Бомбейская рапсодия

— Вот объясни мне, какой идиот будет разъезжать по Бомбею на «Бугатти», — ругалась Тулси, носом вмазываясь в крошечное окошко, а попой чуть не подпрыгивая — наконец-то в конце этого тухлого дня хоть что-то произошло. — «Бугатти», Аманчик! Ну зачем ему машина, которая разгоняется до четырёхсот километров в час, если он на ней по нашим пробкам и десяти не выжмет? У него же корпус без царапин до встречи с первым мусоровозом. Я же отсюда вижу, что у него все колеса в курином помёте, — она дёрнула из автомата бумажный стаканчик, брызнув чаем на татуированные пальцы, поморщилась и отпила. — Спорим, это тупой англичашка, у которого без слов «колониальное прошлое» не стоит? Аман кашлянул, кося глазами в дальний угол, где десятилетний Бахти терзал гитару. Гамму пацан бряцал уже неплохо, а вот вторая гармония сверлила дрелью в барабанную перепонку. Бахти по-коровьему мычал от досады, но не сдавался. Вот ведь, на уши природа расщедрилась, хоть каналы спутниковые принимай, а слух пожалела. — Вторая гармония уже отлично получается, — сказал Аман обезьянышу одобрительно, — давай еще пять раз, для закрепления — и домой. — Повернувшись к Тулси, добавил вполголоса: — Ты потише ругайся-то. Всем не обязательно знать о твоем унылом расизме. — Чего это унылом? — возмутилась Тулси. — Очень даже весёлом. — Она снова прижалась к окошку и заорала: — Убирайся обратно в свой Хилтон или Мариотт, или где ты там остановился, оккупант хренов. Что ты забыл у нас в Чембуре? На это Бахти поднял было голову от гитары, скаля зубы, но наткнувшись на Аманов грозный жест с растопыренными пятью пальцами, вернулся к ковырянию струн медиатором. Тулси между тем припала к стеклу, будто тигрица при виде раненой антилопы. — Он идет сюда! Аманчик, он идет сюда. — Англичанин? — Нет, его пассажир. Наш. — Наш? — Ну местный. Ты посмотри, ты только посмотри на него… — прошептала она почти восхищённо. Прижалась бы к окну чуть сильнее — стекло бы выдавила. — У него ж запонки стоят как «Фендер Стратокастер». — Да ну тебя, — проворчал Аман. — Разве можно всуе-то? Бред. Какой идиот будет тратить такие деньги на шмотки, когда на них можно купить что-то жизненно необходимое? Ясеневый корпус, ольховый гриф, накладки из палисандра. А ещё синхронизированное тремоло. И три виниловых звукоснимателя. И осознание, что именно такие струны сжимали когда-то Эрик Клэптон и Джимми Хендрикс. Стоило это чудо на «Амазоне» ровно столько, сколько Аману никогда не наскрести, пока дела в студии идут так мёртво — мертвее разве что окровавленный скелет на его Айрон Мейденовской футболке. — Он вообще реальный? — это было единственное, что Тулси успела прошептать, прежде чем дверь открылась. Влажная жара ворвалась в крохотную студию, за мгновение сводя на нет потуги немолодого кондиционера. Амана обдало огнём и кинуло в пот. Так, наверное, чувствуют себя куриные ножки при каждом открытии морозилки. Сдавленно крякнув, Аман поправил чёрно-мятую футболку — второй день он в ней или уже третий? — и двинулся навстречу парню, что уверенно стоял в проходе. Тёмные глаза, чёрные волны волос и томные губы в пол-лица. Запах чуть терпкий. Взгляд приценивающийся. Костюм — как обёртка на дорогом шоколаде: стильный, неброский и не заставляет сомневаться, что внутри — не какое-нибудь суррогатное какао-масло, а настоящие качественные какао-бобы, процентов этак в семьдесят пять. И поверх всего улыбка — уверенная и чуть ленивая, для всех и никого, будто ценник, такой, что нолями слепит и кошелёк скукоживает. Аман не очень любил шоколад. Особенно горький. Как пить дать, модель. Не актёр, иначе уже сто раз висел бы у Кавитки в