Случай в аббатстве
14 декабря 2019 г., 21:00
— Выбивайте дверь! Скорее!
Вход в его келью затрясся, пока люди с той стороны пытались дружно снести дверь. Он засопел, начав испуганно бормотать не то мольбы, не то молитвы и, обхватив голову, стал медленно отступать вглубь комнаты.
— Смерть, пришедшая из-за грани, минуй меня! Я… я… я сделал всё, что вы хотели! Прошу, смилуйтесь!
Голоса рассмеялись, оставляя его наедине с отчаянием. Мужчина осознал свою никчемность и дальнейшую бесполезность, а звук того, как бревно или вовсе скамья, все сильнее заставляют дверь трещать вгоняли в уныние.
В конце-концов, он почувствовал, что его разум стал плавиться как воск под огнем. Шепот на языках, что никогда не произносились смертными устами, сводил с ума, и его глаза стали видеть то, чего не могло быть. Страшные, уродливые существа кружились вокруг него на периферии зрения, всё громче смеясь. Выписанные им символы на стенах стали светиться синими цветами лазурита, а круг страшного танца чудищ сужался, предвещая скорую погибель. С истошным воплем мужчина схватил нож со стола, которым обычно вскрывал письма, и стал наносить себе в грудь удар за ударом, громко вздыхая от каждой новой раны, пока с болезненным стоном не упал на окровавленный пол. Наконец, дверь упала внутрь, и множество монахов вбежало в келью, сразу же облепив раненного священника.
Аббат Доминик вовсе не желал умирать, но события последних дней разрушили его рассудок.
***
Всё началось две недели назад. Настоятель монастыря Верховной Богини, расположившегося в одной из деревень, уже несколько лет как жил в этом чине, благочестиво исполняя все свои обязанности. Отец Доминик хоть и бывал порой заносчив и излишне строг — справедливо управлял по праву своим церковью-монастырем, следя за порядком и духовной чистотой братии. Имения монастыря исправно платили налоги, а все возможные пороки из живущих при церковной общине усилиями аббата искоренялись на корню, и довольный жизнью Доминик думал, что вполне может дожить до конца своей жизни в этой тихой сельской местности в праведности. Уже давно в эту область не приходила война, а о том, чтобы в округе поселилась какая-нибудь мамоно никто не слышал уже много лет. Была ли наивная убежденность аббата в отсутствии любой маломальской угрозы причиной последующих событий, или ему просто не повезло, сказать было сложно. С месяц назад в монастырь прибыла новоиспеченная монахиня, Синдриллон. Недавно принявшая постриг, молодая девушка решила отдать всю себя на службу Богине, и была прислана из ближайшего города епископом для контроля перевозки целебных трав, которые монашеская община регулярно поставляла Ордену во его благое дело. Синдриллон была тихой и застенчивой, старалась лишний раз не попадаться на глаза монахам. Когда отцу Доминику довелось поговорить с ней впервые, он приметил то, как скромно держалась девушка в его присутствии, практически не поднимая взгляда, будто боясь, что за этим последует наказание. Видимо в монастыре святой Люцифины монахинь учат подобному поведению, и аббат не преминул похвалить за столь богинеугодное поведение своих бывших прислужниц сестру Мореллу, которая служила наставницей в том монастыре. Синдриллон была так же умна и аббат даже не поскупился бы на слово «одаренная», дело свое она знала хорошо и в том, что касается трав, мест их сбора, сроков и даже методов селекционирования. В целом, отцу Доминику было что сообщить матери-настоятельнице в своем письме. Свеча, освещавшая пергамент с убористым почерком аббата, перечитывающего письмо, уже догорала, капая воском на медный подсвечник. Огонек отбрасывал движущиеся в такт с ним тени на стены кельи — аскетичной, вмещающей в себя только низкую кровать с настилом из соломенного матраса и письменный стол со стулом. Отец Доминик сложил письмо на подобии конверта и запечатал сургучом с гербом аббатства в форме чаши обвитой двумя розами. Его следовало отнести в небольшой деревянный ящик в трапезной, туда монахи складывали письма. Куда же они отправлялись потом знал только гонец, однако ответы на них неизменно приходили. Срочные и важные же послания отправлялись с соколом. Факелы в коридоре горели ярко, их пламя трепыхалось от сквозняка, гуляющего в каменных стенах монастыря. Отец Доминик поежился от холода и засеменил в сторону каменной лестницы. Вокруг стояла тишина, свойственная глубокой ночи, ничего еще не говорило о приближающемся рассвете, мир наоборот еще больше погружался в темноту, поглощая звуки и свет. Беззвездное небо, заполнившее ниши узких окон, сливалось с тьмой внутри. Аббат миновал первый лестничный пролет, стараясь идти не слишком быстро, чтобы пламя свечи не потухло. Место столь знакомое ему вовсе не пугало, хоть и было сейчас мрачнее, чем обычно. Он знал тут каждый проем, каждый порог и ступеньку и мог бы вслепую пройти любую из комнат. Легкие шаги