Vale et me ama

PoV Лиса — Что? Дженни не понимала, о чем я говорю, и смотрела на меня озадаченным взглядом. — Пленка. Она не пустая. — А? Дженни повернула голову в сторону этой злосчастной пленки. Ее глаза тот час до краев наполнились страхом. Нет, он миновал края, он вытекал за их пределы, заполняя собой все пространство. Даже это безжизненное, лишенное эмоций место не смогло скрыть родившегося в ней отчаяния. Казалось, этот ужас, возникший в ее глазах, передался и мне. Хотелось подкосить колени, забиться в угол и плакать. — Нет. Нет. Нет. Дженни судорожно повторяла одно и то же слово, попятившись назад. — Я же...я же всё стерла. Убрала. Выкинула. Этого не должно быть здесь. Не должно. Что мне сказать? Что сделать? Никогда еще я не видела настолько напуганного человека. Напуганного? Нет, сейчас, глядя на нее, я уже не могу с той же уверенностью сказать, что здесь лишь страх. Я вижу ненависть. Злость. Вижу отчаяние. Что же должно было случиться в жизни человека, чтобы он за минуты испытал такой спектр негативных эмоций? — Дженни... Медленно подходя к ней, я, не зная, как она отреагирует, прокручивала у себя в голове разные варианты событий. Она оттолкнет меня? Закричит? Может, вовсе выгонит из своего сознания? Мне это неизвестно. Но одно я знаю наверняка: сейчас мне нужно сделать это. Нет. Я хочу сделать это. Хочу обнять. Просто обнять ее. Осуществив задуманное, я обвила ее маленькое хрупкое тельце своими длинными руками и тихо молилась, чтобы ни один из рассмотренных мною вариантов не оказался верным. Дженни дернулась и, когда мне показалось, что она собирается вырваться из моего плена, ее маленькие ручки скользнули по моей талии, остановившись на спине. Да, меня обняли в ответ. Спасибо. Я не знаю, сколько мы так простояли. В гробовой тишине. Будь мы живы, уверена, она разбавлялась бы звуками плача и всхлипывания. Но увы... — Я в норме. Голос Дженни неожиданно разрушил тишину и прервал поток моих мыслей. Я освободила ее из своих смертельных объятий и немного отошла. — Прошу, давай не будем об этом говорить. — Не проси. — Что? — Не проси меня об этом, потому что мы будем говорить. — Я же сказала, что не хочу. — Но я хочу знать, хочу помочь тебе справиться с болезненным прошлым. — Это не болезненное прошлое, ведь у меня никогда не было счастливого настоящего. Это вся моя жизнь. — И тем не менее, мне нужно знать. — Какое ты имеешь право заставлять меня? Злюсь. Что значит заставлять? Я это для тебя же и делаю. Хочу помочь справиться с этим. Идиотка. — А какое ты имеешь право говорить людям, что они должны лишь с твоего одобрения получить шанс на жизнь? Кто дал тебе право строить из себя Бога? Вот черт...я не хотела так грубить, просто вырвалось от злости. — Чт... Ты не понимаешь! Так я помогаю людям бороться со страхом! Ценить жизнь! И не отказываться от нее! Дженни перешла на крик. Ее переполняли эмоции. Переполняла боль. Она так давно в этом месте, так давно носит маску, что, кажется, совсем позабыла, каково это, быть простым человеком. — Так почему я не могу помочь тебе? Ступор. Непонимание. Растерянность. Вот что сейчас я вижу в ее глазах. — Мне не нужна помощь. У меня нет причин жить. Меня никто не ждет. У меня нет по-настоящему родных людей. Нет друзей. Нет близких. У меня нет ничего. Я не могу умереть. Не могу вернуться. Я застряла. Зачем вообще я здесь? Для чего? Эти вопросы заставили меня прийти к, как ты говоришь, образу Бога. Да, это ложь. Но так мое существование не является столь нелепым, бессмысленным и пустым. — Так ты к этому стремишься? Быть нужной? — Я...я не знаю. Просто...