осталась королева параллельного мира и будет бинго.  — Ирма! — не то возмущенно, не то смущенно шепчет Корнелия. Ирма в ответ только смеется — так тепло и по-доброму, как умеют только матери. В ее взгляде никогда не бывало меньше сомнения, чем теперь. Корнелия возвращается домой поздно вечером. После третьего мартини в ход пошли коктейли, и кто знает, чем бы все закончилось, если бы не Мартин, который соскучился по жене или, что более вероятно, потерпел очередное поражение в борьбе с младшим поколением семейства Таббс. Корнелия уже давно так не напивалась. Завтра ее ждет трудный день, перед которым ей предстоит не менее трудная ночь.

***

В Эрин Гален царствует весна — пышная и нарядная, каких не бывало уже с тысячу лет. Эльфы радуются ей словно дети, воздух полон их звонких голосов и запахов цветущих деревьев. Принц совсем перестает появляться при дворе — король не может винить его за это, ему самому едва терпится в душных залах, да и как тут усидеть в сумраке дворца, когда небо в лесу такое высокое и ясное, как не бывает ни в какой другой месяц, а воздух так прозрачен и чист, что кажется, будто в остальное время года ты и не дышишь вовсе? С приходом весны дворец опустел — все дела ныне решаются в садах и аллеях под звонкие трели птиц, и многие из придворных теперь предпочитают своим постелям мягкие молодые травы. Лишь одна душа во всем королевстве не радуется теплу и первому вишневому цвету — особенно когда знает, кому обязаны эльфы возвращением весны. Насмешливо передразнивают пустые залы и коридоры шаги короля — единственный звук, что раздается под сумрачными сводами, и Трандуилу порой кажется, будто стены и потолки собственного дворца сомкнулись вокруг него погребальным склепом. Вино больше не приносит успокоения, лишь горчит на языке терпкой полынью, как имя колдуньи, что исчезла, оставив после себя цветущий лес и запертую снаружи темницу. Все меняется в один миг. Впервые ощущение присутствия магии отзывается внутри него волной не тепла, а гнева. В этот раз он долго не может найти ее, будто лес нарочно путает тропы, предчувствуя, чем может закончиться эта встреча. Лес беспокоится — король слышит это во взволнованном шорохе молодых листьев, в суетливом шепоте трав, в утробном урчании старых стволов. Он находит ее на одной из полян, где она как ни в чем не бывало кружит в ореоле своего волшебства.  — Как ты выбралась из темницы?  — А, ваше величество, — отзывается она, чуть паря над землей. Между ними — ее вытянутые вперед ладони, которые только что творили магию на благо леса, но в любой миг готовы обернуться проклятьем для его владыки.  — Я не из этого мира. У тебя нет надо мной власти.  — Ты не посмеешь причинить мне вред, — говорит он, глядя в блеклое сияние, что созревает в ее ладонях.  — Я не собираюсь причинять тебе вред, король. Я здесь не ради тебя. Я здесь ради леса. Но если ты попытаешься помешать мне, я буду защищаться.  — Кто ты? Одна из Айнур?  — Вроде бы мы уже сошлись на том, что я фея.  — Зачем ты вернулась?  — Как много вопросов, — сладко мурлычет она, устраиваясь на ветке старого дуба. — С этого следовало начать, король. Демонстрация силы тому, кто пришел с миром — очень дурной тон. Трандуил не помнит, когда он в последний раз смотрел на кого-либо снизу вверх. Но фея явно наслаждается своим положением — смотрит чуть с прищуром, словно оценивая, ее голубые глаза светятся колючим холодным светом, будто сама Варда зажгла их.  — Ты будешь говорить мне о манерах? Ты — та, что вторглась в мой лес без приглашения?  — Не знаю, утешит ли тебя это, король, но мое появление в твоем лесу не зависело от моей воли. И я не больше твоего понимаю, что происходит. Слушай, — она вдруг спрыгивает со своей ветки и становится напротив. — Я понимаю твое недовольство. И мне не стоило грубить тебе в присутствии твоих подданных. Но… твой лес докричался до меня через все измерения. Твой лес просил меня прийти и спасти его, потому что отчаялся встретить помощь от тебя. Теперь, когда он видит ее так близко, он может рассмотреть, как трескается ломкий лед в ее взгляде. Легкий ветерок тревожит ее волосы и доносит до него их запах — так пахнут полевые цветы и первые лесные ягоды. Она стоит перед ним — такая тонкая, как совсем молодое деревце, еще даже не покрывшееся корой, но только глупец не учуял бы исходящую от нее силу и опасность. Король чувствует тепло ее магии — оно касается его кожи, гладит, успокаивает, убаюкивает… Или же все это — густой дурман, морок, что кружит голову и усыпляет? Гнев растет и усиливается внутри эльфийского владыки, словно снежный ком.  — Да что ты об этом знаешь?! — выплевывает он.  — Послушай, — шепчет она так тихо, будто боится, что их могут подслушать. — Я понятия не имею, что это за мир, что это за лес и что за странные существа твои подданные. Ни в одном из миров, где я бывала раньше, я не видела ничего подобного. Но одно я знаю точно — мое появление здесь не случайно. Так было нужно, кому и зачем — я не знаю и, если честно, мне не интересно. Единственное, что мне интересно — это этот лес. Я хочу, чтобы он рос и зеленел, и скажи мне, если я ошибаюсь, король, но ты хочешь того же?  — Я хочу одного: чтобы ты больше никогда не пересекала границу моих владений.  — Почему? — с неподдельным интересом спрашивает она. — Что во мне такого, что ты готов пожертвовать своим лесом, лишь бы избавиться от меня? Или… Или ты завидуешь? Завидуешь моей способности исцелять лес, когда сам этого давно не можешь? И ты предпочитаешь позволить лесу зачахнуть, нежели принять мою помощь?  — В одном ты права, фея, — ядовито отвечает король. — Ты ничего не знаешь. Я запрещаю тебе появляться в моем лесу. Я отдам приказ всем сторожевым постам. Если ты нарушишь мой запрет, они будут стрелять на поражение. Он разворачивается, чтобы уйти, но тихий, словно шелест листвы, смех останавливает его.  — Ты еще ничего не понял, король? Ты не можешь мне ничего запретить. Фея совершает неуловимое движение рукой — и гибкий молодой побег обвивается вокруг расшитого сапога эльфийского короля. От такой неслыханной дерзости тот вмиг теряет все свое красноречие и лишь беспомощно задыхается от гнева, пока фея как ни в чем не бывало продолжает говорить:  — Я буду приходить сюда и делать все, что в моих силах, чтобы отныне лес всегда выглядел как сегодня. Разве он не прекрасен? Или ты предпочтешь видеть свой лес таким? — она щелкает пальцами, и молодая листва осыпается на землю осколками битого стекла, оголенные кроны переплетаются друг с другом, затмевая солнечный свет. — Твой лес нравится тебе таким, король? Впрочем, я не удивлена. Ведь теперь он вполне соответствует тебе.  — Отпусти меня, — цедит король.  — Зачем? Ты думаешь, кто-то из твоих подданных скажет тебе спасибо за то, что ты сделал с лесом? Ты думаешь, твой сын будет тобой гордиться? Нет, конечно, нет. Ведь ты король и тебе нет дела до чужих мнений. Вот только ты забываешь, что король в первую очередь — это тот, кто прежде всего думает о благополучии своего королевства. Ты говоришь мне, что я ничего не знаю, но ты тоже многого не знаешь. Тебе приходилось терять ребенка, король? Вижу, что нет. Тебе это еще предстоит. Обязательно предстоит, если ты продолжишь ничего не делать. Я разговаривала с принцем, он рассказал мне о тебе. Ты можешь скорбеть сколько хочешь, но ничто не дает тебе права заставлять других страдать вместе с тобой. Ничто не дает тебе права отказывать своему сыну в любви, в которой он нуждается и на которую имеет полное право. Страдание — удобная маска, чтобы прикрыть собственное бессилие и нежелание что-то менять.  — Довольно! — неволивший короля молодой побег с треском рвется. Фея коротко вскрикивает, когда он молниеносно настигает ее и пригвождает к стволу дуба своим горящим от гнева взглядом.  — Что ты знаешь об этом? Ничего! Теперь фея так близко, что король может видеть свое отражение в ее распахнутых от удивления глазах. Ее взгляд беспокойно мечется по его лицу, но она не боится его — Трандуил угадывает это по ее дыханию.  — Может быть, я не могу понять всю твою боль, — наконец произносит фея тихо. — Но я отлично знаю, что такое долг. Потом ее взгляд вдруг падает куда-то за плечо короля, и ее глаза округливаются от ужаса. Ему не нужно оборачиваться, чтобы узнать, что так напугало ее. Появление этих тварей — потомков Унголиант — он чувствует так же. Прежде чем он успевает об этом подумать, его рука сама по привычке тянется к ножнам, но замирает на полпути — он покидал дворец в спешке и даже не подумал о том, чтобы взять с собой оружие. Пауки крадутся по лесу, переползая с дерева на дерево, их десятки, сотни, они копошатся и мельтешат в глазах омерзительным серым месивом — долгие месяцы магия феи сдерживала их, они оголодали и обозлились и теперь жаждут пищи. Они наступают непрерывным пульсирующим потоком, окружают со всех сторон, липкие белесые нити их сетей тянутся за ними, смыкаясь ловушкой вокруг замерших эльфа и волшебницы.  — У нас есть план? — осторожно интересуется фея.  — Я полагаю, тебе стоило позаботиться об этом, прежде чем способствовать их возвращению, — язвительно отзывается король.  — Просто напоминаю, что если бы не я, они бы и не исчезали, — парирует фея.  — Какое это будет иметь значение, когда они нас сожрут?  — Ну уж нет. Умереть, защищая свое королевство, конечно, очень по-королевски, так что ты как хочешь, но я слишком красива, чтобы быть съеденной, — она, смеясь, выходит из-за его плеча. В ее руках созревает блекло-зеленый вихрь, ослепляя авангард наступающих тварей. Те испуганно замедляют свое движение.  — Уходи, — произносит она, обернувшись с улыбкой. — Я задержу их.  — Ты считаешь, я оставлю тебя с ними одну?  — Я считаю, что жизнь короля эльфов ценнее моей. А еще, в отличие от короля эльфов, я умею летать. Она со смехом взмывает ввысь, и с того места, где только что ее нога касалась земли, вырываются сочные мощные стебли неизвестного королю растения, опутывают подобравшихся совсем близко пауков, сжимают их в своих тисках и давят — мерзко лопаются паучьи панцири, смрад их внутренностей наполняет воздух, но все новые твари продолжают наступать, замыкая кольцо.  — Я не шучу! — резко произносит фея, словно она и не смеялась мгновением ранее. — Я не справлюсь с ними одна, уходи! Король пропускает ее слова мимо ушей. Сухая дубовая ветка ложится в ладонь жалким подобием меча — за мгновение до того, как вонзить ее в рыло подобравшегося для прыжка паука, Трандуил абсурдно радуется тому, что его сейчас никто не видит — не хватало еще, чтобы и к его имени приросло какое-нибудь глупое прозвище, как у того гномьего королька. Пауки продолжают наступать — смерть сородичей оставляет их равнодушными. Они подкрадываются со спины, нападают сверху, оттесняя эльфа и волшебницу друг к другу, и замыкают ловушку. Радость легкой победе проносится по их рядам волной стрекота хелицер — самый громкий из них переламывает пополам импровизированное оружие в руках короля. Тот отступает на шаг назад и врезается спиной в хрупкие плечи феи.  — Улетай, — просит он. — Ты можешь это сделать.  — Знаешь, — сквозь зубы отзывается фея, поток волшебства в ее руках слабеет и меркнет. — В прошлый раз я немного поболтала с принцем, и у меня сложилось впечатление, что он еще совсем не готов становиться королем.  — Кажется, мы не оставили ему выбора.  — Попроси помощи у леса.  — Чего?  — Мои силы заканчиваются, я не смогу сдерживать их и колдовать одновременно! Попроси помощи у леса, король ты или нет, в конце концов!  — Я не… Он не успевает договорить: за спиной вдруг становится так пусто — с тихим вздохом волшебница падает на колени, блеклое сияние ее магии трепещет и гаснет. Трандуил закрывает глаза и, вероятно, в последний раз обращается к лесу, но вокруг не появляется никакого иного движения, кроме суеты тысяч паучьих лап и челюстей. Пауки взбираются один на другого, образуя бесформенные кучи, блеклый солнечный свет тает и затухает где-то за их спинами. Король покорно опускает руки, только в мыслях проносится горько: он пережил столькое и стольких, а теперь умрет вот так вот глупо, из-за какой-то непутевой девчонки.  — Было приятно познакомиться, фея, — бесцветно произносит он.  — Взаимно, король, — слабо отзывается она. А потом вдруг, когда кажется, что все уже кончено, за мгновение до того, как свет окончательно потухает перед глазами эльфийского владыки, словно из ниоткуда появляются стремительные вихри плащей патрульной стражи — свистят стрелы, звонко звучат голоса воинов, но Трандуил не успевает обрадоваться — пронзительный визг из-за спины леденит кровь в его жилах. Он оборачивается, чтобы увидеть, как фея безжизненно оседает на землю по стволу старого дуба — рядом с трупом паука, сраженного слишком поздно отпущенной стрелой.  — Корнелия! — вырывается из него прежде, чем он успевает что-либо подумать.  — Надо же, — беззвучно шепчет та. — Ты знаешь мое имя… Путь до дворца оказывается невероятно тяжел — и вовсе не из-за невесомого хрупкого тела, что король смиренно несет на своих руках.