отражались от стен трапезной, высокие потолки создавали многократное эхо. В деревянной коробке уже скопилось достаточное количество писем с одинаковой гербовой печатью, завтра же они должны будут все отправиться на встречу со своими адресатами. Отец Доминик уже выходил из трапезной, миновав широкий коридор. Ему показалось, что в проем, ведущий в восточную часть проскользнуло что-то. Одной рукой он потер уставшие слезящиеся глаза. Это могло быть игрою теней, бросаемых «танцующим» огнём или игрой воображения уставшего разума. Можно быть уверенным, что все монахи сейчас спят, разве что отец Рофусаил мог пойти в направлении склада, чтобы произвести подсчет запасов в очередной раз оттого, что его мучила бессонница. Склонившись ко второму варианту, аббат решил проследовать в боковой коридор, чтобы убедиться в своей догадке. Склад находился в подвальном помещении, также в восточном крыле располагалась маленькая молельня. Когда он приблизился к развилке между ними, ему снова почудилось движение, словно прошелестел по полу подол рясы. К молельне вела узкая винтовая лестница, ведущая к маленькой комнатке наверху башни, что показалось странным — если кто-то сейчас действительно направился в молельню, а отец Доминик уже в этом не сомневался, потому что показаться два раз подряд не может, то почему же этот кто-то не нес с собой свечу? Это место посещалось редко, поэтому еще пару лет назад в целях экономии, монахи приняли решение — не оставлять там факелы и теперь проход в башню представлял собой темный зев, так как окон на протяжении долгого подъема наверх не было вообще, только наверху, да и то такие узкие, что не могли осветить даже столь маленькое пространство молельни. Больные колени заныли на середине пути, как это обычно бывает при приближении дождя, либо резкой смене погоды. Дыхание сбилось, обычно аббат не поднимался сюда, да и вообще куда-либо, что предполагало много ступеней, потому что возраст уже начинал брать свое и ему предстояло стоять на службах, длившихся по часу, а то и больше, так что не стоило перегружать больные суставы еще больше. В глубине души он уже жалел, что начал этот нескончаемый подъем, но стоило довести дело до конца. И вот, наконец за поворотом появился узкий проход. В маленьком абсолютно круглом помещении оказалось так темно, что глазу было абсолютно не за что уцепиться. Огонек вырвал из пространства часть алтаря и каменной кладки. Обозвав себя старым дураком, отец Доминик хотел уже развернуться и уйти, как воск с подсвечника капнул ему на ладонь, заставив дернуться от секундной боли и замереть на месте. Перед ним возникло лицо Синдриллон, освещенное тусклым светом, оно казалось жутким, все милые черты гротескно исказились, заставляя думать, что она улыбалась одними губами, когда как глаза смотрели с лукавством, будто она ожидала его здесь увидеть. — Синдриллон, почему ты здесь в такое время? — полушепотом спросил аббат, умело скрыв испуг под озабоченностью и недоумением. Девушка и не думала опускать взгляд, как делала это обычно, напротив, она смотрела прямо, словно пыталась заглянуть в душу. Кое-что в ее одеянии изменилось. Чепец, который до этого туго стягивал голову был ослаблен и огненно-рыжая вьющаяся челка падала на лоб монахини, подбородочная лента и вовсе отсутствовала, являя свету оголившуюся тонкую шею. Отец Доминик мог бы предположить, что девушка могла среди ночи выбежать из кельи в подобном виде, надеясь, что ее никто не увидит, чтобы помолиться в столь уединенном месте. Он даже устыдился своего поведения, чёрт его дернул последовать за ней, он и забыл, что в монастыре теперь живет прислужница Богини. Аббат поспешил отвести свечу от лица монахини и опустил взгляд. — Мне не спалось, отец Доминик, — голос ее будто лился из святого источника, раньше он не замечал, сколь тот приятен на слух. — Простите, если смутила вас своим видом. Последние слова монахиня произнесла так, словно ее вовсе не смутило произошедшее, а напротив — именно этого она и добивалась, а теперь насмехается над не знающим куда деть свои глаза мужчиной. — Нет, что ты! Это ты меня прости, что помешал, давай я оставлю свечу, — он поставил подсвечник на край алтаря и отошел к проходу, чтобы быстро ретироваться. — Правда, ей недолго осталось, но пусть она хотя бы сколько-нибудь погорит, чтобы ты чувствовала себя уютней. Монахиня даже не посмотрела в сторону свечи, ее взгляд был направлен на аббата, тот чувствовал его загривком и всем своим существом. — А как же вы? — Я знаю этот монастырь как свои пять пальцев, не волнуйся. Он поспешил уйти, пока ситуация не стала еще более странной и смущающей. Хотя она не была уже столь смущающей, сколько жуткой. Спускаясь по узкой лестнице, опираясь на каменные стены ладонями, аббат думал, что смущаться стоило вовсе не ему, а молодой монахине, которую застиг в неподобающем виде отец настоятель. Вместо