всю мою жизнь я только и делала, что теряла то, что мне дорого. Либо у меня это отбирали. А дорогого у меня было отнюдь не много. — Дженни, я хочу знать. Я правда хочу узнать тебя лучше. Узнать о твоей жизни, какой бы горькой она ни была. — Зачем? Я смотрела на Дженни и понимала, что ей действительно не ясны мои мотивы. Бесит. — Мы знакомы, от силы, часов 10. С чего такое рвение? — Можно прожить с человеком десять лет и понять, что он не твой. А можно лишь единожды взглянув на него, без опаски вручить свое сердце. Скажи, что ты не чувствуешь того же, что и я. Что за эти десять часов в твоей голове ни разу не пронеслась мысль о том, что тебя ко мне тянет. Что прежде у тебя ни с кем такого не было. Скажи, что я такой же, как и все, кто был здесь до меня, прохожий. Скажи все это, и я отстану. Отстану от тебя. Твоей жизни. Твоих воспоминаний. Я пристально смотрю на Дженни. За тем, как она нервозно трогает руки. За ее трясущимися перед неизведанностью зрачками. За ее губами, так и норовящими дать волю словам, удерживаемым ее испуганным сознанием. Только сейчас до меня дошло, что мои слова звучали практически как признание. Дженни резко схватила меня за руку и потянула к противоположной стене, на которой она прикоснулась к пленке, связанной с детскими воспоминаниями. — Здесь меня избивают за то, что я случайно сломала игрушку, подаренную моей тётей. Мне было 4 года. Картина с взрослым, довольно рослым и крупным мужчиной, замахивающимся своей огромной грубой рукой, избивающим невинное дитя, предстала перед моими глазами. Предстала и, через мгновение, исчезла. Мы снова оказались в сознании Дженни. Она быстро потащила меня к другой пленке. — Здесь меня избивают за то, что я вышла из своей комнаты в то время, когда он играл со своими друзьями у нас дома. А я всего лишь хотела пойти перед сном в туалет. Мне было 6 лет. — Здесь он разрывает и выкидывает валентинку, которую в 3 классе мне подарил мальчик, которому я нравилась. — Здесь он выкидывает игрушку, которую мне подарили одноклассники на мой день рождения. Сказал, что у него аллергия на пыль, а такая пушистая игрушка будет ее собирать. Никакой аллергии у него нет и не было. — Стой... — Здесь я перешла в другую школу. И он на второй день ударил меня перед всем классом за то, что я опоздала на урок. После этого со мной никто не общался. — Здесь он проиграл все деньги, которые я выиграла в олимпиаде. Они были даны мне на практическую реализацию представленной мною научной работы. При удачном раскладе событий, я смогла бы поступить в лучший вуз без вступительных экзаменов. У меня было столько мечт и надежд, но в итоге пришлось стоять перед комиссией и постыдно врать о том, что выданных средств оказалось недостаточно. Естественно, они люди взрослые, понимали, что деньги ушли на что угодно, кроме работы. Дорога в вуз мечты была закрыта. — Прошу, остановись. Я больше не могла на это смотреть. Картинки сменялись одна за другой. Картинки? Нет, нельзя их так называть. Это воспоминания. Ужасные, болезненные воспоминания, сплетающиеся в еще более ужасную и болезненную жизнь человека. Человека, которым была Дженни. Поверить не могу, что ей пришлось такое пережить. За что? Почему такое отношение к ней? К собственному ребенку. Такое жестокое и злобное. Может, это как-то связано с ее матерью? Ее нет ни в одном воспоминании. — Ты сейчас, наверное, думаешь, почему он такой кусок дерьма, да? Дженни болезненно улыбнулась и посмотрела на меня. — Да. Я...я не понимаю. — Я и сама не знаю. За все эти годы я пришла лишь к одному выводу. — Какому? — Он просто больной. И всё. Ему всегда казалось, что он всё делает для меня, а я просто неблагодарная дрянь. Я копила те жалкие копейки, которые он давал мне на дорогу до школы и обратно. И когда я покупала себе что-нибудь, отец говорил, что это он мне купил. Даже день называл. Он купил, а я не ценю, он старается, а я ничего не достойна. Человек просто напросто во всех своих бедах винил меня, своего ребенка. — Но...должно же быть какое-то объяснение такому поведению. В книгах даже у самого гнусного злодея есть какая-то мотивация, психология. — Это жизнь, Лиса. Не книга. Не фильм. А жизнь. Здесь нельзя найти или придумать всему объяснение. В книгах ты вряд ли найдешь шестилетнего ребенка, сидящего на коленях и умоляющего Бога убить его отца. — Прости...