***

Лес выплевывает ее в земную реальность, словно жвачку. Корнелия не сразу понимает, что произошло. Она открывает глаза, но ничего не меняется — вокруг все та же абсолютная беспросветная чернота. Только тяжесть одеяла и подушка, пахнущая ее шампунем, под щекой приводят ее к мысли, что она находится в собственной постели. Страх, как это всегда с ней бывало, догоняет ее, когда опасность уже миновала. Животный ужас занимает все ее сознание, только где-то в самом отдаленном участке разума, еще не утратившем ясность, бьется жалкая мысль: надо вызвать неотложку, срочно! Хотя едва ли, конечно, земным докторам известен антидот для яда пауков из другого мира. Ее телефон остался в сумочке в прихожей. Корнелия пытается встать с кровати и неожиданно обнаруживает, что не может пошевелиться. Ее парализовало, в ужасе думает она — паника подступает к горлу прогорклым комом с привкусом коктейлей, которые она пила накануне. Она пытается закричать — может быть, кто-нибудь из соседей проснется и поможет ей — но не может издать ни звука. Так проходят долгие минуты — остатки сил уходят на то, чтобы заставить непослушное тело пошевелиться — прежде чем благословенный сон без видений принимает ее в свои объятия. Единственное, что снится Корнелии — тихий, едва различимый голос, произносящий что-то на незнакомом ей мелодичном языке. В этом голосе она без труда узнает голос лесного короля. В следующий раз она приходит в себя в совершенно другом месте. Сквозь туман в глазах нечетко проступает блеклый квадрат окна и темный силуэт на его фоне — только белые волосы чуть светятся.  — Ты очнулась, — вдруг произносит другой голос, совсем не тот, что Корнелия ожидала услышать.  — Что… что случилось?  — Тебя укусил паук, — отвечает принц. — Но не тревожься, король тебя исцелил. Ты будешь в порядке.  — А… — начинает Корнелия, но запоздало вспоминает, что не знает имени. — А его величество… С ним все хорошо?  — Да, — мягко произносит принц.  — Меня снова запрут в темнице?  — Нет. Отец сказал, ты спасла его жизнь.  — От опасности, которой сама же ее и подвергла, — горько отвечает она.  — Пауки заходили на наши земли задолго до твоего появления здесь, — успокаивает ее принц. — Я тебя оставлю, тебе нужен отдых.  — Постой, — Корнелия останавливает его, когда он уже почти подходит к двери. — Скажи мне, пожалуйста, как… Как его зовут?

