Магический резонанс

—...и более того, я могу вам лично гарантировать, что еще к концу года вы сможете вернуть половину всех своих вложений. Конечно, потом ожидается вмешательство монстров, которые, аки алчущие и жадные твари, непременно попытаются как минимум разграбить торговые караваны, но и тут я могу заверить вас, мадам - я лично знаю командира одного наемного полка и пару офицеров Ордена, находящихся в личном долгу передо мной...       Графиня Кювит Лодсток, хлопая ресницами, с раскрытым ртом слушала Исайю, который без остановки заваливал её всевозможными юридическими и финансовыми терминами. Может, долго проработать юристом или банкиром в свое время - в виду особых обстоятельств - ему не довелось, но бесценный опыт и знания из рабочей деятельности ему пригодились. Точно так же к месту пригодилось изучение быта и документов примитивных и феодальных обществ, что позволило адаптировать свою речь как под местного крестьянина, говорящего прямо и по простому, так и и вплоть до августейшей особы, желающей развлечься в компании интересного гостя. Собственно, чем-то подобным сейчас блондин и занимался, фактически заливая в уши графини целый поток слабо связанной информации. Самое то для того, чтобы плотно привязать к себе внимание женщины. — Правильно ли я понимаю, господин Исайя, что уже на второй год шахта удвоит свой доход? — растеряно спросила Кювит, вставая со своей скамьи в повозке и подсаживаясь к мужчине. На это он тепло улыбанулся, как и всегда, и вновь эта улыбка обезоружила женщину, которая едва ли могла понять, от чего она столь ему доверялась. Что уж говорить, едва ли в этом мире найдется кто-то, способный ему что-то противопоставить в плане интриг и уловок, даже будь то могучий так называемый маг. — Разумеется, мадам Лодсток. — Исайя поправил очки, так и источая всем своим видом уверенность — Ох, знали бы вы, как мне было жаль увидеть ту шахту своими глазами! Я совсем погряз в долгах, и стоило мне расплатиться с ними, то подкинутая судьбой удача оказалась скупа. Лишь вашим радушием святой, словно одолженным из милости вам Богиней, за, разумеется, достойную долю, мы сможем сделать из этого мертвого груза поистине процветающее предприятие. — Ох, господин, вы так льстите мне! — с румянцем сказала вдова, прикрывая рот — От ваших слов я слово вновь становлюсь молодой, невинной девой. — Мадам, вы и так прекрасны, словно молодая, невинная дева. — подхватив графиню за локоток, мужчина придвинулся к богатой аристократке — Я не в силах дерзать сделать лучше то, что и без меня идеально.       Лодсток задрожала, в растерянности замерев. Ей едва исполнилось тридцать, и с учетом того, что она имела весьма огромные средства, в соответствие с дворянским сословием она не жалела денег на уход за телом. Прекрасная штучка, которую грех не сорвать. Не быстро, но настойчиво, Исайя поцеловал Кювит. От удивления она сначала замерла, но после чуть отстранилась. — Постойте, я не могу...       Исайя проигнорировал неискренний, слабый протест, и подтащил графиню за бедра. Та даже не сопротивлялась, и в ответ обняла мужчину, полностью отдавшись. Через пару минут, впрочем, карета наконец приехала. — Господин Исайя, прошу вас не опаздывать. — с счастливой улыбкой произнесла Лодсток, с неохотой отпуская новоявленного любовника — Я прикажу забить самую лучшую скотину и подать самое старое вино. — Как я могу отказаться? Это ведь в моих интересах. Во всех смыслах. Я хочу засвидетельствовать всё ваше изящество.       Женщина, мило улыбнувшись, закинула на плечо длинную каштановую косу, начав её поглаживать. На последок вновь поцеловав её, Исайя быстро вышел наружу, и не оборачиваясь, зашел в каменный постоялый двор, остановиться в котором себе могли позволить исключительно зажиточные люди. Уже вечерело, дел в городе не оставалось, и "профессор математики" немедля отправился спать. Наутро Исайя собрал свои немногочисленные пожитки, и забрав из стойла коня, поплелся по дороге из очередного населенного пункта в другой, чьи названия он не видел смысла запоминать вовсе.       Старый мерин, выкупленный почти за бесценок, ворчливо шагал. Пытаясь не упустить ни единой возможности встать или пойти в сторону реки, конь регулярно проявлял неповиновение, но уже наловчившийся Исайя держал поводья крепко, не боясь резко дернуть ими в сторону. От многочасовой езды пальцы начинали болеть, но это было терпимо.       