я не должна была так говорить. Какая же я идиотка. Книги? Какие к черту книги. Что за бред я только что сказала. — Всё в порядке. Я понимаю, что в существование такого человека довольно трудно поверить. Вся моя жизнь выглядит как чья-то неудачная сатира. — А что с твоей матерью? Я с опаской задала ей этот вопрос, словно уже зная ответ на него. — Умерла при родах. Ну, по крайне мере, отец сказал мне именно так. Я, конечно, пыталась предположить, что его такое отношение ко мне вызвано ненавистью, по силе равносильной любви, которую он испытывал к моей матери. Но очень быстро я поняла, что этот человек не в состоянии любить настолько сильно, насколько ненавидит меня. Да и по речам его друзей я сделала выводы, что отношения у них были не самые теплые. Так что вывод о том, что он больной, самый правдоподобный. Дженни слегка рассмеялась после этих слов. Естественно, это лишь способ разбавить обстановку. Не более. Ведь ничего смешного в этом нет. — Я не должна была настаивать на том, чтобы ты показывала мне свое прошлое. Извини. Не проси. Я залезу в твою голову. Какое право ты имеешь. Черт, что за идиотизм. О чем я думала в тот момент? Что за нелепое геройство? Из-за моего глупого любопытства Дженни пришлось вновь пересматривать и переживать худшие события своей жизни. Довольна, Лалиса? Залезла в голову? Этого ты добивалась? — Хватит извиняться, я сама захотела показать тебе всё это. Дженни слабо улыбнулась, взяв обе мои руки. — К тому же, мы еще не закончили. Ты ведь изначально хотела посмотреть именно это воспоминание? Показав пальцем на ту самую переходную пленку, Дженни подошла к ней. — Теперь, зная немного больше обо мне, моем отце и моей жизни в целом, это воспоминание для тебя будет чуть более понятным. Дженни взяла меня за руку и потянулась к пленке, желая прикоснуться к ней, чтобы показать мне свои самые темные воспоминания. Настолько темные, что она возжелала избавиться от них. Спрятать. Стереть. Лишь бы не видеть и не вспоминать. Это желание было настолько сильным, что она сама в действительности поверила в то, что пленки пустые. — А, небольшое предисловие,- неожиданно заговорила Дженни, остановившись. — Мне все же удалось поступить в престижный вуз, хорошо сдав экзамены. Я съехала от отца, поселилась в общежитии, получала хорошую стипендию, которую в последующем повышала усердной учебой. В общем, своему отцу я никогда не говорила о том, что моя стипендия выросла в несколько раз. Он видел лишь цифры, указанные в подписанном им документе при поступлении. Всё. Мы условились, что я буду отдавать большую часть стипендии ему, оставляя себе лишь то, на что можно будет не умереть с голоду. — Как ему вообще в голову пришло отбирать у своей дочери стипендию... В моей голове никак не укладывался образ этого жуткого человека. Я- человек, который обожает копаться в людях, который прочел кучу книг и был уверен в том, что ахренеть как разбирается в человеке и в его психологии,- не в состоянии понять, каким существом является отец Дженни. — Я сама это предложила. — Что? В смысле? Что значит «я сама это предложила?». С какой целью? — Понимаешь, Лиса, когда живешь с таким человеком всю жизнь, начинаешь понимать и узнавать, как на него можно воздействовать. Он бы не позволил мне учиться, не покажи я ему этот лакомый кусочек. Просто сказала именно то, что он хотел услышать. Что девочке ни к чему такие большие деньги, что они должны быть у отца. Также, ему больше не придется давать мне на карманные расходы, тратить деньги на еду, одежду. Ты бы видела, как загорелись его глаза, и какая мерзкая улыбка появилась на его алчном лице. — Вот оно как...теперь я понимаю. Да, точно, это просто выше моих сил, моего воображения. Мне- ребенку, выросшему в любви,- абсолютно невозможно представить такого родителя. Я неосознанно провожу параллели между мои отцом и ее. Мне никогда не показывали, что можно быть таким. В моем сознании нет такого шаблона. Нет такого «типа» человека. Поэтому я и не могу понять его. Не могу предугадать его действия. Его слова. Не могу понять мотивов. Не могу нащупать хоть какой-то здравый смысл. Просто не могу. — А как вы договорились делить стипендию? На лице Дженни появилась слабая улыбка. — Стартовая стипендия была 600.000 вон. Именно такая сумма прописана в документе. Её он и видел, когда подписывал. Мы сошлись на том, что мне хватит 200.000, чтобы прожить месяц. Всё остальное я буду переводить ему. — 200.000!? На месяц? Он совсем рехнулся? — Ага...было очень тяжело первые полгода. Я сразу же записалась во всевозможные кружки, училась сутками напролет. Писала курсовые, занималась научной деятельностью, представляла наш университет на различных конференциях. В общем, всё, на чем можно было бы поднять стипендию, входило в мой, скажем так, круг интересов. После первой волны экзаменов, которые я сдала на высший балл, моя стипендия выросла до 750.000 вон. Жить стало проще, даже получалось откладывать. Дальше ещё и ещё. В общем, последний год моей жизни стипендия была 1.450.000 вон. Всё это время я отправляла отцу обещанные 400.000 каждый месяц. — Представляю, каких спартанских усилий тебе стоила такая большая стипендия. — Это точно. Было безумно тяжело. Но я очень хотела учиться, стать хорошим специалистом, скопить денег. Все это для того, чтобы как можно скорее сбежать от него как можно дальше и счастливо жить своей жизнью. Слабая, болезненная улыбка и блестящие, полные горечи глаза, ясно дают понять, что ее мечтам не суждено было сбыться. Да что уж там, то, что она рассказывает мне всё это в таком месте, уже говорит обо всем. — Как-то затянулось наше предисловие, тебе так не кажется? Старается пошутить и разбавить гнетущую обстановку? — Нет, совсем не кажется. — Еще не передумала? — Надеешься, что да? — Честно? — Честно. — Надеюсь, что нет. После этих слов она вновь схватила меня за руку и погрузила в свой страшный сон. — Это твоя комната? Мы оказались в маленькой комнатке. Явно общежитие. Всё в этом помещении кричало о том, что здесь учатся. Светло-серые обои создавали ощущение, что ты находишься не в своей уютной квартире, а на каком-то рабочем месте. В углу стоял шкаф. Смею предположить, что в нем хранилась одежда. Рядом- обычная, аккуратно заправленная одноместная кровать. На столе лежали куча исписанных тетрадей и череп. Книжные полки были полностью забиты учебниками. На стенах висели плакаты, содержание которых, естественно, носило обучающий характер. В общем, всё как у... — Стоп, череп? Я так бегло все рассматривала, что даже не стала акцентировать на нем внимание. Нет, я просто даже не поняла, что этот предмет является довольно специфическим и необходим далеко не каждому студенту... — Да. — Так ты медик? — Ага. Я не говорила? — Да как-то не довелось нам с тобой об учебе говорить...Не до этого было. — Точно... — Блин, теперь твоя стипендия кажется мне еще более устрашающей. У медиков очень сложная программа... — Есть такое. Но если тебе это интересно, то ты не заостряешь внимание на сложности. А просто занимаешься тем, чем тебе нравится. — Покажешь мне потом фотки в халате. — Что? Неееет. Не знаю, на сколько уместен такой шутливый разговор. Ведь мы, вроде как, сейчас находимся в ее последних воспоминаниях. То есть Дженни, одетая в розовый домашний костюм с множеством маленьких фламинго, которая сейчас стоит у окна и смотрит куда-то вдаль, скоро умрет? Думаю об этом и понимаю, что не хочу на это смотреть. — А почему ты стоишь у окна? Внизу кто-то есть? — Пока еще нет,- холодно отвечает Дженни. — Но скоро должен подъехать отец. В этот момент та Дженни подходит к шкафу и достает уличную одежду: черные зауженные джинсы и свободную футболку белого цвета. — Это что, Белоснежка?,- поинтересовалась я, увидев изображение диснеевской принцессы на переде футболки. — Да, купила еще давно, в дни своего голодания, по скидке. Но, в целом, мультфильм мне нравится. — Мне тоже. Все ее проблемы решились бегством и одним поцелуем, хаха. — Не смотри. Дженни прикрыла своей маленькой ручкой мои глаза. — Я переодеваюсь. Как бы мне сейчас хотелось почувствовать теплоту ее рук на своем лице. — Могла просто попросить, я бы закрыла глаза. — Я тебе не доверяю. Она сейчас улыбается. Улыбается же? — Как грубо! Пока мы так стояли, мне хотелось положить свою руку поверх ее. Казалось, если я это сделаю, то смогу ощутить мягкость ее рук. — Ты чего?- испуганно спросила Дженни, убрав руку с моего лица. Она так смотрит. — Ничего. Очередная призрачная надежда на то, что я смогу ощутить тебя. Ее взгляд дрогнул. Да, точно, могу поклясться, что ее глаза только что дрожали. Совсем недолго, всего долю секунды. Словно эти слова заставили что-то внутри нее треснуть, расколоться. — Пора спускаться,- сказала она, взглядом указав на себя, уже переодевшуюся и выходящую из комнаты. Мы вышли в коридор, а затем на лестничную площадку. Спустились, кажется, на 3 этажа вниз. Территория снаружи была огорожена. Видимо, сюда пускают только студентов. Поэтому ей и пришлось выйти, чтобы встретиться со своим отцом, ожидавшим за воротами. Увидев, что его дочь вышла, он отошел подальше. Зачем? Ах, точно, камеры. Ублюдок. Что прошлая, что нынешняя Дженни шли, скрестив руки на груди. В таком положении они кажутся еще более маленькими и хрупкими. И закрытыми. И пугливыми. Как котята. Дженни, постояв у ворот, собралась с духом и, нажав на кнопку, открыла их, чтобы выйти. Было видно, что она нервничает. И, возможно, боится? Она шла навстречу своему отцу. Туда, где они будут скрыты от камер. Туда, где они буду скрыты от проходящих мимо людей. Такой темный закоулок, образованный расстоянием между двумя стоящими напротив общежития зданиями. Как только Дженни подошла к отцу, он замахнулся и ударил ее по лицу. Так сильно, что она потеряла равновесие и чуть было не упала. Я дрогнула. Хотелось подорваться с места и наброситься на него, разбивая кулаки об его мерзкую рожу. Я ненавижу это место. Я ненавижу его с первой секунды моего пребывания здесь. Но, кажется, именно сейчас я ненавижу его больше всего. Пик моего презрения к этому месту приходится на этот момент. Я поворачиваю голову в сторону стоящей рядом со мной Дженни и вижу, как болезненно она смотрит на происходящее, приложив руку к щеке, по которой только что ударили ее прошлое я. — Как ты посмела обманывать меня!?- начал кричать ее отец, пуская искры из глаз. — Тебе что, жить надоело? Дженни просто стояла и молчала, опустив голову вниз и смотря себе под ноги. — Знаешь, в каком идиотском положении я оказался из-за тебя? Когда мой друг сидит и нахваливает мою дочь, говорит о том, какая она умница, отличница, гордость университета, которая получает чуть ли не наивысшую стипендию. И я, идиот, который с уверенностью говорит «Да что ж это за вуз такой, в котором высшая стипендия 600.000 вон». Представляешь, да, что было дальше? Он посмотрел на меня, как на болвана, и добавил, что его дочь, которая так же учится в этом вузе, сказала ему, что такие умницы, как ты, получают полтора миллиона вон. Он начал подходить к ней ближе и грубо схватил ее за правое плечо, болезненно сжав его. Я тут же машинально положила руку на это же место. Со стороны, наверное, выглядит так, словно я приобнимаю ее со спины. Она тут же подняла голову и посмотрела на меня, не понимая моих действий. Да я и сама их не понимаю. — Сколько у тебя денег? Говори! Сколько их у тебя? Он так сильно тряс ее, что мне даже показалась, что она сейчас просто сломается от такой грубой силы. Дженни молчала. По ее щекам покатились слезы. Я посмотрела на ту, что стоит рядом со мной, и только сейчас заметила, что она прижалась ко мне, обвив обеими руками мое плечо. Ей так...спокойней? — Ты хоть знаешь, в каких я сейчас долгах!? Да с меня шкуру живьем спустят, если я не начну их возвращать. Сейчас же отдай мне все свои сбережения. За столько лет у тебя должно было много скопиться. На его лице была такая ужасная улыбка. Мерзкая. А глаза сияли. Теперь я представляю, какое у него было лицо, когда Дженни предлагала отдавать ему часть стипендии. — Нет... — Что ты сказала? — Я сказала нет! Дженни, подняв голову, крикнула и вырвалась из его болезненных объятий. Боже, это лицо. Это заплаканное, полное печали лицо. У меня сейчас сердце разорвется. — Да как ты... — Я не дам тебе больше ни гроша! С меня хватит! Ты ужасный! Ты мерзкий и подлый человек, который не думает ни о ком, кроме себя! Ты хоть знаешь, как тяжело мне было? Мне даже поесть было не на что. Я тратила большую часть оставшихся денег на учебники. На дополнительные занятия. Я читала до изнеможения. Нервничала. Сдавала экзамены. А ты что делал в это время? Правильно, жрал в компании своих идиотских друзей, тратил мои деньги и наслаждался жизнью. Хотя нет, друзья твои очень даже умные, раз разводили в карты такого болвана, как ты, загнав его в долговую яму! Дженни срывала голос. Сейчас она выкрикивала все те слова, что копились в ней очень много лет. Нет, всю жизнь. — Да как ты смеешь говорить мне такое, я твой отец! — А я твоя дочь! И что с того? Это дало мне какие-то привелегии? Да я жила в аду! В аду, в котором меня били чуть ли не за каждый мой вздох. В котором меня лишали всего, что мне дорого. В котором даже не давали возможность чему-то понравиться. Кому-то понравиться. В котором я каждый день молилась, чтобы папа не привел домой своих друзей. В котором папа все-таки приводил их домой. А потом избивал меня за то, что я высунула голову из двери. Избивал за любой пустяк. Выкидывал мои игрушки. Мои! Которые я сама себе покупала! На деньги, которые я долгое время копила, откладывая каждую монеточку. Ты больной! Ты говорил, что это ты мне их купил, а значит можешь взять и выкинуть. Но ты не покупал. Ты ничего не покупал. Ты настолько ущербен, что тебе легче выдумать свой мирок, внушить себе, что ты покупаешь мне всё это, отрицая действительность. А действительность такова: ты ничтожество. А когда ты сам ничтожество, тебе нужен кто-то еще более ничтожный. И этим кем-то ты сделал меня. Меня, родную дочь. И сейчас ты стоишь передо мной и на полном серьезе требуешь у меня денег? На свои долги? Ты совсем обезумел? Сколько страданий и обид в ее словах, каждое из которых болью отзывается в моем сердце. Ее отец молча стоит и просто смотрит на нее. На секунду мне даже показалось, что ее слова дошли до него. Но я тут же вспомнила, с каким человеком мы имеем дело. — Годы учебы в этом месте сделали твой язык таким длинным и грязным,- ответил он, мерзко улыбнувшись. — Понравилась независимая жизнь? — Я...я слишком долго молчала, слишком долго терпела и боялась тебя. Я всё делала так, как ты скажешь, лишь бы не разозлить тебя и не попасть под горячую руку. С меня хватит. Я больше не маленькая девочка, которую ты можешь швырять из стороны в сторону. Теперь я взрослая и, кстати, совершеннолетняя девушка. И как будущий врач я говорю тебе: ты больной, тебе надо лечиться. — Ах ты! Он замахнулся, чтобы ударить ее вновь, но в этот момент позади них проходила группа людей, обернувшихся на громкий диалог. Мужчина был полон гнева. Ярости. Казалось, сейчас он в состоянии даже убить собственную дочь. Мне стало страшно за Дженни. А вдруг именно так она и попала в это место... — Я не хочу тебя больше видеть,- уверенно продолжила Дженни. — Не желаю знать, что с тобой. Жив ли ты. Здоров ли ты. Не желаю ничего слышать о тебе. Не желаю слышать тебя. С этого момента, ты мертв для меня. А я для тебя. Сказав это, она развернулась и пошла прочь. Стой, Дженни, осторожней, зачем ты поворачиваешься к нему спиной, вдруг он что-то с тобой сделает. Я пристально смотрела на него, за каждым его незначительным движением, словно от моей реакции зависит ее жизнь. Он стоял, как вкопанный, с подёргивающимся то ли от нервов, то ли от злости веком. Вдруг он резко сорвался с места и быстрым шагом пошел за Дженни. Я тот час побежала за ним и, обогнав его, развернулась и встала между ним и Дженни, лицом к нему. Конечно, я понимала, что он меня не видит. Конечно, я знала, что это идиотский поступок. Но мне было страшно, правда страшно. Я не могла стоять и ничего не делать. Уверена, в моем взгляде сейчас собрано столько ярости и решимости, что, увидь он меня сейчас, точно испугался бы и ушел. Стоп, что? Он остановился? Я обернулась и увидела, что Дженни уже открыла ворота специальным ключом и зашла внутрь. Она в безопасности. А отец, недолго постояв и посверлив взглядом здание общежития, повернул в сторону и пошел прочь. — Что это было? Совсем глупая? Куда ты так подорвалась? Дженни подошла ко мне с улыбкой на лице и пристально смотрела мне в глаза. — Не знаю, оно как-то само. Я очень испугалась, что это из-за него ты пострадала и впала в кому. — Ну, отчасти, так и есть. Опять эта болезненная улыбка. — Но сейчас я стою вон там, за входной дверью, оперевшись о стену, не в силах подняться к себе на 3 этаж. Потому что это был первый раз за 22 года моей жизни, когда я смогла сказать отцу то, что думаю. Последующий час был лучшим в моей жизни. Я еще никогда не чувствовала себя такой свободной. Такой легкой и радостной. Словно я сбросила с себя все оковы, весь груз, который волокла за собой долгие годы. — Как понять последующий час? Дженни тут же помрачнела. — Я умру примерно через час-полтора. Ну, не совсем умру. По моему телу тотчас пробежали мурашки. Стоп, какие еще мурашки, их здесь не может быть. Это ж насколько я переживаю за человека... — Как? — Через час на мой телефон начнет звонить отец. Естественно, я не буду брать трубку. Звонить он будет много раз. Потом позвонит неизвестный мне номер. Я возьму трубку машинально, и только потом подумаю о том, что это мог быть отец, взявший у кого-то другой телефон. — Так это он звонил? — Нет. Звонили из полиции. Они... Тут я сразу заметила, что ей было очень тяжело говорить. — В общем, смотри, я выбегаю,- продолжила она, показав пальцем на дверь общежития. Дженни со слезами на глазах, громко плача, открыла ворота и пулей помчалась куда-то вдаль. Я словно видела какой-то сон от третьего лица. — Мне позвонили и сказали, что мой отец насмерть сбил двоих детей на дороге. Его машина перевернулась, сам он в тяжелом состоянии по пути в больницу. Я...не знаю, что сказать. Я понимаю, что это ужасная трагедия, но не понимаю, куда она рванула и как она умерла. — Он ехал в сторону моего университета. Наверное, хотел попытаться забрать мои документы или еще что-то в таком роде. И вот, гнал, будучи в неадекватном состоянии, и сбил детей. Брат с сестрой. 11 и 8 лет. Совсем детишки. Они переходили по всем правилам, по пешеходному переходу, на зеленый свет. — Дженни...это ужасно. Я понимаю, что ты тогда чувствовала, но, прошу, не говори, что ты считала себя виноватой. — Конечно же считала!- ее голос сорвался. — Если бы я дала ему эти чертовы деньги, он бы просто снова поехал проигрывать их. Он бы просто поехал нажираться. Он бы просто уехал и пропал на какое-то время. Пока деньги не кончатся. И все. Понимаешь? Ничего этого бы не было. Он бы не поехал в сторону университета. Он бы не гнал, со злости, так сильно. Он бы не сбил ни в чем не повинных детей, которые еще не успели насладиться этой жизнью. В этот момент я услышала голоса возмущенных людей и повернула голову в сторону все еще куда-то бегущей Дженни. Люди, мимо которых она бежала, сталкиваясь с ними, что-то ворчали ей вслед. Мои глаза округлились, когда я увидела, что она выбегает на огромную шестиполосную дорогу. — Нет, стой! И вновь я рванула с места, в надежде поймать ее за руку и остановить. Спасти. Сберечь. Мне не удалось схватить ее, моя рука прошла насквозь. Она обернулась и посмотрела на меня. Мое сердце замерло. Как? В ушах раздался противный звук тормозящих машин. Я своими глазами видела, как маленькое, хрупкое, беззащитное тело Дженни отлетает от удара об не успевшую затормозить крупную машину. Отлетает и, столкнувшись с асфальтом, перекатывается по нему, оставляя за тобой кровавые рисунки. Перед глазами тут же возникла тьма. Всего на секунду. И мы вернулись в сознание Дженни. Воспоминание закончилось. Я стояла, схватившись за сердце. Мне больно. Мне очень больно. И я действительно ощущаю эту боль. Как странно, я ведь не должна здесь ничего ощущать. Так почему. Почему мое сердце разрывается, почему я это чувствую. Почему мне кажется, что слезы вот-вот хлынут из моих глаз. Я ощущаю это неприятное болезненное жжение, предшествующее обильному потоку слез. Почему мне тяжело дышать, если здесь даже нет воздуха. Почему. Я не понимаю. — Знаешь...- опечалено продолжила Дженни. — Я училась не просто на врача. А на врача- педиатра. Я хотела лечить детей. Хотела помогать им. Я всегда думала: если вдруг ко мне приведут ребенка, в чьих глазах я увижу ту же пустоту, что была в моих, я несомненно ему помогу. Несомненно. Ведь именно этого я сама и хотела. Чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, заметил безжизненный блеск моих глаз. Мне всегда казалось, что если бы это произошло, моя жизнь была бы совершенно другой, не такой ужасной, не такой безрадостной. Да, именно поэтому я и хотела быть педиатром. Чтобы помогать детям. Чтобы дать им то, чего им не хватает, дать то, чего никто не смог дать мне. Я смотрела на нее, не отрывая глаз. Ее губы дрожали. Тело дрожало. Она с трудом говорила. Разве может здесь такое быть? Что с нами происходит? — А в итоге...в итоге я убила тех детей. Они погибли из-за меня. Я...я была так счастлива, была так рада, что, наконец, стала свободной. Но ценой моей свободы стали жизни этих детей. Ценой моей радости стало горе их матери, плач которой я слышала через телефон. Неужели я не имею права быть счастливой? Если для того, чтобы быть свободной, придется умирать другим, то лучше мне тогда вообще не жить. Вот какие мысли были в моей голове, когда я бежала. Вот... Я не дала ей договорить. Просто подбежала и обняла. Крепко-крепко. Так крепко, как могла. За что? За что такому прекрасному человеку выпала такая судьба? Такие трудности? Почему? Почему кто-то живет беззаботно и просирает свою жизнь. А кто-то каждый день борется за счастье. Почему кто-то, имея всё с рождения, не видит ни в чем ценности, а кто-то изо всех сил старается найти ценность хоть в чем-то, что он имеет. Как бы мне хотелось вмешаться в прошлое и всё изменить. Почему так. — Лиса... Голос Дженни слегка дрожал. — Нет, только не отталкивай меня. Я не хочу отпускать. Я... — Твоё сердце. — Что? — Твое сердце...оно бьется. Я слышу, что оно бьется. Дженни слегка отстранилась от меня и, взяв мою руку, положила ее мне на грудь. — Ты чувствуешь? Моя рука отчетливо ощутила стук сердца в груди. — Да...чувствую. Что это значит... — Тебе пора. Дженни, тепло улыбнувшись, взглянула на меня. Мне пора? В смысле мне пора? Я что, могу очнуться? Мое тело восстановилось? Это значит... — Нет! Я не могу вернуться прямо сейчас, я... — Что ты такое говоришь! Дженни крикнула, широко распахнув глаза и пристально на меня посмотрев. — Это тебе не шутки! И не игра! Тебе нужно вернуться как можно скорее, пока еще есть такая возможность! Я не ожидала такой резкой реакции от нее. — Но вдруг я забуду тебя! — Чт... — Я не хочу забывать! Я что, по-твоему, дура? Не понимаю, что люди после комы просыпаются в полном забвении? — Да, но... — Каждый раз, как я говорила, что, когда проснусь, сделаю то, сделаю это, ты так на меня смотрела... — Прости. — За что ты извиняешься? Я и сама прекрасно это понимала. Я хотела найти какой-нибудь способ, который поможет мне не забыть. Пусть даже не всё. Но какую-то часть. — Лиса. — Важную часть. — Лиса. — Я не могу уйти сейчас. Не... — Лиса!- громко воскликнула Дженни, привлекая мое внимание. — Ты помнишь, что я тебе говорила о пробуждении? Нужно, чтобы тело человека восстановилось. И чтобы человек сам хотел вернуться. Не смей говорить, что ты не можешь вернуться сейчас. Не смей. Тебе дан шанс. А ты так невежественно к нему относишься. Тебе пора. — Но Дженни... — Тебе пора. Я смотрю на Дженни. На ее прекрасное лицо. Смотрю и молюсь, чтоб не забыть его. — Я найду тебя. Обязательно найду. И спасу. — Я знаю. — Я вытащу тебя из этого проклятого места. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда и я дам тебе обещание. Я сделаю всё для того, чтобы вернуться к жизни. — Обещаешь? — Обещаю. — Как мне проснуться? — Одно из твоих воспоминаний сильнее всего связывает тебя с жизнью. В твоем случае, одна из тысяч фотографий будет выделяться на фоне остальных. Она и есть путь к пробуждению. Как только ты прико... Не дав ей договорить, я заключила ее в свои объятия и поцеловала. Господи, спасибо тебе за шанс вновь вернуться к жизни, за шанс вкусить ее вновь. Но как же я ненавижу тебя за то, что ты лишил нас всяких чувств в этом и без того темном безрадостном месте. Открыв веки, я увидела огромные черные глаза Дженни, которые, вероятно, от шока не закрылись вовсе. — Уверена, это твой первый поцелуй. Так что ты не посмеешь его забыть даже когда проснешься. — Ты... — Ты ни в чем не виновата, Дженни. Ни в чем. Ты самый потрясающий и самый сильный человек, которого я когда-либо встречала. Помнишь, ты спросила меня, какая цитата из моего блокнота подходит тебе? Я выбрала. Это слова из последней прочитанной мною книги. Забавно, не правда ли? Как будто сама судьба велела ее прочесть. «Я повсюду вижу счастье, и только мне оно не досталось. