Магический резонанс

— Число им будет Девять, принесут они Девять истин, что снизойдут с Девяти Его тронов! Девять Господ, Девять Учителей, Девять Воителей! И когда их приходу оказана будет достойная почесть, люди познают путь к спасению! Внемлите же зову судьбы, братья и сестры, ибо наше избавление близко!       Одетый в засаленную, явно давно немытую рясу, бородатый мужчина продолжал вещать в сторону большого тракта близ города Наймель, тщетно пытаясь получить знаки внимание хоть кого-нибудь. Несмотря на то, что в данный момент по осенней, вымокшей от дождей грязной дороге сновала до неприличия большая толпа людей, к самозванному проповеднику даже не обратился с гневным обвинением в ереси даже прошедший мимо десяток солдат, понуро топтавших вязкую грязь.       Да и практически некому было слушать оратора, разбившего со своими соратниками небольшой лагерь на краю большака. В то время как он, С безумным взором пытаясь донести до всех путников какую-то мысль, бесчисленные беженцы, ищущие новое место под Солнцем, селяне, пытающиеся выжить в своих родных землях на те немногие крохи, оставшиеся после многочисленных бедствий обрушившихся на их головы, в конце-концов обычные солдаты и слуги Ордена, что в последнее время слишком часто встречаются тут и там, купцы, путешествующая знать и церковники, все они были заняты чем-то более важным и приземленным - их суета была слепой к очередным истинам очередного самозванного пророка. — Побери этих поганцев Падшая, это уже девятый! — недовольно проворчал пожилой всадник, проезжая мимо. — Клянусь, если еще раз я услышу бред про девять книгочеев-воителей, то отхерачу идиота дубиной так, что никогда больше ходить не сможет!       Ворчал сержант Бриан скорее просто ради того, чтобы хоть чем-то себя занять, чем действительно приводить угрозы в действие - точно так же он ранее клялся, что рассказы об птицелюдах сущий бред, и уже не пойми сколько лет монстры остаются бабами, а каждый второй беженец становился в ругани старика непременно вором, подонком, насильником или фальшивомонетчиком, если не всем сразу. Бывший практически всю свою сознательную жизнь на службе у дворянства мужчина оставался все также легким на помине, что и в молодости, и его раздражение с возрастом лишь усилилось.       А раздражаться было от чего. В последние дни весь мир словно стал скатываться в не пойми что. Назвать точку назначения бездной у Бриана язык не поворачивался, но смутное и едва осязаемое предчувствие дурных времен так и просило такого названия. А казалось бы, хуже падения Лескатии ничего быть не может.       Всё началось постепенно, почти незаметно. Сначала по всем землям пошли слухи, начиная людскими землями и заканчивая пустошами мамоно. Люди и чудища с ужасом передавали друг другу дикие россказни, одна пуще другой. Говорили, будто бы монстры стали рожать мальчиков, и что древние, ставшие почти мифом времена не преображенных Падшей монстров возвращаются. Красок в эти байки вносили самые различные описания неведомых тварей, которых никто из разнящихся рассказчиков никто в глаза не видел, и рожденные от нечестивого звери то выходили на свет, перегрызая клыками утробы матерей, то были жадными то сырого и теплого мяса отродьями, страшными в периоды голода. В основном твари описывались как птицеподобные существа, не имеющие говорить ни людским языком, ни языком мамоно, и говорили, что им чуждо общество обеих цивилизаций в любых видах и формах. Это были ужасные творения порчи Падшей, рожденных лишь для насилия, и в глазах их, еще отдаленно человеческих, горит лишь злоба ко всем, кто не похож на них.       К подобным "сказкам" сержант всегда относился с неприязнью. Всегда он вставлял в них свои пыльные медяки, ворча, что никогда такого не было да и быть не могло. С чего это, ответьте на милость, вдруг должны появляться на свет страшные уродцы, клацающие острыми как клинки клювами? Всю жизнь он прожил, воюя с врагами Богини, и никогда такого бреда в глаза не видел, а значит выдумки всё это. Но что было странно для самого Бриана, пару раз он чуть не нарвался на драку, когда люди, с которыми он спорил на эту тему, довольно агрессивно реагировали на его возмущение, чуть ли не клявшись что они сами видели эти страхолюдин собственными глазами, и что им повезло уйти от них живыми. Тогда Бриан лишь недовольно бубнил себе под нос что всё одно это сказки, до конца упираясь в то что всё равно быть этого не могло.       