Как и все время пребывания на этих далеких землях, дороги были полны толп крайне большого числа людей. С учетом того, что сейчас за блондином гонялось уже несколько мамоно, а может и пара обычных женщин, которых он успел облапошить, это было лишь ему в плюс, но он не мог не заметить массовой тревожности, охватившей всех. Было достаточно тут и там поговорить со случайными встречными, чтобы понять, что в этот мир грядет большая беда. При мыслях об очередном конце света желудок Исайи вновь начал остро болеть, вместе с местами на его теле, куда он был некогда ранен.       Отчасти именно поэтому он не утруждал себя хотя бы изображать вежливость или думать, что он куда-то вернется. Пожалуй, всю свою жизнь математик только и делал, что был в дороге. Куда-то возвращаться раньше имело смысл исключительно по зову судьбы и долгу службы, но и это укладывалось в общий стиль жизни мошенника, который нигде не чувствовал себя привязанным к земле, даже в отчем доме. Здесь же, если трактованные знаки будущих событий не врут, это не имело смысла и подавно. Не факт, что он сможет пережить события апокалиптического толка и на этот раз. Так к чему что-то делать всерьез или строить из себя не пойми что? Для мужчины было проще наплевать на всё и вся, попытаться в кои-то веки, наконец, расслабиться, и предаться давно забытому маленькому гедонизму и дурости. Что и говорить, последняя авантюра и вовсе была склеена на довольно слабых фактах и парочке хитросплетений с одной украденной печатью. Исайе было скорее интересно выяснить сработает ли махинация с якобы золотым рудником, которого он в глаза не видел, и на этот раз удача вновь повернулся к нему лицом. Раз уж молодая вдова столь легко оказалась падка на лесть и комплименты её "выдающемуся" уму, то это будет лишь её виной, когда она отдаст ему свои деньги.       Часы шли, а поток встречных или попутных странников не исчезал. Когда вечер начал стремится к концу, настало время останавливаться на ночлег. С недовольством Исайя отметил, что до ближайшего села, видимо, еще далеко. Место для ночлега, конечно, виделось, но вызывало самим своим видом не очень приятные ассоциации. Несколько поразмыслив, математик наконец принял решение, и дернув поводьями, направил коня с большака на уже протоптанную тропинку к небольшому палаточному лагерю. Идущее по дороге скопление людей удивленно посмотрело на мужчину. Некоторые путники даже втихую выкрикнули пару проклятий ему в спину, и уже ушедший на приличное расстояние блондин не мог их услышать, но он все равно надменно фыркнул. Больше ему был не нужен обычный слух, чтобы до него дошли примитивные протесты или жалкие умозаключения полуграмотных бестолочей.       Лагерь посреди вырубленной опушки встречался Исайе не раз. Каждый раз, когда он спрашивал кого-то о населявших их оборванцах, то ему со смесью отвращения и сочувствия рассказывали истории о беженцах, настолько убогих, что им не было места нигде ни во владениях Ордена Верховной Богини, ни в сочувствующих им землях, ни даже просто на наделах обычных людей, не желающих подхватить так называемую демоническую порчу. Те люди, которые подверглись завоеваниям монстров, но оказались слишком верны старому укладу или просто упрямы, брали с собой всё что могли унести и уходили прочь в страны, где еще можно было вести привычную жизнь. К их сожалению, даже взаимодействие с ними было равнозначно рукопожатию с прокаженными, и этим беженцам приходилось крайне тяжело на чужбине. Оторванные от земли, на которой большинство проживало целыми поколениями, и не имея нормальных возможностей к заработку, эти "люди" едва ли не выли от отчаяния.       И тем не менее таких индивидов было очень много, а Исайя был достаточно, как некоторые его давние приятели сказали, отбит, чтобы наплевать на все устои и предрассудки и пойти подставить свою задницу под удар рока во имя научного интереса, дабы убедиться, что басни были не просто баснями, и теперь кто-то или что-то желает ему страшной мучительной смерти. Фортуна, впрочем, всегда улыбалась ему, и Исайя был достаточно нагл, чтобы эксплуатировать её вечно. Не говоря о том, что он уже смог найти пару способов "защиты" от демонической энергии.       