этого она вела себя даже вызывающе, хотя, ему это могло показаться, глаза устали, а разум утомился, да и тело требовало тепла и покоя. Возвращаясь к себе в келью, он мог поклясться, что слышал шуршание подола рясы и тихий, похожий на отдаленное эхо перезвона колокольчика смех. Само собой, за спиной никого не было. Повторяя про себя слова молитвы, отец Доминик буквально залетел к себе в келью, дыхание его сбилось, по лбу скатывались холодные капли пота. Первое, что, он сделал, это зажег новую свечу, свет которой немного успокоил его, но ощущение преследования все еще оставалось и когда он лег, укрывшись по самый нос одеялом и повернулся к стене, у двери будто слышалось дыхание, а может это был сквозняк, который прогонял ветер в щели между старых досок. В последнем аббат убеждал себя до того самого момента, когда утомленный разум погрузился в сон. Да и тот был беспокойным, полным трепещущих теней, смехом, и рыжими прядями волос на бледной молодой коже.***
На утренней службе отец Доминик выглядел утомленным и измученным, словно и не спал вовсе. Выполняя на автомате свои обязанности, отдавая распоряжения послушникам, читая принесенные гонцом письма, он старался не вспоминать ночной инцидент. Монахини нигде не было видно, и аббат был несказанно этому рад. Он утешал себя тем, что с возрастом люди становятся мнительными и склонными к преувеличениям. Наверняка и половина того, что ему привиделось, было лишь игрой его воображения. Богиня испытывала его выдержку, и это в таком-то возрасте! Отец Доминик думал, что заслужил доверие и расположение Великой, а она все еще посылала на его путь испытания. Ничего, он справится со всем, ибо мысли его чисты, а вера непреклонна. После обеда монаху стало легче, он перестал думать над ночным бдением и искать глазами монахиню. Как и любой плохой сон, день способен развеять любые страхи и сомнения. — Отец Доминик. Во время обедни к монаху подошел послушник, настоятель помнил, что его звали Марил и что свои обязанности он выполнял хорошо, уверенно завоевывая расположение старших наставников. Он шептал, так как монахи были заняты чтением молитв в большой зале. К воротам монастыря подошли пять монахинь-паломниц. По телу старца прошел легкий озноб, а в голове ощутимо сдавило, словно череп зажало в тисках, которые медленно, но верно смыкались. Но все неприятные ощущения прошли как только монах встал и проследовал к главным воротам. От решетки на уровне глаз убрали дощечку и отец Доминик приблизился к проему. Но весь обзор загородило лицо. Не сразу монах понял, почему же оно заставило его тут же отстраниться, будто он увидел нечто из ряда вон выходящее. Это было молодое женское лицо, крупные глаза с черными зрачками, розовые губы в полуулыбке. Чем-то она походила на сестру Синдриллон. Только вот пока монах не находился, чем именно обусловлено их сходство. — Добрый день, отец Доминик! — проговорил голос из решетки — Сестры монастыря Святой Аннеты просят у вас пищи и крова на пути к Сент-Кристобалю. Монах пересилил себя и еще раз посмотрел в проем ворот. На этот раз он лицезрел перед собой пять черных фигур со склоненными головами. В который раз одернув себя за мнительность, он добро поприветствовал прибывших и велел отворить ворота. Два послушника в боковой нише привели в движение механизм, крутя лебедку и двери медленно распахнулись со скрежетом и надрывным скрипом. Монахини прошли внутрь, неловко озираясь по сторонам. Отец Доминик распорядился, чтобы их проводили до западного пустующего жилого крыла, где уже поселилась сестра Синдриллон. Прежде чем разговаривать с паломницами, следовало накормить их с дороги и обеспечить кров. Что-то снова потревожило монаха, когда он возвращался в большую залу. Будто навязчивая мысль или же то, за что следовало бы волноваться, но никак не выходило вспомнить, за что. С обреченным вздохом, отец Доминик начинал думать, что разум начинает его подводить. Слова в книге сливались в размытое пятно, никак не выходило сосредоточиться. «Может, мигрень?» — думал он, сидя на скамье во внутреннем дворе монастыря. Под сенью раскидистого дуба, под щебетание птиц и свежий ветерок, ему становилось лучше, и он засобирался уходить, ведь бумаги сами себя не переберут и не подпишут, как к нему незаметно кто-то подсел. — Отдыхаете, святой отец? Конечно же это была сестра Синдриллон. И снова голова монаха начала трещать. — Я… да, что-то голова болит, — монах в подтверждении своих слов болезненно потер виски. — Я приготовлю вам лечебный отвар, чтобы отвадить от вас головную боль! — всполошилась сестра, она действительно выглядела озабоченной, намеренной помочь бедному старику. — Буду очень благодарен, сестра. А сейчас, — он встал, кряхтя, — мне следует пойти и проверить братьев на кухне. Монахиня участливо проводила его до входа в кухню, приговаривая, что уже познакомилась с новоприбывшими