Бомбейская рапсодия

Четвёртое занятие началось по плану. Упражнения на простой бой. Гамма медиатором. Повторение ритмов. Аккорды А и G, первое баррэ. Получалось всё неплохо. Ещё бы, с такими длинными сильными пальцами. Аман залипал то на них, то на огромные улыбающиеся губы. Но самое ужасное, что скрыть это было уже невозможно. Пару раз, подняв глаза, он натыкался на внимательный, будто понимающий взгляд. От этого взгляда становилось так жарко, что Аман по нескольку раз прибавлял мощности на кондиционере. А однажды, пока Аман помогал правильно расставить пальцы для аккорда, и вовсе показалось, что завис теперь Нав. Ну да это было совсем из области фантастики. Фантастика хороша в кино, а в реальности, если нафантазируешь про человека чёрт-те что, пригласишь в бар, а он в ответ посмотрит на тебя, как на Чужого, получаются глупость и неудобство. Со студентами такое и вовсе стыдоба. Так что Аман потел, вздыхал и отгораживался гитарой. Пока работало. — У тебя хороший слух, — сказал он, когда Нав с лёгкостью повторил очередной запутанный ритм. Нав усмехнулся, заправил волосы за ухо: — Покажи мне индийца, у которого плохой слух. Аман скосил взгляд в сторону Бахти, снова подпирающего кулер, но промолчал. Нав задумчиво прошёлся медиатором по струнам. — Тут ведь всё время музыка, — сказал чуть отстранённо. — Особенно, когда на улице живёшь. То Дивали, то Холи, то свадьба, то похороны. Мне до сих пор барабаны снятся. Аман положил гитару на колени: — Скучаешь? Тёмные волосы дернулись при кивке, снова падая на лицо. — Очень. Особенно по еде. Вроде и рестораны индийские есть, а, знаешь, не то. Как будто еда должна запахом улиц пропитаться, руганью водителей рикш, жарой этой влажной. Я ведь даже список себе составил — всё, что хочу успеть попробовать, пока я здесь. — Сколько галочек уже поставил? Нав быстро взглянул, а потом отвел глаза. — Да я тут… с другом… он все больше по европейским ресторанам меня водит. — Живет в Индии и ест макароны? — удивился Аман. Нав неуверенно дёрнул плечами. — Он англичанин, работает помощником посла. Говорит, хорошо зарабатывает, но, по-моему, ему тут не очень нравится. — Ясно всё, — Аман покопался в своем рюкзаке. — Вот, — сказал, доставая контейнер-тиффин: четыре круглые железные коробки, составленные ровной башенкой. — Что тут у нас? Самая нижняя банка ударила запахом карри и ослепила солнечной рыжиной тамаринда: рис. Третий этаж населяли жареный нут, тушеные овощи и лепёшки чапатти. На втором уровне устроился томатный соус чатни и картофельные самосы. А на самом верху, как короли на троне, восседали дольки перчёно-солёного ананаса. Когда все банки были открыты, в тишине студии послышалось завороженное: «О господи…» Аман усмехнулся: — Предлагаю обеденный перерыв. Налетай. Есть Нав принялся не сразу, сначала долго гулял по раскрытым тиффинам глазами, тёр пальцы, чистил горло, будто завязавший наркоман, увидевший дозу. Но как только подсевший без спросу Бахти оторвал кусок лепёшки и щедро зачерпнул томатного соуса, Нав не выдержал. Накинулся сначала на самосу, а потом стал пробовать и всё остальное. Мычал от удовольствия настолько предоргазменно, что Аман свой аппетит подрастерял. Нав даже не заметил. — О боже мой, я сейчас умру, — говорил он, прикрывая глаза, но не переставая двигать челюстями. Аман хмыкнул. Так он и передаст матери вечером, мол, я, мама, человека сегодня убил — твоей самосой. Пока двое оголодавших наперегонки уничтожали его обед, Аман долго думал. Сомневался. Наверное, лучше было промолчать, но пока всё взвешивал, зашарил взглядом по стене и встретился глазами с Фредди. Победоносно подняв руку вверх, тот словно говорил: «Подумаешь, страшно. А я, по-твоему, не боялся? А ведь в другое время жил. И ничего, рисковал. Стоит же он того, ну?» Аман посмотрел ещё раз на парня, облизывающего пальцы от соуса, и решился: — А хочешь, после занятия пройдёмся по набережной? Там сейчас все лучшие палатки с уличной едой. Я знаю где найти самые хрустящие досы, самые острые пав баджи и самые сладкие фалуды. Нав поднял глаза от протирания рук влажной салфеткой. Улыбнулся с грустным извинением: — Меня встречают. Аман понимающе хмыкнул: — Точно, мистер Бугатти, — и сразу пожалел: больно едко вышло. Нав прищурился, будто вычисляя скрытый смысл его слов. Ох и красивые глаза. От этого взгляда сердце регулярно устраивало жесткое вибрато — Аман уже привык, воспринимал каждое занятие как кардиотренировку. Нав тем временем достал телефон, что-то там потыкал и наконец сказал: — После девяти пойдёт? Мозг Амана заработал в режиме калькулятора, вычисляя на десять ходов вперёд возможные последствия и степень их губительности. Придётся звонить маме и объяснять, почему он не успеет сегодня домой, просить отмечать день рождения отца без него, а дальше готовиться к мусоровозу обвинений в безответственности, неблагодарности, желании свести мать в могилу в расцвете лет. Ему припомнятся все прегрешения, от вчерашней ссоры с Кавиткой до того дня, когда он в третьем классе обменял отцовские часы на календарик с битлами. Телефон будет трещать и греться от многочасового пропесочивания, которое закончится только вместе с зарядом батареи. А потом продолжится — уже почти бесконечно — дома. Стоит оно того? Аман телепатически проконсультировался с Фредди. — Давай.