При подходе к лагерю Исайя стал свидетелем весьма интересной картины. С края жилищ беженцев доносились гневные крики и досадные вопли. Группа мужчин, одетая в пестрые и разнообразные перештопанные обноски, от обычных рубах мужиков до некогда элегантных одежд горожан, столпилась вокруг молодого парня на исхудавшей лошади, тащившего за собой что-то на верёвках. Этим "что-то" оказалось пятеро мамоно, всхлипывающих и униженно смотрящих в истоптанную землю. — Госс, гони этих портовых блядей, пока не упадут от усталости! — крикнул кто-то из толпы, и в согласии с предложением мужчины взревели, подняв к верху руки с различными орудиями труда. Из многочисленных инструментов Исайя приметил пару мечей с арбалетом. — Много чести. — оскалился юноша, тыкнув идущую почти вровень с головой коня мамоно грубым копьем, отчего та взвизгнула — Впереди, говорят, какая-то застава. Погоню их туда и пусть тамошняя солдатня сама решает че с ними делать. — Подождите! — молодая суккуба вцепилась пальцами в стремя Госса — Мы ведь и правда можем вам помочь! Разве вы не голодаете? Разве вы не устали от этой страшной, нищей жизни? Хотя бы развяжите нас, и я клянусь самой Падшей, мы просто уйдем! — Срал я на вашу Падшую! — Госс, перехватив древко оружия поближе к острию, ударил деревянной частью прямо по носу суккубы. Та тоже взвизгнула, схватившись за лицо, а толпа мужчин вокруг громко засмеялась. Чуть хохотнул и сам Исайя, то ли от проявления местной вариации богохульства, то ли от прямого как лучи звёзд ответа — И на клятвы ваши я вдвойне срал. В Преисподней будешь мне свою хрень втирать.       Всадник продолжил подгонять пленниц, то и дело сыпля на них проклятьями. Прежде чем он исчез из виду, Исайя успел различить как юноша чертыхается от того, что едва ли успеет к завтрашнему обеду. Большая часть стоящих и переговаривающихся беженцев наконец заметила и нежданного гостя, и после громких бормотаний из их толпы вышел высокий старик, с огромной бородой и чуть меньшим пузом. — Зачем вы пришли сюда, сэр? — громко и едва ли вежливо спросил он. Уже понимая, к чему клониться разговор, Исайя молча показал убогий крест, который, впрочем, на этот раз никого не успокоил. Толпа зашептала с откровенным беспокойством, а старик слишком долго засмотрелся на короткий меч, висящий на поясе Исайи — Разве мы прогневали Орден и Богиню? Клянусь вам своей жизнью, мы не тревожим никого из местных. — Вы неправильно меня поняли. Я всего-то хотел сказать, что не боюсь разговора с вами. Я ищу ночлег. У вас найдется место? — Эм... Ну... Тут недавно один мужик, ну того, помер... — озадаченно промолвил старик, начав чесать бороду — Ну, это если вы конечно чем заплатите, целая палатка, как-никак.       В следующую же секунду в руки беженца прилетела целая золотая монета, которую он еле поймал. Растерявшись, старик хотел было что возразить, но Исайя уже спустился на землю, кинув еще одну монетку еще одному стоящему рядом беженцу. Собравшиеся люди ошарашенно молчали. — Это за коня. Накорми и расседлай его, позже я его заберу. — Но постойте-же. — седой старик едва ли не подбежал, когда Исайя пошел сквозь начавшую расступаться толпу к лагерю — Ну как же, ну так ведь нельзя! Это-ж целый золотой за ночёвку в блошиной, дырявой палатке! — Бывает. — флегматично ответил блондин, уже ступив за порог еле стоящего частокола — Мне приходилось спать и в более худших местах.       Старик пытался протестовать, но прилично одетый мужчина в очках его даже не слушал. Вместо того, чтобы реагировать на просьбы уйти или заплатить меньшим номиналом, Исайя по дороге к горящему в центре большому костру осматривал попадающееся на глаза окружение. Лагерь никому не нужных беженцев так раз оказался тем, что и представлял себе математик - крайне бедственное, скудное временное пристанище, жители которого смотрели на непрошенного гостя с интересом, страхом и чуточку завистью. Бегающие вокруг заинтересованные дети были худы как ветки деревьев, вещи на взрослых не то подобранны с помойки, не то были цели ценой огромных усилий, а имеющаяся у местных поклажа крайне мала.       