паломницами и ушла. При этом, отец Доминик отметил, что ему стало легче двигаться, а боль в голове утихла, хоть и не прошла полностью. Все это действительно начало заботить святого отца. Раз игнорировать и списывать на собственный недуг все происходящее с ним не удалось, нужно что-то предпринять. Что-то помимо лечебного отвара сестры Синдриллон, однозначно, ему следовало отстоять одному ночную службу и провести в молитвах до первых всполохов рассвета. Убедив себя в этой мысли, монах воспрянул духом. Как раз перед сном, когда он совершал обход, сестра Синдриллон нашла его, чтобы передать пробирку с янтарной жидкостью. Когда святой отец принимал в свои руки сосуд, то почувствовал прикосновение к себе тонких мягких пальцев монахини, отреагировав на это несколько резче, чем следовало, он отстранился, отойдя на шаг от нее. Но сестра Синдриллон никак не выразила смущения или же удивления, она лишь склонила голову набок и улыбнулась уголком губ. Испытав неприятное дежавю, монах поблагодарил за снадобье и поспешил в свою келью. За окнами же стемнело окончательно и все служители расходились по кельям. Отец Доминик так и не успел поговорить с новоприбывшими монахинями и отложил это на завтра, надеясь, что отвар и молитвы исцелят его к тому времени и он не будет выглядеть больным чахлым старцем.***
Это была небольшая молельня, освещенная лишь двумя факелами по бокам от алтаря. Отвар снял головную боль и теперь святой отец пребывал в приподнятом настроении, перебирая четками, сидя на скамье с закрытыми глазами, в полной мере наслаждаясь умиротворением. Сосредоточившись на словах молитвы, он перестал замечать окружающую его реальность. Необычайное в иной ситуации спокойствие согрело его душу, и аббату хотелось лишь продолжать молитву снова и снова, пока его душевное равновесие окончательно не устаканится. Тихая, безмолвная радость снизошла на Доминика, разгоняя все дурные мысли. Огонек факелов всколыхнулся будто от резкого порыва ветра, но не затух, зато заставил монаха прерваться на секунду. Он перевел дух, собираясь продолжить, но до его слуха донеслись легкие шаги. Она двигалась словно кошка, подол рясы будто плыл по полу, ладони сестра Синдриллон спрятала в рукава, приближаясь к алтарю и удивленному монаху, который только и мог наблюдать как девушка, подойдя вплотную, нависает над ним, улыбаясь. И снова рыжие пряди обрамляют лицо, а шея обнажена. — Отец Доминик… — С-сестра, что ты… И тут монахиня резко толкнула оторопевшего аббата в грудь с такой силой, что он, гаркнув опрокинулся навзничь вместе со скамьей и рухнул с глухим стуком, а после на инстинктах принялся отползать в сторону выхода. Локти болели от столкновения с каменным полом, а в голове снова поселилась боль, только сейчас там будто гудел рой пчел. — Святой отец, — томно прошептала сестра Синдриллон, снимая чепец, отчего волна огненных кудрей рассыпалась по плечам, — вы были так добры ко мне, — она неминуемо наступала на монаха, — я хочу отблагодарить вас, подарив себя… — Стой! — закричал святой отец, наконец упершись в стенку и поняв, что не успеет добраться до двери прежде чем девушка его настигнет. Как же он не понял раньше, как мог быть таким слепцом?! Принял под свое крыло мамоно! Лжемонахиня и не думала останавливаться. Она медленно поднимала подол рясы, под которой, святой отец в удивлении заметил, не было ничего. Он принялся судорожно произносить слова молитвы, но вид стройных ног мамоно под монашеской рясой и то, что следовало за ними не давало сосредоточиться. От нарастающей боли в голове слова путались. Теперь это точно походило на плохой сон, на кошмар, который никогда не закончится. Черный балахон был сброшен на пол, являя на свет факелов обнаженное тело девушки. В воздухе будто разлили нечто приторное, дышать стало нечем, монах начал задыхаться, при этом не отводя взгляд от ничем не прикрытого тела. Синдриллон рассмеялась, подойдя вплотную, лаская себя, она опустилась на колени. Доминик прекрасно знал, что последует после. В молодости ему доводилось быть полковым капелланом, и он знал, сколь коварно действует яд мамоно. После того, как богохульный зверь свершит своё злодеяние, он попросту не сможет более здраво мыслить. Его разум будет раздавлен, чтобы после он был перекован и мог служить лишь извращенным прихотям демона. Объявший аббата страх заставил его с выпученными глазами смотреть на суккубу. Её же это действие лишь раззадорило, и что-то томно прошептав, прислужница Падшей встала на четвереньки, начав игриво подкрадываться. В этот момент в голове Доминика что-то щелкнуло. Он мог сравнить это с поджогом керосиновой лампы, или резким взрывом масляной бочки. Аббат будто что-то вспомнил, что-то очень давнее в его жизни, и бесконечно далекое. Он помнил, как единственным его желанием было прекратить этот ужас, еще до того как дьяволица дотронется до него хотя бы пальцем. И будто его воля обрела плоть, внезапно суккуба остановилась менее чем в метре от настоятеля монастыря, медленно поднявшись. Её лицо, ранее лучившееся нескрываемой похотью, теперь источало невероятный испуг, и начав пятиться, она споткнулась об перевернутую лавку, упав на землю. Не полностью осознающий происходящее Доминик продолжил смотреть ей вслед и услышал, как суккуба протяжно завыла от боли, пытаясь уползти к выходу из молельни.***