***

Влажная предмуссонная жара сохранялась до самого вечера, давая лишь чуть послабления, чтобы можно было не плыть в собственном поту, а просто обтирать его иногда влажной салфеткой. Бомбейцам хватало и этого. С заходом солнца улицы оживали, обочины обрастали палатками с товарами (специи, крупа, чечевица, рис), повозками с фруктами (папайя, арбузы, манго и чику), подстилками с барахлом (ремни, горшки, платки, благовония) и, конечно, киосками с уличной едой. Из-под каждого такого полога вырывался дым, всё шипело в масле, грелось на кострах, пыхтело на сковородках. Запахи — острые, пряные, сладкие, кислые — смешивались в единый, почти осязаемый поток, в котором можно было искупаться и выйти, пропахнув, словно гелем для душа. Аман демонстрировал еду с гордостью, будто он принимал непосредственное участие в её готовке, а Нав с каждым новым блюдом выглядел счастливее. Утирал слёзы, но это, возможно, от перца чили. Они пробовали всё подряд, и вскоре рты их горели, лбы блестели от пота, пальцы были липкими от соусов — а палатки всё не заканчивались. Нав вошёл в раж, требуя ещё и ещё, и даже заморосивший дождик не умерил его пыл. После двух часов беспрестанного чревоугодия, Аман уже думал молить о пощаде, подкупив оголодавшего на чужбине эмигранта щедрой порцией ледяного фисташкового кулфи, как вдруг Нав глянул в сторону самой людной палатки, и глаза его по-анимешному округлились. — Пани пури, — прошептал он, как заклинание. Островерхая башня из хрустящих шариков манила, как рыцарей, мечтающих о заточенной наверху принцессе. Аман никогда по принцессам не специализировался, а пани пури вообще презирал — с самого детства, когда приходилось по выходным часами сидеть и наполнять их соусом — но разве такому восхищенно-детскому взгляду откажешь? Минутой и двадцатью рупиями позже они стояли на обочине, прижимая к груди бумажные тарелки, у Нава — с шариками, у Амана — с кисло-острым огуречным соусом. Взяв один полый шарик, Нав аккуратно пробил пальцем дырочку, а Аман щедро залил рассола. Нав засунул наполненную сферу в рот, зажмурился и захрустел. — Лучше секса, — сказал он, всё ещё пережёвывая. Аман отвел глаза. Жар от съеденного, но ещё больше от близости Нава, обосновался где-то на затылке. Это нормально — возбуждаться от того, как кто-то ест? Но с этим парнем вообще все привычные записанные до нот аппликатуры эротичного переставали быть актуальными: он мог, наверное, мусор сгребать, а Аман валялся бы рядом в луже собственной спермы. От резкого движения Аман очнулся: у его лица появился новый надколотый пани пури. Он неловко наполнил его соусом, но Нав, вместо того, чтобы отправить шарик себе в рот, так и держал его у Амановых губ. — Ешь, — усмехнулся он, — не всё же мне. Аман сглотнул своё «терпеть их не могу». Об этом забылось. Обо всём забылось. Кроме кругляшка, зажатого длинными красивыми пальцами, он вообще ничего не видел и не слышал, а убийственный метеорит всё приближался к его планете, грозя полным уничтожением. Казалось, вот сейчас его губы войдут в контакт с чужой кожей, и мир погибнет, хрустя, у него между зубами. Аман послушно открыл рот, и Нав положил в него пани пури, даже не прикоснувшись. Апокалипсис отменился, но почему-то радости не было. — Вкусно? — спросил Нав, убирая пальцы. Аман замычал, попытался улыбнуться, но так и застыл с набитым ртом, наткнувшись глазами на чёрную футболку слева: рогатый череп в пентаграмме, а сверху кровавыми буквами намалеванное «Taylor Swift». Аман с надеждой моргнул — мало ли мудаков в саркастичных футболках разгуливает по Бомбею — но нет. Длинный черный хвост, кожаные браслеты, хищные усы — всё это прилагалось к образу и безошибочно указывало на единственного в своем роде хозяина. Хозяина, который решительно направлялся к ним. Жуя со скоростью бешеного кролика, Аман вытер губы и сделал шаг навстречу. — Чак, братан, привет, — вышло слишком громко и наигранно. — Здорово, — даже хлопая Амана по спине, Чак не отводил глаз от Нава. Разглядывал его, как единорога, случайно забредшего на концерт AC/DC. Аман неуверенно переступил с ноги на