И, разумеется, в самом воздухе сквозилось уныние. Многочисленные инкубы и мамоно, которых не было видно с окраины лагеря, смотрели на Исайю не ранее привычным чувством превосходства или похотью, а лишь с такой безнадежностью, что это немедля вызвало внутри его души крайне неприятные ассоциации. Всё это было ему знакомо слишком хорошо.       Наконец, блондин и старик дошли до центра лагеря, в котором было разожжено несколько костров. На одном кипятили целые котлы воды, в другом готовили вонючее варево, отдающее чуть тухлой рыбой. Вокруг еще нескольких столпилась целая куча беженцев, переговаривающихся или молчащих. Выбрав один из костров с числом обывателей поменьше, Исайя присел на один из ящиков, в то время как ходящий следом седой беженец уселся на место кучера пустой повозки. К нему подбежала полуженщина-полукорова, и отдав ей поручение подготовить спальное место, он отослал её прочь. — Вы здесь главный? — прямо спросил Исайя, доставая впервые за долгий день сигарету и закуривая. — Хотелось бы сказать "нет", но так и есть. Меня звать Дайон Лаперуз. Вас? — Исайя. Просто Исайя. — И что же побудило вас остаться на ночь в этом месте пропащих и проклятых? — Не хотел в сумерках искать где можно остановиться.       Дайон смолк, хотя и было видно, что он был явно обеспокоен. Исайя равнодушно смотрел в костер, прогоняя табачный дым из легких в воздух. — Не сочтите за грубость, господин Исайя, но я нахожу это странным. — В мире много странного. — Зачем вы остановились именно в лагере обращенных в творений зла мужчин и женщин? — Даже за золото ничего от вас не скроешь, да? — спросил Исайя, до того устало и отстраненно, что Лаперуз сразу заметил, что это отличалось от его первоначального поведения. До того вежливый и слегка в приподнятом настроении незнакомец сам собой излучал уверенность, а теперь смотрел на негласного старосту лагеря так, будто был рыцарем, вернувшимся в поля брани. Голубые глаза принадлежали скорее почтенному старику, а не молодому мужчине, у которого вся жизнь впереди. — Я бы мог сочинить тысячу и одно оправдание того, почему мне надо остановиться именно здесь. Но, если, честно, я не знаю. Просто чувствую, что именно здесь мне надлежит провести ночь. — Я не понимаю, что вы хотите сказать, и если тоже честно, я не верю. Есть слухи, что Орден вырезал уже пару сборищ лескатийских беженцев. Вы вполне можете быть героем, пришедшим по наши души, раз столь наплевательски относитесь к порче мамоно. — Я не один из этих так называемых определителей истины. Но и тут бы я солгал, сказав, что не обладаю чем-то, позволяющим мне столь обыкновенно прийти сюда к зараженным искажениями людям.       Исайя вновь замолчав, бросив бычок в костер. Вокруг него и Дайона начали сходиться беженцы, заинтересовавшиеся чужаком. Старик, все еще не особо веря на слово незнакомцу, не стремился как-то продолжить диалог. — Так значит, вы все из Лескатии? — спросил блондин, пробуждая в старосте неприятные воспоминания. Для седого мужчины Родина стала синонимом беды, разочарования и краха. — Да, практически все. Есть пара семей простых крестьян, деревня которых была очищена Орденом, но в остальном всё именно так. И я бы хотел, чтобы вы не говорили никому о тех, кого мы подобрали. Им грозит виселица, а нам всего кое-что похуже. — Вы говорите так, будто являетесь какими-то беглыми каторжанами. — Исайя поправил очки, с искренним, хоть и вымученным, интересом задав вопрос — Разве быть завоеванными против вашей воли является преступлением. — Мы бы никогда не отступили от веры наших предков и наших феодалов, даже после всего, что случилось, но для Ордена нет никакой разницы между грязным предателем, отдавшимся в объятья рогатой блудницы, или тем, кто оказался не в том месте и не в то время. — словно отрывая от сердца в презрении высказался Лаперуз — К тому же, практически все проповеди священников и рассказы слуг короля оказались чушью собачей, и лично я уже не смогу говорить с представителями Ордена как раньше. Думается мне, нас не желают видеть нигде не просто потому, что отныне мы прокляты, а потому что знаем, как дела обстоят на самом деле. — Мда, никакой разницы... — с грустной улыбкой сказал Исайя — Тогда почему вы не вернулись? — Да потому что плевать мы хотели на хотелки монстров!       