Лишь спустя полчаса аббат смог придти в чувство, встав с огромными усилиями. Шаркающей походкой он подошел к краю алтаря и увидел недалеко от себя бездыханный труп суккубы. Демоница безжизненным взглядом смотрела в потолок, загадочным образом истекая кровью из всех пор своего тела. Кровоточа даже из глаз и рта, образовывая под головой кровяной нимб, расходящийся в стороны, она лежала абсолютно точно мертвая. «Только боль способна открыть правду» — внезапно подумалось настоятелю, и ему почудилось, будто он вновь услышал истошные вопли мамоно. Нужно было срочно сообщить о произошедшем отцу Рофусаилу, еще разбудить послушника Марила и незамедлительно унести отсюда труп суккубы! Нельзя допустить, чтобы стало известно о том, что в этом монастыре мамоно! А святой отец уже не сомневался, он точно знал, что монахини-паломницы — соратницы убитой. И только вопрос времени, когда они решат действовать на манер Синдриллон. Эта ночь будет долгой…***
Только вот в длинных темных коридорах аббатства пространство словно играло с монахом злую шутку. Он не раз сворачивал не туда, спотыкался и несколько раз останавливался, чтобы отдышаться и утихомирить боль, пульсирующую в голове. Она застилала глаза, от нее подгибались ноги, а холодный пот катился градом по лицу, казалось состарившегося за эту ночь еще на десять лет, отца Доминика. В какой-то момент он и вовсе забыл куда идет и зачем. Ощущение преследования, возникшее на подходе к кельям и вовсе заставило мужнину позабыть обо всем, о чем он думал и только одно вертелось в его воспаленном, истерзанном болью разуме — это покой. Скорее бы обрести покой, чтобы тьма не сгущалась перед ним, чтобы страх отступил, чтобы все произошедшее оказалось лишь дурным сном. Монах и сам не заметил как оказался в своей келье, закрывая дверь, он наконец почувствовал себя в безопасности. Что странно, он продолжал слышать как суккуба кричит от боли, будто она не перестала страдать в той злополучной комнате собора. И всё новые и необычные мысли приходили ему в голову. Помимо этой твари, в монастырь прокрались другие служители Падшей. Они наивны, но когда они узнают о смерти соратницы, могут попытаться сбежать, хоть это и не удастся. И они наверняка уже успели распространить свою порчу среди ничего не подозревающих священников. Все они должны чем-то пожертвовать. Когда Доминик, весь залитый потом, рухнул в свою кровать, множество голосов стали шептать ему. Это было невозможно, но он слышал разговоры всей братии и остановившихся в монастыре паломниц, несвязные, и не обращенные к кому бы то ни было. От такого потока голова раскалывалась, и ноя от напряжения, аббат всё же заснул. Разумеется, на следующий день поднялась целая буря. Все жители монастыря всполошились, напуганные не сколько фактом того, что демон проник в их святую обитель, а тем, что кто-то убил её и не сообщил об этом. Невольно все задавались вопросом того, что вероятно суккуба могла быть убита кем-то из своей нечистой своры, а значит, все священнослужители и их гости все еще были в опасности. Аббат знал, что в панике крылась частичка правды. Мужчина не понимал, как он смог совладать с эмоциями и быть таким спокойным посреди споров и прений. Он боялся рассказать всем правду о случившемся, потому как для прожившего долгую жизнь монаха было очевидно — то, что он сделал, было невозможным. Даже мамоно не могут убивать просто так своей волей, а уж тем более, слышать чужие мысли всех вокруг. Странная в своем ужасе правда начала выбивать аббата из колеи, и под конец дня он в панике тщательно обдумывал свои дальнейшие действия, когда услышал голоса. Они не принадлежали жившим в монастыре мужчинам и женщинам. Доминик не мог даже охарактеризовать источник этих голосов, казалось, будто кто-то невидимый то и дело разговаривает стоя напротив, при этом будучи бесплотным. Странные слова складывались в понятные предложения, и покой приходил в его душу вместе с надеждой. Голоса говорили аббату, что он всего-навсего проснулся, и теперь может видеть больше других. Его разум открылся Эфиру, соприкасающимся со всем вокруг, и теперь он мог делать всё, что угодно. Нужно лишь отдаться Эфиру, дать дорогу Нерожденным, что с радостью укажут ему дальнейший путь служения Богине. Недолго думая, настоятель согласился. Несмотря на то, что он смутно понимал что же такое есть Эфир, монах чувствовал нутром его постоянное осязание. Подсознательно