Затем поползли уже более дикие истории и слухи. Складывалось впечатление, что Лескатия дала такой дурной толчок для морального духа человечества, что либо все начали сходить с ума, либо заразились бахвальством и стали выдумывать сущую несусветицу. Города и деревни стали полнится историями о то и дело появляющихся сумасшедших и больных людях, творящих беспорядки или пугающих окружающих своими выходками. Безумцы вопили в страхе и ужасе, видя что-то, предназначенное лишь для их глаз, и те, кого ранее все считали достойными членами общества, стали совершать необъяснимые и поступки. Чего уж там, сам Бриан имел очень неприятный опыт общения с одним из, как он думал, свихнувшихся. Брат его жены, уже еле ходящий от возраста Жак как-то раз упал с крыши своего дома, после чего начал нести чушь про какого-то воина, которому суждено спасти весь мир. Бриана изрядно выводила из себя новая привычка родственника доказывать, что скоро придет черт пойми кто и сразит худших врагов рода людского, и не раз он устраивал с родственником пьяные драки, особенно после того как они выпивали сваренный Жаком добротный яблочный сидр.       Но этот болезный, к радости сержанта, был еще безобиден по сравнению с другими. В замке сюзерена Бриана, герцога Жиля Туволя, был известен случай того, как одна из служанок исписала стены своей комнаты непонятной тарабарщиной, и там же обнаружили гниющие тушки курей, пропадавших с курятника в течении месяца, выпотрошенных и истерзанных. Когда все открылось, девушка с дикими воплями накинулась на ближайшего к ней человека, исполосовав тому всё лицо ножом прежде, чем её успели оттащить. Через неделю она убила себя в темнице замка, с такой силой разбив свою голову об стены, что её было не узнать, так что никто так и не смог понять, что послужило причиной сумасшествия обычной девки, что кричала о "Девяти древах".       А в соседнем с имением герцога монастыре и вовсе произошло страшное смертоубийство. Говорят, будто один из монахов тоже сошел с ума и прикончил нескольких мужиков из своей братии, а ведь монастырь уже много лет как слыл тихим и мирным местом. Действительно в тихом омуте мамоно водятся! Не хватало еще извечных проблем с дьяволицами, так еще какой-нибудь психопат устроит что-то такое, от чего кровь стынет.       Но что без сомнения хуже всего, так то что монстры вновь начали строить свои козни. Отовсюду, как мог слышать Бриан, звучат призывы о помощи, и вести об обнаруженных везде, где только можно тварях и их приспешниках приходят с пугающей быстротой и в еще более страшном количестве. Весь мир будто вознамерился усилить свое давление на людей, и каждодневные молитвы и проповеди священников Верховной стали сквозить отчаянием. Повсюду снующие беженцы, наперебой твердящие просьбы о помощи и рассказывающие о том, как им пришлось покинуть свои дома, или как жить в их краях стало совсем невмоготу, только еще сильнее удручали каждого, кому хватало мозгов сложить два и два. Бриан до сих пор не мог поверить, что как он знал обстановка в одном только его королевстве стала раскаленной до предела и вот-вот всё рванет, быть может, отправив всех своих жителей в самые глубины Преисподней. А уж что творится в других землях и подумать страшно! В бывшей Лескатии, по слухам, творится нечто поистине страшное. То и дело патрули на границе находят изувеченные трупы мамоно и инкубов, а дозорные, несущие вахту у близлежащих оккупированных городов твердят, что с их стороны видны дымы пожарищ и слышны неведомые боестолкновения. Трудно представить, чтобы хоть кто-то из местных жителей мог вспомнить о былой чести королевства и взялся за оружие, учитывая, что живут они в зоне, переполненной демонической энергией, и потому все происходящее в Лескатии было большой загадкой.       И все-таки, даже столь упертый старик как Бриан не мог не замечать очевидного. Происходит что-то ужасное, укрывшись в тенях. Никто не знал что именно затаилось, но все понимали - оно несет лишь плохое. По ночам, когда сержант по долгу службы набивался к кому-то на ночевку или засыпал после попойки в пропахших солодом трактирах, он мог по долгу не мочь заснуть, нутром чуя приближающуюся беду, чем бы она не была. Создавалось впечатление, будто стоит Бриану наконец поспать, и он упустит последние мгновения еще знакомого ему старого мира, и при пробуждении он узреет новое, неизвестное и от того жуткое.       Наконец сержант мотнул головой, приударив свою лошадь по боку. Старый конь недовольно зафыркал, но поплелся быстрее, успев обогнать впереди идущую доверху набитую вещами телегу прежде, чем вперед полдороги перекроет еще одна, чье колесо увязло в толще сырой земли. Уже к моменту, когда Бриан увидел как толпа мужиков пыталась вытолкнуть свое средство передвижения общим напором, старик все-таки отбросил отягощавшие его мысли. "Какая же чушь!" - подумал он - "Наслушался же идиотов. Теперь сам потихоньку превращаясь в верещащего имбецила, который видит не дальше собственного..."       