Из образовавшейся толпы крикнул рыжий мужчина, одетый так, как мог бы вырядиться купец. Если бы, конечно, тот предпочитал дырявые шубы и порванные кальсоны. Весь грязный, с неопрятными волосами и бородой, и к тому же, видимо, неизвестно как и где подвыпивший, он прямо противоречил образу успешного торговца и дельца. — Мы, знаете ли, жиль совершенно нормально до того, как эта шлюха Друэлла, да гореть ей в адском пламени если такое и существует, пришла и скатила всё в бездну! Я был, знаете ли, уважаемым человеком в столице, и видит Верховная, пускай не все было там гладко, это была самая настоящая, полноценная жизнь! У меня был во владении целый кожевенный цех, мои работники трудились в поте лица и кормили семьи так, что мои конкуренты завидовали. Когда эти поганые, похотливые твари ворвались в город, одну половину из них утащили и больше их никто не видел, а еще одна половина оскотинилась точно как я, и повезло еще, что хотя бы человек пять не свихнулись! И более того, уже через неделю меня выгнали вон из моего же цеха, потому как один из тех кого я уволил еще давно, эта чертова пьянь Жак, настучал что я якобы платил охотникам за головы монстров и пил на званных ужинах каждый раз победу Ордена, платя им пожертвования! Я, конечно, из всего только и говорил тосты за то, чтобы эти твари наконец исчезли, но кто этого не делал ранее? Попади пропадом этот лживый мерзавец, да я сам после всех этих лишений запил как последний подонок! — Я совсем недавно был рукоположен в сан в одном из городов под столицей. — сказал с виду молодой священник, потирая рукава засаленный, темной рясы — Конечно, мы несколько... приукрашивали действительность того, что было, но разве эта реальность лучше того, что мы пережили на себе? Мамоно приходят, обезумевшие от жажды удовлетворения своей алчущей плоти, и ради своего личного счастья они готовы разрушить чужое. Я лично видел, как разлучали целые семьи, отцов, матерей, братьев, сестёр, человеческих жен и мужей. Смилуйся над нами Богиня, я лично видел, как они заставляли чью-то дочь совокупляться с её же отцом! Если бы кто-то из тех, кто говорит, будто это совершенно "нормальное" проявление любви, видел как она вопила поначалу, и останься у него совесть, уверен, его мнение вмиг изменилось бы тотчас. — Агась. Вообще если кто не заметил, мы видели целые разорённые дерёвни от таких налетов. — охотник с луком и полу полным колчаном стрел снял шапку, задумчиво почесывая затылок — Я говорить красиво не мастак, вашбродье, но я скажу вот вам что: впервые я тогда почувствовал, что я сам добыча, а не наоборот. Меня вытрахала целая орда орков, ей-Богу, целая орда! Повезло хоть, что я жену похоронил давно, хоть не было настолько стыдно. Не знаю как я тогда выскользнул из этих мерзких, воняющих свиньями лап, но еще никогда я так в жизни не бегал. Яб, возможно, понял, будь это какая красивая баба, но орчихи!       Невольно на глаза охотника накатилась скупая слеза, которую он тут же стер. Едва ли кто на это обратил внимание, так как толпа беженцев наткнулась на с виду человека, которому не всё равно на их беду, и они немедля начали излагать то, что имели на душе. Историй о том, как кто-то из них так или иначе пострадал от вторжения в Лескатию, и никакие новообретенные преимущества жизни с мамоно не могли покрыть того, что они потеряли, уже хватало на целый сборник мемуаров, но в отличии от всех Дайон, скрестив руки на груди, криво усмехался и не молвил ни слова. — А почему вы не жалуйтесь на то, что пережили? — спросил Исайя, когда поток слов достаточно приутих. Инкубы и мамоно вокруг резко замолкли, с сочувствием посмотрев на старика. — Потому что, наверно, из всех этих несчастливцев мне особенно не повезло, и я совсем не люблю об этом вспоминать. — признался Лаперуз. А после, несколько подумав, добавил — Но вам уже наверняка интересно, да? — Если не хотите, я не настаиваю. — развел руками блондин. — Сегодня у нас целая ночь откровений. — с горьким хохотом ответил седой мужчина — Обычно мои сотоварищи по несчастью регулярно засирают мне уши тем, какими богатыми и успешными они раньше были, или как всё было хорошо, но никто не говорит конкретно что он пережил и как оно было. Наверное, надо бы и мне выговориться. Я был придворным у лескатийской короны. Не сказать, чтобы что-то особенное, но мне и моей семье хватало на жизнь. Ранее я был рыцарем, а после, незадолго до падения королевство, одним из чиновников. Не скажу, что я не брал взятки или не решал какие-то вопросы в обход закона или бюрократов, но я занимался таким поскольку-постольку. Нельзя так близко подобраться к монарху и не быть запятнанным хотя бы мелочными недостойными деяниями.       