мужчина почему-то знал, что это единственный верный выбор. Он сам дышал Эфиром, и ощущал, как его равномерные ветра пронизывают мир. Если этой странной энергией можно пользоваться ради борьбы с нечестивцами, то несомненно, Богиня даже благословит его на то, что он собрался сделать. К тому же, голоса излучали столь благожелательную ауру, что им хотелось довериться… Страшная мигрень сразила аббата, и он упал на колени, обхватив голову. Ему повезло, что он в это время находился в келье, и никто не мог увидеть как настоятель трясется на каменном полу точно одержимый. Он так и не понял сколько прошло времени, потому как когда его тело прекратило гореть в агонии, Доминик перестал понимать часть окружающего его мира. Изменения были странными. Настоятель ощущал себя так, словно он снова был молод и полон сил. Ноги и спина перестали постоянно болеть, а зрение обрело новые краски. Сложно было не то что описать, а понять, что он теперь видел. Все вещи вокруг начали иметь тысячу и один смысл, будучи связанными и несвязанными друг с другом. То же относилось к людям, чьи мысли теперь священник мог видеть четко и осмысленно. Прочие мысли улетучились, оставив место лишь для одного стремления.***
Под ночь послушник Марил, вышедший из своей кельи, тайком пробрался в одну из башен центрального собора. Неся фонарь на масле, он думал что не дал никому его заметить, но аббат Доминик медленно и аккуратно следовал за молодым человеком. Ему больше не нужен был свет, чтобы видеть. Юноша долго суетился, будучи на колокольне, и постоянно нервно бормотал. Мужчине не нужно было больше обладать слухом, чтобы услышать как Марил, которого он никогда бы не смог заподозрить в измене, тревожится за судьбу своей «возлюбленной». Точно так же Доминику больше не нужно было проводить никаких обрядов и ритуалов, чтобы выявить скверну в душе юноши. Демоническая энергия сделала из праведника еретика, который теперь не мог думать ни о чем ином, кроме как своей соблазнительнице. Было похоже, что новоявленные любовники решили облюбовать одну из святая-святых монастыря и осквернить. Но этому не бывать Марил не успел ничего понять, как что-то сдавило его горло. Упав на колени, он развернулся к центру колокольни, увидев безмолвно взирающего на него настоятеля. Ужас зародился в его глазах, а невылетевший с уст крик превратился в хрипы, когда аббат с необычайной для его возраста и телосложения силой поднял юнца за глотку и вонзил в его брюхо нож. Одним быстрым движением лезвие вскрыло живот, из раны вывалились кишки, потрясываемые из-за агонии послушника. Доминик сбросил инкуба на пол, и засунув указательный палец в живот жертвы, начал вырисовывать на большом колоколе странные символы, о которых ранее он никогда не знал и не мог знать. По истечении десяти минут его работа была закончена, но при этом по какой-то причине корчащийся на земле Марил так и не умер и даже просто не потерял сознания от чудовищной боли, хоть Доминик постоянно тревожил рану, а сам инкуб истек кровью.***
Одна из паломниц, недавно прибывших в монастырь, этим вечером околачивалась напротив монастырской кузни. Отец Жан, заведующий ей, в это время выходил из пристройки, закрывая дверь на ключ. Когда он уходил в трапезную на звук колокольчика, зовущий всех на ужин, его взгляд задержался на стушевавшейся и боязливо улыбнувшейся монахини, что вызвало у него раздражение и ворчание. В юности его семья стала жертвой порчи монстров, и тогда еще молодой мужчина был вынужден собственноручно убить свою жену и дочь, пытавшихся его изнасиловать. С тех пор кузнец давно поселился в монастыре и, будучи нелюдимым, почти не выходил за пределы своей кузни и храма во время служб. Именно это и привлекло суккубу, принявшей обличье монашки. Когда она впервые увидела его, услышав историю его жизни, то всю последующую ночь ревела на плечах подруг. Ей стало до того жаль этого ошибившегося человека, ведь он просто сбился с пути, понятно, что она возжелала «помочь» Жану, отдав своё девичье сердце. Даже известия о гибели Синдриллон не избавили её от этого стремления из самых лучших побуждений. Она аккуратно и осмотрительно открыла дверь ключом, украденным у отца Доминика, и убедившись что никто её не видит, проникла в кузню. Она охнула от восхищения, увидев плоды трудов своего возлюбленного — множество изделий, начиная обычными гвоздями и заканчивая изящными частями кованных ворот, над которыми трудился монах, восхитили мамоно, начавшую раздумывать над тем, как её будущий муж сможет украсить их дом, им же и построенный. Стоя у раскочегаренного горна, «паломница» не сразу заметила, что у неё появилось гадкое ощущение того, будто за ней кто-то стоит. Она весело хихикнула, решив, что её воображение снова играет с ней и медленно развернулась, уже представляя как вновь засмеется, поняв, что это была всего лишь паранойя. Она чуть не