Но вскоре Бриан вновь ощутил мрачное опустошение, когда его взору предстала донельзя огромная фигура. Кто-то, носящий длинный серый плащ до пят, размеренным и величественным шагом расталкивал толпы беженцев и путешественников. Или, скорее, мужчины, женщины и дети сами уступали ему дорогу будто царю, кидая на незнакомца украдкой боязливые взгляды. Впереди себя самый настоящий гигант швырял наконечник завернутой в тряпки палки, достаточно массивной и длинной, чтобы быть рукоятью для приличной алебарды. Сержант, на мгновения потеряв память о том как дышать, завороженно смотрел на идущего почти одновременно с ним великана, и вцепился в седло ногами как будто его скакун вознамерился его сбросить. Пальцы до боли сжали поводья, и старый солдат еле заставил себя оторвать взор.       Вот теперь он совершенно не мог отделаться от мысли о том, что нечто было совершенно не так.Сложно было назвать Бриана трусом, но он чуть не пришпорил своего коня, начав разворачивать в противоположную сторону. Какой-то иррациональный ужас впился в душу сержанта, и он едва ли совладал с ним. Напомнив себе о своем долге перед сюзереном, старик старался смотреть на таинственного высокого путника как можно реже, и даже вовсе прекратил как-либо думать о нем. Пролетевшая вдали молния грозы все же вырвала его из оцепенения, и пожилой мужчина, услышав раскатистый грохот, рысью побежал вперед, наконец оставляя испугавшего его гиганта позади. Сержант удачно обогнул толпу, и вскоре на всех порах помчался к внешним воротам Наймеля, желая побыстрее засесть в теплой корчме и напиться до безпамятства.       Разумеется, Бриан не мог знать, что шедший одной дорогой с ним космический десантник моментально почувствовал его душевное смятение, и даже понял причину такового. Сержант попал в круговорот судьбы, даже не осознав этого.

***

      В момент, когда верещащая тварь укусила Грегора за палец, он не мог понять что именно было больнее для него прежде всего.       Бывало, сумасшедший человекоптенец и раньше кусал своего отца, но никогда еще раньше столь сильно. Большой правый палец крестьянина слово сдавили щипцами, настолько крепко, что от хруста сустава казалось что его сейчас оттяпают. — Блять!       Грегор заорал во всю глотку, пытаясь вытащить палец из клюва этой тупой твари. Существо заверещало куда сильнее чем обычно, вцепившись в руку своими острыми как нож когтями глубоко под кожу. Его синие, полные зверинной ненависти глаза смотрели на инкуба, не выражая в себе ни грамм разума. Недолго думая Грегор врезал по птенцу своим пудовым кулаком, заставив его гаркнуть и отпустить конечность, отступив.       Но теперь Грегору было этого мало. Вне себя от ярости он набросился на собственного отпрыска, начав избивать его всем что под руку попадется. В ход пошла и деревянная тарелка, из которой он попутно выплеснул приготовленный Линой суп на отвратительную рожу уродца, который завопил из-за ожога. Еще одним ударом деревянного подноса крестьянин сломал иссиня-черный клюв, оставив в нем крупную трещину, и начал попросту забивать зверя до тех пор, пока не лишился чувств.       Грегор успокоился лишь когда после удара по голове на подносе с влажным треском появилось пятно крови. Не веря, что он, видимо, проломил сыну голову, мужчина попятился на резко ставших соломенными ногах, пока не уперся об стену подвала. Внезапно селянина охватила общая слабость, и на последнем издыхании Грегор начал медленно ползти вверх по лестнице, в то время как его сын, тяжело выдыхая воздух, жалобно заныл, заскрежетав словно козёл и вместе с тем выкаркивая свои стоны. — Что случилось?! — жена инкуба испуганно подхватила Грегора, когда он с огромным трудом закрыл за собой дверь на ключ и поплелся к стулу, попутно сняв рубаху. — Закрой засов на двери. — ответил мужчина, начав крепко завязывать, попутно схватив рукав зубами. — Что там происходит?! Что наш... — ЛИНА, ЗАКРОЙ, БЛЯТЬ, ЕБУЧИЙ ЗАСОВ! — выкрикнул мужчина во внезапной вспышке гнева, посмотрев на гарпию так, что та дрогнула, и побледнев, послушно опустила балку на крепёж. Не успела она вернутся к мужу, как в дверь с той стороны кто-то ударился со всей силы, начав трясти препятствие и неистово выть. Мамоно с визгом отпрыгнула, ожидая, что Грегор что-то сделает, но мужчина всё так же пытался остановить сильное кровотечение, делая новые крепкие узлы из ткани. — Грегор... — Я пойду в спальню, попытаюсь швы наложить. Сиди тут и следи, чтоб этот выродок не вырвался, потом я приду и что-нибудь придумаю. — Не смей так говорить.       Инкуб удивленно посмотрел на супругу, которая, обычно совершенно не понимая дальнейших действий касательно их ситуации, вдруг всё таки нашла в себе решимость, даже спокойствие. — Не сметь что? — Это наш ребёнок. — ответила Лина с полной уверенностью и спокойно смотря на злополучную дверь - И мы должны относится к нему... — Наш ребёнок? — с нарастающей яростью сказал Грегор, быстро встав и подойдя к гарпии — Наш ребёнок?! Этот кусок дерьма чуть не откусил мне палец и разодрал весь локоть! Уж не знаю, где ты там наблядовала, но теперь я либо приучу его к тому, кто здесь хозяин, либо прикончу! — Это твой сын! — с возмущением гаркнула Лина — И если... — Заткнись!       