***

Первая весенняя гроза загоняет придворных эльфов во дворец — им бы сейчас собраться всем вместе в одном из просторных залов и петь песни во славу теплого дождя, что снаружи обласкивает сады и лес, обещая богатый урожай, но они лишь бесшумно скользят по сумрачным коридорам призрачными тенями, словно объединенные одной тайной. За долгие столетия эльфы выучились улавливать мельчайшие изменения в настроении своего владыки, чей крутой нрав и бессердечие известны далеко за пределами Эрин Гален, так же, как они предчувствуют изменения погоды. Каждый эльф во дворце этим вечером знает: сейчас одной искры достаточно, чтобы под сводами дворца разразилась буря, на фоне которой померкнет даже бушующий снаружи шторм. Поэтому они лишь смиренно расступаются в стороны, учтиво опустив головы, когда король следует мимо них по коридорам, не обращая на них никакого внимания. За ним следом волочится расшитый подол плаща, весь покрытый ошметками паутины, и неуловимый шлейф опасности — каждый эльф понимает: обратиться сейчас к его величеству — напрасно рисковать своей жизнью.  — Мой король, — подает голос какой-то отчаянный смельчак. — Что прикажете подать к ужину? На мгновение король замедляет свое движение, его ледяные глаза слепо смотрят в пространство перед собой.  — Я не голоден, — отвечает он. — Сегодня меня не беспокоить. По всем вопросам обращаться к… его высочеству.  — Да, мой король, — бесцветно шелестит по рядам замерших эльфов, но тот их уже не слышит. Двери тронного зала тяжело закрываются за плечами отпущенной стражи, Трандуил никому — никому — не позволит видеть его состояние. В такие моменты он всегда запирается здесь один, ни одной душе в Эрин Гален не позволено быть свидетелем тому, как рушатся и крошатся в руины крепостные стены и бастионы, что выстроил король в своей душе. Трон привычно принимает в свои объятия уставшее тело, безошибочно вторя каждому его изгибу — за долгие века король и трон выучили друг друга наизусть. Только здесь Трандуил наконец чувствует себя в безопасности — трон всегда давал ему ощущение защищенности, словно материнские объятия. Страх — такое ничтожное, мелкое чувство. Страх — это удел смертных. Трандуил никогда не осуждал их за это: их жизни такие хрупкие, ломкие, как сухая ветка, надави чуть сильнее — сломается. Тому, кто видел, как загорались и угасали звезды, не пристало бояться — так воспитывал Трандуила его отец, и только это позволяло ему выходить живым из любой бойни. Кто боится — тот обречен. Орофер всю свою бесконечно долгую жизнь прожил по этому принципу — и умер так же, — и Трандуил всегда был уверен, что если однажды придется, он достойно последует за своим отцом. Он знает, что когда — если — смерть придет за ним, он пойдет с ней добровольно, рука об руку, как со старой подругой. Бывали дни, когда смерть казалась ему благословением, обещанием, которому так легко поверить, дни, когда он бросался в самую гущу битвы, выбирал заведомо более сильных противников — лишь бы нашел уже орчий ятаган или гоблинская стрела слабое место в его броне. Лишь бы это закончилось. Конечно, ему хотелось бы уйти героически, пасть в бою от вражеского клинка под стать отцу, чтоб о его смерти сложили печальную балладу, которую будут веками петь после под закат пиров. В иные дни он согласен и на другое — неверный шаг коня и неудачное падение, несчастный случай на охоте — что угодно. Лишь бы это закончилось. Удача так редко улыбается ему, подбрасывая удобные случаи. Словно он чем-то заслужил у кого-то там в Амане особое отношение. Дни как сегодня случаются поистине редко. Дни, когда опасность подступает настолько близко, что можно увидеть хищный оскал на ее устах, почувствовать, как шевелятся на затылке волосы от ее ледяного дыхания. Это так ничтожно, так по-человечески — испугаться такой глупости как пауки. Это так ничтожно, так по-человечески — испугаться. Вино не приносит утешения, лишь напрасно царапает горло горечью, Трандуил проглатывает его, не смакуя, в надежде, что, может быть, это немного уймет предательскую трусливую дрожь в его руках. Но вино только тяжелит голову, вызывая тупую ноющую боль, от которой тиски короны становятся особенно тесны и больно врезаются в виски. Из отражения в бокале на него смотрят мутные глаза неудачника.  — Разве ты король? — спрашивает Трандуил у своего отражения. Серебро короны насмешливо сверкает в тусклом свете свечей, словно передразнивая, он сбрасывает ее со своей головы молниеносным неуловимым жестом — с гулким звоном она приземляется куда-то в полумрак у подножья трона. Услышат — пусть. Король знает, что никто не осмелиться нарушить его одиночество этим вечером. Эльфы Эрин Гален — воины, все до единого, они знают, что такое исполнять приказы — в том числе и те, что остались непроизнесенными. Эльфы Эрин Гален — воины, каждый из них не колеблясь отдаст свою жизнь, если на то будет воля короля, но все же они знают, где проходит грань между храбростью и безрассудством. Очередной глоток вина не избавляет от горького кома в горле: он — их король, в эти непростые времена он должен быть их светом во тьме, а вместо этого он трусливо прячется за их спинами, не делая ничего. Они каждый день рискуют своими бесценными бесконечными жизнями, встречаясь лицом к лицу со злом, что покушается на границы, они сражаются и гибнут, не зная, что зло уже здесь, что гниль уже отравила самое сердце Лесного Королевства. Чтобы опьянеть, вина от века к веку становится нужно все больше. Нет, он не станет звать слугу. Никто не должен видеть, насколько слаб их король, накануне войны. Он знает тайные коридоры к кладовым. Дворец кажется вымершим. Лишь в одной из галерей Трандуил замедляет шаг, заслышав тихие голоса и звонкий девичий смех. Принц и фея о чем-то беседуют, глядя, как дождь поливает фруктовые сады. Их плечи едва соприкасаются друг с другом. Они прерываются, услышав шаги, и несколько мгновений смотрят на него: принц — с выдрессированной преданностью, как и всегда в такие моменты, фея же — с чем-то нечитаемым, но подозрительно похожим на сожаление. Трандуил отворачивается от них, прежде чем кому-нибудь из них взбредет в голову безумная мысль открыть рот, и за миг до этого замечает, что фея шагает к нему. Принц ловит ее за руку.  — Не надо, — слышит король его голос. — У тебя еще будет возможность поблагодарить его. Чувство, что одолевает короля на протяжении всего его пути до кладовых, обратно и еще несколько бокалов позже, хорошо ему знакомо, хоть он и не испытывал его уже долгие века. Слишком уж глубоко врезалось в крепкую эльфийскую память, как болело в груди всякий раз, когда улыбка королевы доставалась очередному даже по людским меркам едва оперившемуся юнцу, что от волнения забывал слова клятвы во время церемонии присяги. Этим вечером король не утруждает себя тем, чтобы дойти до спальни — тяжелый винный сон подкрадывается к нему незаметно. Ему снится все то же: высокая женская фигура с беспокойной копной белокурых волос, танцующая между цветущими деревьями, ее следы на сырой земле, по которым король выслеживает ее, словно один из этих северных бродяг — остатков древнего человеческого рода, давно утратившего величие. Теплый весенний ветер доносит до него ее смех — она веселится, нарочно путая след. А потом она сама выходит к нему, и он видит ее лицо — такое юное и красивое и совсем не похожее на лицо его королевы. Она протягивает к нему свою руку, чтобы коснуться кончиками пальцев его щеки, и зовет его по имени. Он медлит, прежде чем взять ее нежную ладонь в свою, страшась, что сейчас она привычно развеется по ветру призрачным видением — и неожиданно ощущает в своих пальцах живую теплую плоть. Это ощущение настолько ярко, что просто не может быть частью сновидения, и в следующий миг все — и цветущий лес, и улыбка прекрасной девы и ее горящий нежностью взор — рассыпается прахом. Остается только ее голос.  — Эй, Трандуил, — произносит фея. — Теперь я вижу, что ты и впрямь всем королям король, раз уж даже спишь на троне.  — Надо же, — отвечает он, не открывая глаз в надежде задержать ускользающее видение. — Ты знаешь мое имя.  — Ты кое-что потерял. Король нехотя размыкает веки. Фея парит в воздухе напротив него — за ее плечами беспокойно трепещут прозрачные крылья. Его корона в ее руках блекло блестит в свете догорающих свечей и неприятно режет заспанные глаза.  — Держи, — говорит она. — Думаю, это тебе еще понадобится. Ее тонкая кисть скользит по изящным переплетениям серебряных нитей — и на венце расцветают белоснежные цветки вишни. А потом она, не дождавшись его протянутой руки, склоняется над ним и сама надевает на него корону.  — Еще рано сдаваться, король, — тихо произносит она ему на ухо.  — Что ты здесь делаешь? — запоздало спрашивает он. — Кажется, я просил не беспокоить меня.  — Ты все забываешь, что я не подчиняюсь тебе, король, — с ласковой улыбкой отвечает фея. — Я пришла поблагодарить тебя за мое спасение и попрощаться.  — Попрощаться?  — Мне пора возвращаться в мой мир.  — Но ты… ты ведь вернешься? — неожиданно даже для себя уточняет он.  — Конечно, я вернусь, — улыбается фея. Когда король просыпается в следующий раз, в тронном зале пусто — лишь в воздухе витает приторный запах цветущей вишни, — и корона впервые за долгие века не давит на голову всей тяжестью мира.