спальне. Скорость, с которой болливудские красавчики заполняли сестрёнкины стены, устрашала: со дня на день постеры грозили прорасти, словно прошлогодняя муссонная плесень, в коридор, а там не пожалеть и берлогу Амана. Ничего, Дэвид Боуи и Боб Дилан обещали дать отпор. — Добро пожаловать в «Арпеджио», — Аман протянул руку и сделал шаг навстречу. — Навин, можно просто Нав, — представился парень, улыбаясь шире и теперь прицельно Аману. — Вас было нелегко найти. Ох, ну и улыбка. Может, небось, на секретные объекты по ней как по пропуску ходить. Такой не откажешь. Да только Аман ей не поверил — включалась, словно лампочка, и гасла, как отвернёшься. Умный дом какой-то. Машина. — Аман Сингх, — представился он и словил мимолётный взгляд наверх, к тюрбану. Почему-то этого и хотелось — ткнуть холёному красавцу свою этность в лицо. Да, он сикх. А значит, на голове тюрбан, волосы никогда не знали ножниц, на руке — стальной браслет. Аманов прапрапрадед сражался в первой англо-сикхской войне, дед служил офицером в стрелковом батальоне во время второй мировой, а отец всю жизнь куёт — ковал — традиционные клинки кирпан. И пусть сам Аман от своих воинствующих предков так же далёк, как от покупки заветного «Стратокастера», он по крайней мере своим наследием дорожит и не прячет его под понтовым армани. А этот? Кожа явно отбеленная, индийский акцент скальпелем хирургическим счищен, за рулём машины — англичашка, у которого без слов «колониальное прошлое» не стоит… Аман тряхнул головой, выгоняя оттуда политически некорректную Тулси, и пожал протянутую руку. — Гитару в руках держал? — Нет, но всегда хотел научиться. Просто никак не складывалось. — А теперь наконец-то сложилось? Нав кивнул: — Работаю в Лондоне, моделью, а тут предложили проект в Бомбее. Ролик для «Реймонд». Аман пригляделся — красная буква «Р», вышитая на кармане пиджака, сверкнула в глаза фарой дальнего света в темноте. И как раньше не заметил? — Круто, — сказал, стараясь даже не думать, сколько этот парень зарабатывает, рекламируя самые дорогие мужские тряпки в Индии. — А гитара?.. — В ролике я должен играть. Так, для видимости, конечно, но я не люблю делать что-то вполсилы. Решил взять хотя бы несколько уроков, чтобы выглядело убедительно. Много куда сунулся, но везде традиционную индийскую музыку преподают, а я рок люблю. Рок, значит, любит. — Сколько времени до съёмок? — Месяц. Решил приехать заранее — десять лет не был… дома. Странная пауза. Будто слово за зубы зацепилось и с трудом с языка сошло. Миг — и улыбка снова включилась на губах. Аман вроде даже щелчок услышал. Нав зашарил глазами по студии, прицениваясь. У Амана аж скелет на футболке вспотел: конечно, не Лондон. Комнатушка одна, размером с кошачью клетку. Из мебели — стол с компом, а дальше — табуретки для учеников. Под потолком ровным рядом, вроде мясных туш в холодильнике, висят ученические гитары. Нет, несколько сокровищ все же есть: виниловый проигрыватель с десятком вырванных зубами на барахолке пластинок, прибитая к стене футболка Metallica с автографом, отхваченным на концерте в Бангалоре в одиннадцатом году, и древний кулер, к которому за кофе и чаем табуном газелей во время водопоя стекаются немногочисленные посетители и работники студии. Все эти волшебные артефакты были осмотрены вскользь, будто картинки в журнале перед кабинетом зубного, а вот на разрисованной стене взгляд гостя завис. — Неплохо, — сказал он, кивнув подбородком на гордый герб студии — портрет Фредди Меркьюри в его фирменном образе с концерта на Уэмбли: жёлтая куртка, белые брюки с лампасами, рука с микрофоном, рвущаяся вверх. — Вот наш художник, — Аман ткнул в Тулси, которая изо