Селянин ударил гарпию еще здоровой рукой наотмашь, оставляя на щеке огромный синяк. Мамоно с ужасом ощупала огромное красное пятно на лице, и молча потупила взгляд перед полностью разьяренным крестьянином. — Этот проклятый выродок точно не мой сын. День, когда я тебя встретил, самый худший в моей жизни, и как только я его придушу, ты навсегда уедешь отсюда. — Как ты можешь так говорить? — гарпия, уже не сдерживая слёз, схватила мужчину за его целую руку — Грегор, я люблю тебя, и буду любить до самой смерти! Говорю же, я бы никогда и ни за что тебе не изменила!       Мужчина грубо одернул мамоно, и взяв из сундука близ кухни моток нитей с толстой иглой, медленно поплелся наверх, и после, как только вошел в свою спальню, резко ощутил нарастающую боль и слабость. Со стоном он плюхнулся на кровать, и прижал к груди руку, которая стала сильнее кровоточить. Он уже не обращал внимания на то, что его супруга закатила настоящую истерику, все же пытаясь войти внутрь, и не обращал внимания на визги своего же отпрыска. Все, что занимало разум крестьянина - эта нестерпимая агония, начавшая проникать в каждую жилу его тела. *** — Я не знаю, что мне делать! — запричитала Лина, обхватив голову когтями — Каждый день это Ад, и что бы я ни делала, он только отдаляется, и даже не хочет меня трогать, и... — Ну-ну, успокойся. — сестра Лина, Гурда, тут же нежно приобняла её, пытаясь утешить хоть как-то. Впрочем, Гарпия заревела пуще прежнего, стоило ей краем уха услышать своего запертого в подвале сына. Гурда замерла, когда ей показалось, будто её племянник попытался прокаркать своим уродливым ртом "ма-ма". Неверяще мамоно посмотрела на еле двигающуюся дверь, и вновь противное сердцу "ма-ма" раздалось с той стороны, слишком спокойно для маленького мутанта, который никогда ранее не показывал хотя бы зачатков рассудка.       Гурда буквально десять минут назад прилетела в дом своей сестры, с которой она виделась в последний раз аккурат полгода назад, во время родом Лины. Надеявшаяся поначалу устроить своей сестре сюрприз, очень скоро гарпия поняла, что ей в лучшем случае предстоит роль жилетки для слез, а может быть даже и катализатора разбирательств во всей той кутерьме, в которой Лина без продыху жила все это время. В следующий час Лина торопливо выговаривала сквозь слезы все, что скопилось у неё на душе, и потому Гурда почти что физически прочувствовала всю ту боль, каждый день причиняемую в этом месте.       Когда "Люсильда", а впоследствии "Люис" родился, для всей семьи это стало воистину эпохальным праздником. Новоиспеченный отпрыск был живым доказательством того, что обещания Повелительницы Монстров и её дочери Друэллы правдивы: у совместного будущего человечества и мамоно был шанс. Но повитуха в лице Анны этого настроения не разделяла.       Повитуха, поговорив с Грегором и Линой наедине, высказала серьезное сомнение в результате родов. Кикимора сразу же примета то, что Люис едва ли не умер при своем рождении, и вообще в целом проявлял слабую активность. Вдовесок к её словам кормление младенца стало для Лины сущей пыткой. Мальчик едва ли не прогрызал ей сосок, жадно впиваясь в титьку, но гарпия со слезами терпела боль всегда. Тем не менее, вняв совету повитухи, все семейство согласилось, пока что, умолчать о произошедшем чуде. Анна написала письмо своим знакомым врачам и магам, и предложила, пока что, дождаться хотя бы ответа от них. Лишь в самом крайнем случае она повезет Люиса в ближайший город или и вовсе столицу, если её теория окажется верна, и мальчик начнет медленно умирать из-за своей явно ненормальной природы.       Всё, впрочем, стало хуже в совершенно ином смысле. Как оказалось, Люис не обладал никаким разумом, будучи по своему развитию диким, неодомашненным животным. Он постоянно пытался вырваться на свободу, не понимал ровным счетом ничего из того, что ему бы говорили, а когда он достаточно повзрослел, мальчик начал и вовсе нападать на отца и мать, пуская в ход свои до ужаса острые когти и не менее острый клюв-рот. Спустя полгода отпрыск Грегора и Лины вырос достаточно для того, чтобы быть малых лет человеческим мальчиком по своей комплекции, и отец семьи не нашел варианта лучше, чем запереть его в подвале дома. Лина долго сопротивлялась этому, но все же согласилась: могла случиться беда, узнай о их ситуации соседи, и решись они как-то помочь "несчастному". Грегор, который перестал быть тем обаятельным высоким крестьянским мужиком, превратился в угрюмого тирана, который минимум раз в неделю высказывал жене всё, что о ней думает, от подозрения в измене до даже, один раз, проклинания того дня, когда он не успел перерезать себе горло. Пожалуй, это было самое обидное и болезненное из того, что довелось услышать её жене, не считая конечно тех случаев, когда напивавшийся мужчина нещадно избивал своего сына, когда он окончательно выводил того из себя.       