Беженцы слушали Лаперуза будто школяры наставника. Так, по крайней мере, подумал Исайя, вновь закуривая сигарету. Трудно было сказать, это от того что им было правда так интересно или от того, что они вдруг узнали, что с ними путешествует ныне опальный аристократ. — Не буду утомлять вас подробностями. Из всех детей живым к совершеннолетию у меня остался лишь мой сын-первенец. Анатуоль был благородным, справедливым мальчиком. Он перенял мой меч и храбро боролся с мамоно, и к моей гордости даже открыл личный счет убитых. Когда я сосватал его с представительницей одного из знатных родов Лескатии, я был столь счастлив за него. Я знал, что после себя оставлю достойного потомка, который вполне может приумножить славу и богатство нашего дома. Но как вы видите, я сижу здесь один, и рядом со мной нет ни жены, ни сына, ни даже внуков. После того, как лилим взяла столицу, начался подлинный хаос. Люди бросались друг на друга, весь наш славный город словно превратился в один огромный, безумный бордель. Эта ужасная стихия бесстыдства не обошла и семью моего сына. Он еле вернулся в свое поместье когда все уже было кончено, и все для того, чтобы обнаружить, что его жена изнасиловала его сыновей и дочерей, и собирается вместе с ними провернуть то же самое с главой семейства. Моему Анатуолю хватило силы воли для того, чтобы убить их всех прежде.       Дайон приостановился, доставая с пояса кожаную фляжку. Тишина становилась почти осязаемой, а множество человек будто наяву начали переживать случившееся. Исайя уже понимал, к чему идет история, но из вежливости даже не просил мужчину остановится. — Он пришел к нам на следующее утро. Я никогда не видел моего сына столь потерянным и разбитым. Буря разрывала его перед моими очами, ибо он не мог искренне понять, было ли заражение его семьи демонической энергией добрым или злым событием, и правильно ли он сделал, собственноручно избавив их от участи быть обреченными на вечный, похабный блуд нелюдьми. На тот момент я даже подумал, что Анатуоль потерял рассудок. Это была огромная ошибка, ведь в действительности потеряла рассудок моя жена и его мать. Джаннет едва оправилась от того, что мы с ней пережили в нашем имении, и сразу наутро она узнает, что только что лишилась невестки вместе с горячо любыми внуками, и всё руками её сына. Её сразу же хватил удар, но после него она всячески делала вид, будто она в порядке. Моей второй ошибкой было сразу поверить ей. Через неделю она сказала, что пойдет во дворец просить аудиенции за нас троих. Якобы нам надо на что-то жить, и может быть, подай она историю правильно, даже для таких убийц мамоно как я и Анатуоль найдется какое место. Уже к вечеру ко мне прибежал тот жалкий остаток городской стражи, что еще пребывал в городе, и принесли мне её тело. Джаннет спрыгнула с крыши одного из зданий в центре, раскроив себе голову насмерть. Наш сын, увидев труп матери, окончательно свихнулся. Он впал в такую истерию, что ни я, ни они не смогли его успокоить. Он вырвался из нашего хвата и бежал на улицу куда глаза глядят. Потом я пытался найти его целый месяц, но след Анатуоля напрочь исчез. С тех пор я его не видел.       Лаперуз замолчал, тоже уставившись в огонь костра как и Исайя, сосредоточенно и отстраненно. Невольно история опального при новой власти дворянина выскребла в душе блондина давно спрятанные, полузабытые воспоминания. Он тоже мог начать травить байку о том, что пережил, но едва ли окружающие его бывшие люди могли понять его историю. Для них она показалась бы невероятно запутанной и в разы более кровавой и жестокой. Прикрыв глаза, Исайя будто вновь видел наяву мертвые тела друзей и знакомых, ставших таковыми только потому, что они имели свою, отличную философскую точку зрения.       Внезапно лагерь был потревожен протяжным мужским воплем. Развернувшись, толпа понеслась к одной из палаток, и быстрее всех мчался вперёд Дайон. Быстрым шагом последовал за всеми Исайя, и вскоре увидел потешную картину, если бы только он не знал особенности местных реалий. Лежащего на грязи парня, прижатого за запястья, оседлала минотавр. Инкуб, явно не желая стать жертвой очередного изнасилования, пытался до самого конца вырваться, но с учетом габаритов мамоно, в одной только весовой категории у него не было ни шанса. Если бы сразу несколько инкубов не схватили минотавра и не оттащили, едва ли кричащий юнец смог сделать хотя бы что-то. — Вяжите её, вяжите! — крикнул Дайон, обхватив шею минотавра со спины. Мамоно отчаянно взвыла, тщетно пытаясь вырваться из-под навалившихся инкубов. Наконец, кто-то прибежал с огромной, толстенной верёвкой, и начал обвязывать её вокруг живота и рук мамоно. Уже через минуту та сидела на земле, раскинув уродливые копыта, и утробно выла. — Пожалуйста, хотя-бы совсем чуть-чуть! — взревела женщина, озираясь сумасшедшим взглядом. Все стоящие вокруг инкубы и мамоно смотрели на неё с невероятно отчетливой болью на лицах, а одна из девушек-суккубов, прикрыв лицо ладонями, развернулась и убежала прочь. — Что происходит? — удивленно спросил старика Исайя. Парочка мыслей касательно случившегося инцидента у него имелась, но он хотел осведомится непосредственно у его участников, и плевать, будет для них это неприятной темой или нет. Научный интерес прежде всего. — Течка. — с отвращением ответил Дайон, сплюнув — Все живущие здесь бабы отвергают порчу монстров как и мужчины, но порой им приходится тяжелее всего, как женщинам. Иногда некоторым словно сносит голову с плеч, и они испытывают острое желание с кем-нибудь возлечь. У этой девочки всё и вовсе плохо. — Ну хоть кто-нибудь, трахните меня! — минотавр попыталась встать, но на неё вновь налегли инкубы. Женщина верещала будто скотина на бойне, но уже через минуту начала стихать. — Её звать Берти. Как помню, она была дочерью какого-то кузнеца. Точно не скажу, потому что пришла она одна. Их деревню смел один из вражеских полков, ну и потом она оказалась где-то в пригороде. Услышала от знакомых что толпа местных собирается уходить и затесалась к нам.       Наконец, вопли стихли. Инкубы аккуратно встали, отойдя от сидящей подогнув ноги женщины. Пара из мужчин и вовсе извинялась перед минотавром, но вместо какого-либо ответа она горько зарыдала. Огромная грудь содрогалась вместе с громким голосом, и как и всем вокруг, Исайе стало крайне неприятно слышать девичий плач. Ему-то, конечно, это было привычно и в какой-то мере всё равно, но все остальные вокруг несомненно претерпевали своего рода душевные муки. — Боже мой, простите меня! — проблеяла Берти, закинув голову к ночному небу — Я не хотела! Я не хотела становится грязной шлюхой! Они сделали меня такой! У меня был жених, а они забрали его! Всё забрали...       Рыдания окончательно превратились в что-то непонятное и неудобоваримое, но всем вокруг, очевидно, было на это всё равно. Всеобщая жалость и сострадание сосредоточились на женщине, которая еще недавно чуть было не совершила нечто равное смертному греху в этом месте. Парень, чуть было не ставший жертвой изнасилования, вместе с еще одной женщиной-ящерицей подошел к Берти, приобняв её, и начал успокаивать. Из слезливых шептаний, противных очерствевшему Исайе, он смог разобрать разве что заверение в том что юноша ни разу не обижен, после чего блондин прекратил сосредотачиваться на бесполезной сопливой мелочи.       Но представшая его глазам картина пробудила в нем, казалось, давно забытые воспоминания. Он моргнул глазами, смотря на ревущую не то быка не то корову, и отчетливо в его голове нарисовалась картина прошлого. Он лежит к огромном, напрочь белом помещении, истощенный и ранее раненный. Тупой маньяк в черном, улыбнувшись, вновь начинает зачитывать одно и то же, из раза в раз, каждый чертов час пребывания в этом проклятом месте. Вопреки всему Исайя держится, даже порой огрызается, и каждый раз, по поводу и без, он чувствует огромную, ужасающую боль, сводящую с ума. Его обжигают, забивают гвозди в суставы и под ногти, проводят сквозь него ток, и ежесекундно его крик режет ему собственный слух. Одно лишь его прирожденное упрямство хуже, чем у осла, не дает ему сдаться.       Нельзя позволить им доказать, что он неправилен только потому, что не соответствует их картине мира.       Исайя пораженно вздохнул, но к счастью, этого, похоже, никто не заметил. Искоса математик взглянул на Лаперуза, но собеседник был больше поглощен собственным видением горя, покуда он наблюдал за стенаниями связанной женщины. Напрягшись, он сглотнул, вновь как и все смотря на вставшего не до мутанта, не то гибрида. Одна мысль пришла в голову математику, и как ни старайся он её выгнать, у него не выходило. Сердце быстро забилось, руки затряслись будто от тремора. Идея о помощи медленно захватывала его естество, вытесняя желания гедонизма и саморазрушения в алкоголе и табаке. Резко он зажмурил веки.       "Черт подери, я нихрена не рыцарь на белом коне!" - отчаянно подумал Исайя - "Я никогда не был сраным альтруистом, и никогда не буду!"       И всё-таки, в глубине души он знал, что это не так. В конце-концов, будь оно так, он бы умер уже давным-давно где-то в канаве за какой-то ящик виски, а не жил и здравствовал до сих пор. У него было дело всей жизни, которому он отдал невероятно много лет, и даже когда оно пошло крахом, даже когда хотел забыть обо всём навсегда и наконец пожить в своё удовольствие, чтобы не сгореть в самокопании и самообвинении, оно всё еще имелось, пускай все его близкие погибли, и, казалось, больше не за кого вступаться. — Господин Лаперуз, — прервал устоявшуюся тишину Исайя, приоткрыв веки — Что бы вы сказали, узнав, что вас и ваших спутников в теории возможно превратить обратно в людей?       Естественно, никто не поверил в услышанное, а некоторые и вовсе приняли сказанное Исайей за какую-то злую шутку. Даже до того неутешная дочь кузнеца смолкла. Дайон, недоверчиво смотря на математика, явно пребывал в замешательстве. — Господин Исайя, я не знаю, зачем вы это сейчас произнесли, но клянусь Верховной, лучше бы вам не внушать нам ложной надежды. — Я говорю на полном серьезе. — Исайя, растолкнув пару инкубов, вышел к центру толпы, и приподнял правую руку — Я никого не обманываю из всех, кто здесь стоит. Снова спрашиваю: что бы вы сказали, если бы узнали, что возможно - и я говорю что только возможно - есть способ, благодаря которому вы станете обычными людьми?       Толпа стояла недвижимо, явно не зная что и думать. Блондин, ухватив инициативу, продолжил продавливать свою точку зрения, пока его не начали бить или обвинять во лжи. — Вы можете мне не верить. В конце-концов я какой-то зажиточно одетый бродяга, и ничего вам не должен. Скажу вам честно, я ни разу не святой, и едва ли меня хотя бы раз в год одолевают благородные позывы. Мне больше по душе пьянка, пара красивых куртизанок по выходным и тёплая постель.       Большая часть инкубов рассмеялась, но едва ли это можно было считать знаком их убеждения. Скорее просто хорошим знаком того, что монолог пошел в нужное русло. — Я обозначу всё сразу. — продолжил Исайя, начав загибать пальцы по очереди — Во-первых, за то, что я собираюсь с вами сделать, я не возьму с вас ни единой монеты. Во-вторых, я НЕ гарантирую вам того, что вас получиться обратить вспять. В-третьих, есть риск того, что кто-то может умереть. И, наконец, в-четвертых, вне зависимости от того, каков будет результат, мы с вами никогда не встречались, и вы меня не видели. За это я потребую с вас клятву более серьезную, чем вы ранее давали кому-либо, даже своим Богам, кем бы те ни были. Если вы согласны делегировать свое личное решение по моему предложению господину Лаперузу, то пусть он решает за вас всех соглашаться на него или нет. — Ты не из Ордена, явно не инкуб, и даже не маг. — громко спросил Лаперуз, в сомнении скрестив руки на груди. Вся толпа беженцев громко переговаривались, покуда Дайон решил узнать самую важную для него мелочь — Так кто же ты? Исайя грустно улыбнулся, доставая третью сигарету, и поджигая её, чтобы затем громко защелкнуть зажигалку. Он уже заранее знал ответ всей общины беженцев. — Если у меня получиться, то я представлюсь. — тепло сказал блондин — А может, и не представлюсь. Ну так что? Каков ваш ответ?