ногу. Сказал Наву: — Это Чакрапани, мой… — паническая секунда на решение: мой друг? мой сосед? мой бывший? — Мой басист, — закончил, выдыхая. — А это Навин, занимается у меня в студии. Чак пожал Наву руку и хмыкнул, оглядывая модную обтягивающую футболку, узкие джинсы, дорогие часы. — Вкусы сменил? — спросил у Амана насмешливо. Аман обмер. Какого хрена? — Мы не вместе, — выпалил, готовясь завтра же придушить Чака шнуром от комбика. Чак только бровь поднял. — Да я о еде. Ты раньше пани пури на дух не переносил. Если бы они стояли еще чуть ближе к набережной, Аман сиганул бы в воду от стыда. Но вместо этого пришлось улыбаться, обсуждать жару и приближающиеся дожди и путано объяснять, почему он не хочет играть на параде. А потом натянуто прощаться. А потом стоять с Навом в тягостной тишине. Наконец не выдержал: — Ты как, на такси или рикшу тебе помочь поймать? Нав не сразу ответил. Стоял, хмурясь и водя кедом по пыли. — Ты же понимаешь, что Патрик — парень на Бугатти — мне не просто друг. Аман кивнул. Конечно, понимает. Нав попинал камушек, а потом дёрнул подбородком в сторону парапета у самой воды. Там и уселись. — Ещё в Лондоне списался с ним на «Тиндере». Договорились встречаться, пока я тут. — Почему англичанин? Нав снова помолчал. — С белым не страшно, его никто не посмеет тронуть, — поднял глаза, будто выглядывая Аманову реакцию. — Не хочу думать, что меня могут в любой момент схватить прямо на улице и упрятать. — Да ну, прямо-таки упрятать. Вон Ришикеш, глава нашего ЛГБТ-движения, в первый раз пришёл в участок выбивать право на парад, так когда его завернули, он коменданту на стол дилдо резиновый положил, чтобы продемонстрировать важность секс-просвещения среди меньшинств. И то не тронули, наоборот, «Гей Бомбей» уже пять лет парады проводит. Так что по триста семьдесят седьмой статье давно никого не сажали. Так, пугают. — А я не хочу бояться. Могут ведь посадить. Если кому-нибудь перейду дорогу, если кто-нибудь сильно захочет навредить — ведь смогут. Без улыбки его лицо смотрелось непривычно, но как-то по-настоящему. Хоть и немного зло — не просто так ведь говорил, знал конкретно кто и за что мог его сдать. — Говорят, пересматривать снова будут статью. Нав фыркнул. — Опять? — Качнул головой: — Мне иногда кажется, отменили бы её — вернулся бы. Всё бы там бросил, агентов, знакомых, тусовку. Не свой я там, понимаешь? Цветной. Мне ведь «Реймонд» даже контракт предлагает. Но пока тут нет свободы — не поеду. Хочу жить там, где смогу с парнем без страха за руку пройтись. Аман посмотрел с удивлением: — Да ты забыл, что ли? Уж что-что, а за руку с парнем можешь ходить сколько хочешь. Это с девушкой косо смотреть будут, а с парнем хоть заобнимайся. Я хоть сейчас могу за руку тебя взять, за плечи обнять — никто и слова не скажет, только и подумают, что друзья. Да ты посмотри вокруг. Нав обернулся, скользя глазами по кутившим группкам молодёжи: тут один парень обнял другого за талию, тут двое держались за плечи, там один смеялся и трепал другого по волосам. Чем дольше Нав глядел, тем шире становилась его улыбка. Наконец он снова посмотрел на Амана: — В самом деле, забыл… Аман положил руку на колено, ладонью вверх, и, чуть подумав, Нав вложил в неё свою, тёплую, с мозолями на кончиках пальцев — от струн.

***

— Ришикеш? — Ты знаешь, сколько сейчас времени, Аманчик? — Час… Три… Не знаю. Слушай, я тут решил — а почему бы мне и в самом деле не сыграть на параде? Нам ведь действительно нужно привлекать разную молодёжь. Пусть правительство знает, как нас много. — Что это тебя сподвигло, хотелось бы знать? — Да что я, не гей, что ли? Надо наконец избавиться от этой дурацкой статьи. Позор какой-то. Нарушение конституции! Молчание Ришикеша красноречиво говорило, насколько мало он верит в Аманово внезапное социальное пробуждение, но, очевидно, решив не смотреть дарёному рокеру в резонаторное отверстие, он сонно замурлыкал: — Ну и отличненько. Будь готов в субботу, дорогуша. — Ага, сейчас позвоню ребятам. Аман отключился и, автоматически проверив больничное приложение, набрал номер Чака.