Впрочем, именно себя Лина и считала во всей ситуации самой несчастной. Это было противно её характеру и в целом природе мамоно, вырвавшей свой личный семейный очаг и уют, но после своих первых родом она пребывала во все нарастающем унынии и тоске. Ради этого она пошла на войну? Ради того, чтобы родить возможно первого в истории монстра-мужчину, который напрочь лишен рассудка, и которому она с мужем вынуждена причинять каждодневную боль?       Хуже всего было то, что ответов на письма Анны так и не пришло, и даже не приехал хоть какой-либо ревизор от имени Друэллы, что желал бы проверить интригующие слухи о мальчике-монстре. На днях мрачная жена старосты согласилась лично поехать в столицу и просить аудиенции у нынешнего монарха королевства по столь щепетильному вопросу. До этого кикимора часто приносила расслабляющие настойки, и перед поездкой наготовила их целый ящик, но у Лины складывалось впечатление, будто они помогают все меньше. Теперь же, похоже, они и вовсе прекратили хоть как-то действовать на Люиса, потому что будь иначе, и сегодня бы Грегор не получил свою рваную рану. — Падшая помоги нам... — с всхлипом проговорила Лина, прижавшись к сестре — Что же нам делать? Я больше не могу так... — Дождемся возвращения жены вашего старосты. — сказала Гурда, прижав Лину к груди — Мы что-нибудь придумаем, у тебя сообразительный муж. А пока что... — Подожди. — Лина чуть отстранилась от сестры, в страхе осмотрев комнату. На её лица ясно отразилась тревога — Ты чувствуешь гарь? — Гарь? — переспросила Гурда, и пару раз вобрала воздух носом. И, к уже её страху, она уловила еле уловимые для гарпий и прочих полузверей-мамоно запах горелого дерева. Но в отличии от неё, её сестра сразу поняла, что именно горит. — Это запах горелой хаты. — с ужасом произнесла Лина, и резко встав со скамьи, понеслась на второй этаж дома, а следом за ней и Гурда.       Выскочив на маленькую террасу, с которой гарпия любила взлетать и прилетать домой, сёстры увидели в стороне деревни тревожное зрелище. Дом родителей Грегора представлял собой маленький хутор, который его отец выстроил самостоятельно. Он не был расположен далеко, и поэтому даже отсюда обе гарпии смогли различить дымы пожарищ со стороны ближайшей деревни, где и жили почти все соседи Грегора и Лины, а сейчас же и вовсе смогли уловить слухом еле уловимые крики и вопли женщин и мужчин. В ту же секунду со стороны деревни начал звенеть колокол, который слабо доносящимся шумом перебивал все прочие звуки. — Оставайся здесь. — в почти приказном тоне произнесла Гурда, поднявшись на грубые деревянные перила — Запрись в доме, я пойду посмотрю что там. Если Грегор будет слишком плох чтобы мы перенесли его по воздуху, то уже потом мы что-нибудь придумаем. — Не оставляй меня! — впав в истерику, Лина схватила крыло сестры, отчаянно пытаясь не отпускать её. Только что увиденное свидетельство налета на деревню оставило неизгладимое впечатление, и пускай гарпия попыталась забыть о своих горестях, они тем не менее отягощили её. От растерянности и усталости мамоно не знала что и делать. — Не переживай. — Гурда улыбнулась, потрепав Лину за щеку — Я тут старшая. Я во всем разберусь, а затем быстро прилечу обратно, и мы обязательно выберемся из этой передряги. Проверь мужа и помоги ему, хорошо?       Мягко отстранив Лину, Гурда резко взлетела, и набрав высоту полетела в сторону горящей деревни. Прежде чем уйти обратно в дом Лина решила убедиться, что её сестра исчезнет из поля зрения, и даже легко улыбнулась, впервые за долгое время. И в тот момент, когда мамоно уже собралась разворачиваться, она услышала звонкий шлепок тетивы. Со свистом длинная стрела попала прямо в бок Гурды, и она завопила.       Мамоно с протяжным криком плюхнулась на землю. Она еще была жива, трепыхаясь крыльями, но взлететь уже не могла, махая левой конечностью с открытым переломом. Гарпия, поначалу, лишь медленно поплелась назад к дому Лины, стонав от боли, но затем она услышала, что из опушки леса, аккурат перед которой она приземлилась, раздалось клацанье. Гурда лишь поворачивалась, в то время как Лина, не веря глазам, от ужаса остолбенела.       Из леса начали выходить звери. Так подумала гарпия, пока не поняла, что они выглядят и двигаются точно так же, как и её дикий сын. Огромные, приземистые и ловкие птицелюды медленно подходили к Гурде, принюхиваясь и щелкая клювами. Её сестра не выдержала, и закричав, рывком понеслась к дому. Очень скоро один из них мигом настиг Гурду, грубо повалив и заверещав. К нему присоединились остальные птицелюды, привалившись на гарпию сверху, и этого для Лины было последней каплей. Ревя от страха, она кубарем покатилась по лестнице назад в дом, когда еще одна длинная, толстая стрела прошла рядом, попав в стену. Очередная группа существ вышла из леса, крича на своем первобытном языке, и гарпии осталось лишь запереть дверь изнутри. Будучи в истерике, она закрыла все деревянные ставни и вход на первом этаже, попутно обрушив на него массивный шкаф, и только после того, как она села в прихожей и обхватила колени, осознала, что её сестра продолжает кричать и стонать от боли. Лина тут же встала, направившись бегом к спальне, не обращая внимание на вторящий воплям снаружи вой из подвала. — Грегор! Там кто-то напал на мою сестру! Пожалуйста, помоги!       Гарпия била по двери отчаянно и громко, но всё, что она услышала от мужа, были все те же стоны и вздыхания. Словно плюхнувшись с кровати на пол, он громко взревел, приговаривая заплетавшимся языком. Сколько Лина не била в дверь и не трясла в истерике, инкуб так толком и не отвечал, лишь выдыхая проклятья и вздыхая от боли. Вдовесок, Гурда продолжала кричать и стонать всё громче, пока наконец резко не завопила во всю глотку. Не выдержав, Лина стала орать, упав ничком и стуча кулаками по деревянному покрытию. Орал и Грегор, словно получив удар копьем в бок, как орал и их сын, торжественно и высоко. Аккомпанементом был треск и визг птицелюдов, которые хором сновали вокруг дома, продолжая пытать плененную гарпию и стуча по стенам домам.       Дальнейшее время стало для Лины кошмаром. Весь следующий день она провела в бреду, забившись в один из углов, дрожа от любого звука. Ей постоянно казалось, что чудовища проникли внутрь, но в действительности они всё так же ошивались вокруг. Стоны Гурды звучали где-то вдалеке, но с каждым часом услышать их было всё сложнее. Треск чуждых слов, карканья ворон и топот лап снаружи не давал ей заснуть, пускай запертый внутри птицелюд и утих, не издавая ни звука. Спустя множество часов без сна, которые она провела в напряжении, Лина не выдержала, и попыталась хотя бы посмотреть на то, что происходит снаружи.       Почему-то чудовища не проникали внутрь, хотя Лина была уверенна, что для них сломать двери, ставни окон и даже стены труда не составит. Этому явно должна была быть причина, и кроме того, все еще Лина надеялась, что по крайней мере Гурда еще жива. По логике мамоно, все, что произошло снаружи - это разве что жестокое групповое изнасилование, от которого вполне можно и излечиться. По крайней мере, именно это для гарпии и было самым что ни на есть логичным, ведь напали на их деревню и хутор не обычные, оболваненные Верховной люди.       Как можно медленнее, чтобы не привлекать к себе внимания, Лина отворила дверь на террасу, и затем не менее медленно начала подниматься, стараясь не скрипеть ступенями. Когда гарпия, наконец, приблизилась к открытому пространству, то услышала очередные завывания и щебетание птицелюдов, которые теперь начали напоминать дикие песнопения.       Вместе с тем теперь она услышала и плач вместе с шепотом и мольбами. Поле пшеницы перед домом Грегора оказалось напрочь вытоптано, а посреди некогда росших агрокультур громоздились грубые палатки из шкур и ткани всех сортов, громоздья вещей и раскинутые, обглоданные кости. Снаружи стояла ночь, освещаемая полной луной, и дрожа от страха, Лина видела все почти как днем. Посередине поля горел огромный костер, вокруг которого столпилась огромная толпа чудовищ. Между же ними и домом столпилась еще одна куча зверей, которые привязывали к зарытым в землю столбам из срубленных деревьев инкубов и мамоно из деревни.       Ошибки в этом быть не могло. Гарпия без ошибки узнала каждого из своих соседей, в частности с поглотившей её жутью увидев, что Анна, которая должна была быть далеко отсюда, испугано сидела у большого костра, и что её нога была перевязана окровавленным бинтом из части её же верхней одежды. Вокруг костра склонялся еще один птицелюд, одетый в некое подобие сана монаха, пускай и изорванное и будто сшитое из разных типов ткани. На его голове красовался череп орчихи, и то и дело стуча деревянным посохом с навершием в виде грубо сделанного символа какого-то глаза, этот зверь что-то излагал своим родичам, не забывая торжественно приподнимать перед собой руку, оттопыривая когти в стороны. Толпа вокруг него согласно кивала головами, в ответ на щебетание шамана, порой, выкрикивая целые членораздельные кличи.       