всех сил старалась не участвовать в разговоре. — Неплохо, — повторил Нав, щёлкая по рисунку камерой телефона. Ах неплохо? Настоящий урбанистический шедевр, на который ушло три недели работы, полгаллона краски и десять часов Аманова позирования, так что рука потом неделю болела, а ему неплохо? Аман качнулся на пятках. Готовься челюсть с пола подбирать, индюк. — Да, — сказал он похвально безразличным тоном, — у нас тут к Фредди особое отношение. Он ведь жил здесь неподалёку, пока учился в школе. Никто не оставался равнодушен к новости о том, что юный Фредерик Бульсара провёл несколько лет в Бомбее, даже у самых ярых поклонников от этой новости отпадывали звукосниматели. Но Нав только кивнул с улыбкой. — Точно. Я в детстве солёным арахисом торговал напротив дома, где раньше жили его родители. — На Аманов обескураженный взгляд пояснил: — Я до пятнадцати лет в Дхарави жил. Ах вот оно что. Всё теперь стало про парня предельно ясно; Аман будто после подслеповатого утреннего тумана очки надел: мальчик, выросший в самых грязных трущобах Мумбая, внезапно загремевший в Лондон моделью. Страшно, поди, было, непонятно. Как тут улыбкой не защищаться — мол, кыш, не смейте меня жалеть, не видите, какой я счастливый и сильный? — Да как же ты из трущоб… — не слушающая их разговор Тулси откинула назад толстенную косу и неопределённо ткнула рукой в сторону дорогого костюма, стратокастерских запонок, «Бугатти» за окном. Улыбка прибавила вольт. — Журналистка из Лондона сфотографировала и выложила в инстаграме. Ну, это я потом выяснил, что она журналистка, а тогда думал, просто туристка арахис купила. Через месяц меня стали искать. Испугался, что полиция, прятался по всем трущобам, а оказалось — агенты. Когда нашли, предложили работу, там и закрутилось. Тулси опрокинула в себя остатки чая и, скомкав стаканчик, запустила его в корзину. Не попала. Аман аккуратно подобрал стаканчик с пола, кинул его в мусорку. Странная злость на парня улетучилась, так что он махнул на ближайшую табуретку: — Есть время сейчас? У меня пара часов до следующего студента. Парень воодушевлённо кивнул. Итак, занятие первое. На гитаре шесть струн, на руке — пять пальцев. Левая рука на гриф, правая — на струны. Медиатор, чтобы играть — боем или перебором, то есть арпеджио. Струны Е-B-G-D-A-E. Аппликатура. Учим «Happy birthday». Тренируем пятьсот миллионов раз. Новообращённый утёнок смотрел на Амана, как на маму-утку, ловя каждое слово, но ни на секунду не переставая улыбаться. Как щёки не болят? А вот Аману было не до улыбок. Таким растяпой он на занятиях ещё не был: названия аккордов путал, медиатор ронял, по струнам не попадал. А всё почему? Да потому что как только он протянул парню ученическую гитару, тот движением заправского иллюзиониста выудил из кармана пиджака очки. Такие, конечно, выпендрёжные, что выделяли черноту глаз и разлет бровей, но всё же очки. И вмиг другим человеком стал. То был глянцево-недоступным леденцом с рекламного плаката, а тут вдруг просто парень — красивый до спазмов в желудке, но вполне себе свиданно-потенциальный. Так что Аман, потея под тюрбаном, прикрывал свой непрофессионализм гитарой, а когда нескончаемый час всё же соизволил истечь, стоял в сторонке, пока Нав сверкал на Тулси сначала улыбкой, а потом кредиткой. — До четверга? Аман кивнул. Вали уже. Но Нав остановился в дверях, будто специально мучая. — А с утра занятий нет? Мне было бы удобнее. — Студия открывается только вечером. — На вопросительный взгляд Аман пояснил: — С утра у нас у всех обычная работа. Я — сисадмин у отца в фирме, Тулси — в полиции секретарём работает. Как и все, Нав при этих словах недоумённо оглядел