стукнулась носом с грудью нависшего над ней аббата Доминика, бесчувственно на неё смотрящим. Суккуба потеряла дар речи от возникшего испуга, и упала навзничь, когда её повалила мощная оплеуха. С воплем мамоно оказалась в воздухе, когда мужчина схватил её за талию, бросив на наковальню. Голова помутилась от удара об массивный кусок железа, и несколько минут она пыталась встать, не переставая ощупывать голову. С разбитого лба не переставая лилась кровь, застилая взор, и принявшая свой истинный облик суккуба лишь в последний момент увидела, как державший в руках большой тигель Доминик доверху набил его различным металлом, от простых брусков руды до подков. Монах медленно подошел к мамоно пнув её под ребра, от чего та издала сдавленный вздох боли. Она перевернулась, и тяжелая нога сдавила ей грудную клетку. С нарастающим ужасом суккуба смотрела, как тигель обхваченный настоятелем обеими руками, начал нагреваться до покраснения. Она пыталась вырваться из-под крепкой как скала стопы мужчины, но даже магия будто не действовала на него. — Пожалуйста… не надо! Я не хочу причинять никому зла! — жалобно заныла суккуба, чувствуя, как горькие слезы стекают по щекам. — Здесь нет ни Зла, ни Добра, — ответил необычайно глубоко и проникновенно Доминик, начав медленно опускать край тигля в сторону головы мамоно. — Только откровения. Расплавленный металл потоком вытек на лицо вопящей девушки, пока несколько секунд спустя она не стихла, а её тело не прекратило брыкаться. Бросив тигель рядом, аббат быстрым шагом направился прочь из кузницы, уже слыша как где-то вдалеке испуганная криками братия несется сюда на всех порах. Когда они придут, будет слишком поздно. Остальные четыре «послушницы» все еще оставались в выделенных им помещениях, спешно обсуждая план бегства…***
Голова почти что разрывалась от сияющих энергий, переполнявших Доминика. Звук его голоса начал резонировать, придавая словам необычный звон, и каждый вздох настоятеля был подобен хрусту кристаллов. Он с раскрытым ртом наблюдал за оплавленной дырой в стене, пораженно мыча. В последние дни события приняли быстрый и хаотичный поворот. Убивая мамоно и инкубов один за другим, Доминик следовал Голосам, требующих от него проведения странных и жутких действий. Устроив бойню в здании, которое облюбовали лже-послушницы, аббат напоследок некоторое время мучил последнюю из суккуб. Он вырезал ей язык, и принялся вырисовывать им на стенах и полу здания пиктограммы и символы, о чьих значениях монах сам не имел представления. Он лишь делал то, что казалось нужным, не задавая себе никаких вопросов. Вырезать на плоти демоницы литании казалось столь же естественным, как и молиться перед сном, и Доминик не переставал шептать в процессе слова, от которых испытывал одновременно ужас и трепет. В течении последующей недели он стал поступать хитрее, так как вся братия чуть на стены не лезла от страха и невозможности понять что происходит. В ближайший город, в котором находилось представительство Ордена, ранним утром после смерти оставшихся служительниц Падшей уехал на лошади отец Рофусаил, будто чувствуя, что иной возможности у него не будет. Голоса разозлились, и одной ночью рвали и резали разум Доминика. По какой-то причине им очень сильно не понравилось, что старец бежал, и они заставили аббата на следующий день приказать всем священникам закрыть монастырь и никого не выпускать. Тогда Доминик начал неистово бояться. Он так ничего и не смог понять, но какие-то неизведанные сущности, которых он даже осознать не может, стали угрожать ему смертью, если он не будет исполнять их указаний. Но вместе с страхом пришел и стыд — настоятель подвел Нерожденных, давших ему такие силы. Он должен вернуть их милость. Поэтому всю следующую неделю Доминик тайком вырисовывал новые слова и символы забытых во времени языков по всему монастырю. В ход шли все возможные жидкости, навроде краски и чернил, которые аббат крал из кладовых, избегая подозрений. Он смешивал их со своей собственной кровью, и вскоре получившаяся субстанция яркого синего цвета облепила множество стен в множестве помещений монастыря, что приносило еще большую лепту в творящуюся едва сдерживаемую анархию. Некоторые малодушные монахи и послушники начали всерьез пытаться сбежать отсюда, трясясь за свои жизни. Одного из юношей Доминик публично осудил, припоминая множество кар Богини на тех, кто отрекается от своих клятв и обетов, после чего приказал бросить нарушителя на неделю в холодную темницу, наказав пост на воде и хлебе с не прекращающимися молитвами. Довольно иронично, ведь сам аббат перестал испытывать трепет перед Верховной. Уже не раз он замечал, что ему стало плевать на учения церкви. Теперь все мысли настоятеля были о Эфирных покровителях, которым он пытался угодить всё больше, и которые в отличии от Богини всегда были рядом с ним, словно ангелы-хранители.***
Спустя две недели пробуждения Доминика, атмосфера в монастыре стала сильно гнетущей, настолько, что пришла гроза с обильным ливнем, и стояла очень пасмурная погода. Никто из священников не выходил без особой надобности на улицу, заперевшись в кельях, хотя скорее это было из-за страха быть возможным новым убитым. Однако, это не относилось к двум послушникам, находящихся на одной из башен собора. Отец Доминик уже давно знал, что это были оставшиеся в живых инкубы. Он специально оставил их на потом, потому как такова была воля Голосов, и теперь жертвы, похоже, решили самостоятельно решить проблему всего монастыря с «таинственным убийцей». Глупцы решили, что могут превратиться из жертв в охотников, и тщетно пытались обнаружить хоть какую-то зацепку, что могла вывести на их недоброжелателя. Один из мужчин стоял спиной к пустоте за полом колокольни, поддерживая подбородок двумя пальцами, пока его новообретенный приятель сидел на лестнице, схватившись за голову. Оба инкуба зашли в полный тупик, думая, что могут узнать что-то новое о смерти Марила, и теперь не представляли что им делать дальше. Даже если бы сейчас был день, они бы ни за что не заметили медленно плывущую по воздуху к ним фигуру аббата. Доминик был скрыт в пришедшей ночи, и удары молнии резко выделяли монаха, будто идущего по невидимой доске. Падший во тьму юноша с воплем поднялся вверх, будучи схваченным за шкирку священником. Его напарник резко встал, и с ужасом смотрел, как его соратника тучный мужчина быстро поднимает воздух лишь затем, чтобы с криком его жертва полетела вниз. Он не увидел, как еретик брызнул струями крови, приземлившись в вязкую грязь. Инкуб побежал что есть мочи куда подальше от Доминика, думая, что сможет оторваться, но настоятель не отставал от него, продолжая лететь с большой скоростью. Вся братия всполошилась, проснувшись от призывов о помощи. Кто-то услышал крики умершего любовника мамоно, и начал взывать ко всем вокруг, что только усилило переполох. Аббат настиг инкуба в обеденном зале, куда он в панике и забежал, бросив своей силой Эфира в него ближайший стол. Деревянная мебель сломала мужчине ноги, но и прежде, чем он закричал, внезапно Доминика объяла болезненная волна…***
С аббата спала самая настоящая пелена, и он ужаснулся своим деяниям. Как оказалось, отец Рофусаил прибежал галопом в монастырь в сопровождении одного из инквизиторов Ордена, крайне заинтересовавшимся происшествием. В тот самый момент, как настоятель загорелся неестественным пламенем, с упоением вонзив пальцы в глаза инкуба, служитель Богини ворвался внутрь вместе со старцем, мгновенно ударив мужчину мечом в спину. Рассвирепевший Доминик, которого, как он еще помнил, прервали в самый важный момент ритуала, высвободил всю ярость своего разума, спалив наглецов столь жарким пламенем, что оно проплавило дыру в стене позади них. «Ритуал», до чего же отвратительное слово. Лишь сейчас Доминик осознал, что его тошнит от самого этого слова, а омерзение, вызванное недавними убийствами, было непереносимо. Что-то вновь щелкнуло в его душе в тот миг, как он убил ни в чем неповинных людей, и несколько секунд спустя Доминик завыл от ужаса. — Нет! Я-я-я не хо-о-оте-е-ел! — завопил он, схватившись за голову и упав на колени. Конечно, демоны как и их прислужники не заслуживали пощады, но даже они должны были умереть столь жестоко и столь кроваво. Во имя Богини, что же он наделал? НИЧТОЖЕСТВО. — запричитали Голоса, сгущаясь Тьмой вокруг плачущего мужчины — ТЫ НЕДОСТОИН НАШЕГО ДАРА. УМРИ ЗА СВОЁ НЕВЕЖЕСТВО И ГЛУПОСТЬ. *** — Отец Доминик! Прошу, держитесь! Вы не должны отключаться! — К-ка-а-ака-ая глупость… — ответил монах, выплюнув очередной сгусток крови — Видел бы ты, что видел я… Спина юноши прошлась ознобом, будто ему была доверена ужасная истина. — Пожалуйста, просто дышите ровнее! Братья вот-вот принесут все лекарства и… — Все они обречены стать ступенями, парень. — внезапно резко и четко ответил Доминик крайне безэмоционально, что еще больше напугало юношу. — Если ты хочешь сам избрать свою судьбу, то беги далеко на восток, пока ноги не сотрутся в кровь… Очередной приступ кашля грозился стать фатальным. Определенно, настоятель доживал последние мгновения жизни, но прежде, чем умереть окончательно, мужчина схватился за рясу дрожавшего юнца, из последних сил сосредоточив взгляд на его полных необъяснимого страха глазах. — Число им будет Девять, принесут они Девять истин, что снизойдут с Девяти Его тронов! Девять Господ, Девять Учителей, Девять Во-оителей… Приготовься почтить их приход… или… или… Пальцы сорвались, плюхнувшись об влажный пол. Последним, что увидел аббат, были лица убитых мамоно и инкубов, визжащих в вечной муке. Ад разверзся перед его глазами ветрами, которые не может увидеть обычный человек, и Доминик знал, что для нечистых тварей Падшей это лишь начало.