Наконец, шаман развел руки в стороны, выпятив грудь колесом и громко закричал. Вся толпа радостно подхватила его крик, и схватившись за руки, в несколько кругов начала плясать вокруг костра. Гомон пляски перебивал крики пленников, которых, подвязав к столбам, которые как теперь видела Лина, и вовсе были вкопаны вокруг всего места не то празднества, не то ритуала, начали пытать. Рядом с каждым из схваченных живыми селян находилось по двое-трое птицелюдов, которые начали наносить инкубам и мамоно грубые раны, по варварски пытаясь причинить им как можно больше боли. Ближайшего к дому мужчину пронзили прямо в бок копьем. Сразу после к нему подбежал один из мучителей, который, ловко подсев, прошел сквозь хороводы никого не задев, и держа в руке горящий факел. С мерзким гоготом птицелюд поднес факел к пяткам инкуба, рану которого расширили медленным проворачиванием копья. Мужчина неистово завопил, воздев голову к небу, и его жена, которую связали на соседнем столбе, не успела толком громко произнести его имя, когда ей вцепились когтями в глаза. Зверь, который пытал её, с до первобытного страха похожим на человеческий смехом начал выдирать с суккубы целые лоскуты кожи, пока другой птицелюд без остановки бил её палкой по ногам.       Анну, молившую об пощаде, уложили на землю. Кикимора, пытаясь вырваться, замолчала, когда увидела что шаман птицелюдов достал из-за пазухи примитивный кинжал из кости. Воздев кинжал к небу, ритуалист прокаркал возванния к своему неведомому божеству, и завопившая жена старосты смолкла, когда в её грудь нанесли колющий удар. Навалившийся шаман в одно движение разрубил грудную клетку, и оставив кинжал в теле, еще одним вырвал еще бьющееся сердце Анны. Бросив приношение в костер, шаман превратил до того яркое желтое пламя в блекло-синее, вызвав еще больший восторг у сородичей. Кикимора трепыхалась еще какое-то время, но медленно затихла, наконец умерев. Следом к костру сквозь толпу дикарей-убийц принесли еще одних связанных по рукам и ногам пленников, которые начали громко вопить и молить о пощаде, увидев судьбу лекаря деревни.       Все это время Лина молча стояла будто статуя, не в силах что-либо сделать. Охвативший её шок не давал ей пошевелить хотя бы мускулом лица или пером, и любые мысли напрочь исчезли из её головы. Она могла лишь скулить и дрожать, не веря в то, чему стала свидетелем. Все было ненастоящим, твердила она, когда грудь еще одного её соседа разрубили, и его крик от боли тут же стих, превратившись в стон. Ни один монстр ни за чтоне сделал бы подобного зверства, и гарпия отказывалась принимать даже вероятность того, что беснующиеся звери снаружи её дома могли быть чем-то иным. Вскоре взор Лины лишь сейчас увидела, что прямо перед домовым участком стоит длинный кол, на который была насажена её сестра. Гурда едва ли начала гнить, и мамоно воочию узрела все те множественные раны на её теле, от вывихнутой челюсти с выбитыми зубами до множества обломков сломанных костей, пробивших кожу ног. От помрачения Лина заорала, немедля возвращаясь обратно внутрь.       Паника возросла, когда всхлипнув, гарпия увидела что двери спальни были раскрыты. Из комнаты доносились слабые хрипы Грегора, и хоть инстинктивно Лина хотела помочь мужу, она пребывала в такой панике, что опасалась худшего. Кое-как подойдя к краю дверного проема, она заглянула в спальню. Все было разгромлено, не было ни одной целой утвари или предмета обихода, но это волновало мамоно в последнюю очередь. Вся постель была окровавлена, и след запекшейся крови вел за кровать. Лина испугалась, начав тихо стонать и предполагать худшее. Она успела сделать лишь пару шагов, когда закряхтев, Грегор начал подниматься. Но это был не её муж.       Глаза Лины расширились, когда она увидела птицелюда. В отличи от тех чудовищ снаружи, он был такой же комплекции, что и Грегор, и вдовесок еще и иссиня-черный. Гаркнув, зверь яростно посмотрел на вставшую столбом гарпию, и встряхнув головой, чуть склонил её, сжимаясь. С гневным воплем он понесся прямо на мамоно, и та, взвигнув от ужаса, не успела предпринять ничего, когда её схватили и повалили прямо на первый этаж. И Лина, и то, что было Грегором, упали на здоровый дубовый стол, разломив его в щепки. Издав писк, Лина попыталась вырваться из железной хватки, но птицелюд ударил её когтями по лицу, попутно бросив в стену. Кровь ослепила её, не давая сделать хоть что-то для спасения, и верещащая Лина пыталась исцарапать крепкое, почти не выдираемое от её усилий оперение. Мамоно чуть не потеряла сознание, когда она почувствовала ужасную боль в области шеи, и не могла делать уже ничего кроме как отчаянно кричать, ощутив что-то острое в том месте, где была её глотка. ***       Плоть почившей жены оказалась очень теплой и приятной на вкус. Грегор, продолжая остервенело разрывать её глотку, сам не заметил, что перегрыз ей шею, а в действительности таким вкусным оказался лишь язык мамоно. Вонзив в ложбину меж грудей когти, инкуб с не меньшей прытью начал прогрызать грудь, пробивая путь к сердцу, которое еще продолжало, хоть и слабо, биться. Вне себя от ужасного голода он, вырвав сердце из нутра, начал отрывать от него целые куски.       До чего же оно было горячим! Морда Грегора стала липкой от крови, и он окунулся в тело Лины без оглядки на гигиену или внешний вид, стремясь поскорее наесться за несколько дней, проведенных без еды. От былых чувств к мертвой гарпии не осталось ничего, кроме презрения и вновь возрождаемой ненависти.       Инкуб - впрочем, уже нечто иное - изменился вновь, кардинально поменяв картину мира в голове. Ему вновь стал омерзителен весь порядок монстров, который был навязан Лескатии, все существа, отличающиеся от него, стали вызывать гнев и чувство превосходства. Воспоминания об поражении на войне вызывали ярость от позорной участи пленника, которого принудили к размножению детей врагов против его воли, и потому последние мгновения жизни гарпии, пытающейся вздохнуть вырванной трахеей, вызывали искреннее удовольствие. — Да! Да! — воскликнул птицелюд, доедая остатки сердца и теперь выдирая печень — Ум... Умри! Сдохнуть! Сдохни! Сдохни!       Язык в клюве заплетался, от чего Грегор говорил с большим трудом. Сейчас его это не особо смущало, и он остервенело, с явной неприязнью к убитой жене, произносил проклятья. — Тварь! М-м-м-мразь! М-м-м...Моя убить! Моя сожрать тебя!       Звонкий возглас донесся чуть ли не у уха Грегора. Обернувшись, попутно надкусывая печень гарпии, мужчина с удивлением увидел стоящего перед собой Люиса, который радостно выплясывал, громя остатки мебели неуклюжими своими столкновениями с ней. — Наконец-то! — прогаркал впервые Люис что-то членораздельное — Великий Ворон! Великий Ворон доволен!       Потеряв от изумления аппетит и чувство невыразимой ненависти, Грегор медленно встал, и подошел к сыну, который в свою очередь с, как теперь видел его отец, интересом, осматривал родителей, в частности заострив внимание на матери. — Ты... понимать? — с трудом спросил Грегор, и чирикнув, Люис взял его за руку — Я понимаю, да-да! — ответил маленький птицелюд — А теперь идем. Всё это сделано ради нас.       Сам Грегор, впрочем, не понимал ровным счетом ничего. Лишь сейчас мужчина осознал, что он пережил нечто невероятное. Все дни после ранения он пребывал в безпамятстве, лишь запомнив ту жуткую боль, от которой чуть не сошел с ума. Еще больше приводило в замешательство понимание того, что за целый год он, фактически, два раза кардинально поменял свое мировозрение. Теперь, помимо ненависти к убитой "жене", Грегорв испытывал необъяснимое, нерациональное отвращение к своему дому и родной деревне. Его раздражало вся домашняя утварь, которая уцелела, и идя вслед за внезапно разумным сыном, он стремился как можно скорее покинуть жилище.       Выбив по прямому поручению Люиса дверь, и даже не задумавшись над этим, Грегор с пары ударов плечом снес её наружу. Сила его мышц возросла, и мутировавший инкуб едва ли был этому огорчен, скорее наоборот. Выйдя наконец в поле, он не расстроился и испорченным посевам, но бы до крайнего удивлен всей вакханалии вокруг. Перед ним собралась огромная толпа точно таких же существ как и он, и хотя крестьянин еще не успел увидеть свое отражение, он был по наитию уверен, что этот вывод ошибочным быть не может. — Это он? Птенец-что-обещан? — Нет, слишком старый. Обещанный должен быть юн... — Шаман не мог ошибиться! Он должен быть здесь, и нигде еще!       Шепот и тихие разговоры между существами были, тем не менее достаточно громкими, чтобы Грегор их расслышал, но и понял он почти ничего из этих слов. Затем, толпа резко смолкла, расступившись, и прямо к Грегору и выглядывающему из-за его спины сыну вышел еще один птицелюд, стуча по земле посохом. — Нет нужды сомневаться! — заявил шаман, гордо расправив плечи — Внемлите, сыны и дочери Великого Ворона! Мы наконец обрели нашего великого вождя и его защитника! Кто ты, воин? Назови себя. — Я... Моя Г-гр-рог. — кое-как ответил Грегор, чертыхаясь от того что не способен правильно произнести даже свое имя. — Я Нираз, духовидец нашего племени Пути Предзнаменования — представился птицелюд, склонившись в поклоне — Я вижу, что ты имеешь множество вопросов, Грог, но знай же: сейчас ты должен праздновать свое новое предназначение. Отныне ты являешься истинным сыном величайшего из Богов, и наречен тзаангором. Присоединяйся к нашему пиру. Сегодня ночью наши крики донесут до небес и Великого Ворона нашу верность Ему!       Без дальнейших слов, к Грогу подошли двое тзаангоров более тонкой выправки и в чем-то даже миловидного кроя, чем он сам и шаман, и под радостные вопли новообретенных сородичей потащили его к ярко-синему костру. Вопли пленников не стихали до самого утра, а мужчина, едва понимая всю суть происходящего, пил даваемые ему кружки эля, наливаемого ему их вытащенных из местного трактира бочек, и до потери рассудка радостно верещал в ночное небо. Люиса же и вовсе подхватила толпа, крича ему овации, и тот не менее весело каркал им в ответ. Шабаш тзаангоров закончился лишь к моменту, когда последних из еле живых схваченных мамоно и инкубов кинули в еще горящий костер, а большинство существ, потеряв силы, рухнули наземь, включая Грора и Люиса, и впали в сон.