отряды зомби, плетущиеся от Тулсиных голых плеч вниз до самых запястий, пуская слюни и на пальцы. Представить её в форменном сари с длинными рукавами всем поначалу сложно. — Тогда до вечера. Как только дверь закрылась, у Амана в кармане завибрировал член. Тьфу ты, телефон. — Ты уже бросил заниматься глупостями в офисе и посвятил себя, наконец, работе своей мечты, Аманчик? — начал, как всегда, Ришикеш своим высоким певучим голосом, который шёл вразрез с щедрым телом и лысо-бородатой головой: контрабас, вдруг звучащий скрипкой. — Иди в зад, — привычно-беззлобно отозвался Аман. — Я тебе говорю, дорогуша, хочешь делать людей счастливыми — начни с себя. Вот счастливы офисные ленивцы, что ты им компьютер с утра починил? В лучшем случае, им пофиг, а в худшем, они тебе в кофе плюют, потому что ты их снова на работу погнал. А сколько людей из твоей студии сегодня счастливыми вышли? Каждый, Аманчик. Каждый. Ну вот тебе что для счастья надо? — Чтобы ты отстал, — вздохнул Аман, зная, что если Ришикеша понесло, его не смогут остановить ни сарказм, ни оскорбления, ни даже потерявшая управление «Махиндра». — Тебе, Аманчик, нужно признаться, наконец, что предназначение твоё — не эпплы чинить, а души. А «пробовали вы выключить и снова включить?» — это пусть кто-нибудь другой народу талдычит. Оглядывая студию в поисках аргументов, Аман зацепился за изображение Фредди на стене. Огонь, неистовствующий в позе, в глазах, в желтизне кожаной куртки жёг сильнее, чем нотации Ришикеша. Аман отвел взгляд. — Ты же знаешь, я должен отцу… — Я знаю, Аманчик. Но это твоя жизнь, не его. Делай, чего хочешь ты. Аман засопел. — Позвонил-то чего? — Ах да. Мы тут с красавчиками думаем сбацать парадец через пару недель, в протест триста семьдесят седьмой. Ты в деле? — Ну приду, если надо. Но играть не буду, — добавил, чтобы Ришикеш губы не раскатывал. — Ну ты чего, нам прогрессивная молодёжь ох как нужна. Я уже и с телевидением договорился… — Нет уж, светиться точно не буду. Не моё это. Просто так приду. — Ну хоть тюрбан радужный надень. — Слушай, мне пора. У меня студент, — и чего сразу не догадался соврать? Аман отключился. Привычным движением пальца проверил больничное приложение — всё без изменений — и вставил в помирающий телефон зарядку. Всё это время холодным дулом к затылку его сверлил Тулсин осуждающий взгляд. — Ты же знаешь, что он прав, — сказала она. — Про работу. И она туда же. Почему в реальной жизни нет кнопки «отключить»? — Ты чего ещё тут? — спросил он, только сейчас заметив Бахти, жавшегося с книжкой под кулером. Сразу остыл, догадавшись. Спросил мягче: — Родители опять ссорятся? — На стыдливый кивок потрепал пацана по голове: — Сиди.

***

Рабочее утро в четверг тянулось, будто трёхчасовая болливудская драма, с паузами на Кавиткины восхищённые комментарии. Офисные труженики покоряли новые высоты идиотизма: хватали вирусы на «случайно» открытых голопопно-тематических сайтах, заливали ноутбуки супом, меняли раскладку клавиатуры на экзотический русский. Но, как ни странно, от мыслей о массовом убийстве — или драматичном самоубийстве — Амана спасало ожидание вечернего занятия: хотелось снова увидеть жгучие глаза с пушистыми ресницами, широкую улыбку, красивые пальцы на струнах. Тем более что на поверку парень оказался не с плесенью, которую бесполезно срезать, — вся мякоть всё равно уже в спорах, а с налётом забугорной пыли: дождиком помыть — и готово. В дождях нехватки нет — муссон на носу. Вечером на занятии они стали обращаться друг к другу на «ты». На следующем уроке поспорили, кто в крикете лучше: Mumbai Indians или Dehli Daredevils. А на четвёртом Нав понял, что Аман гей.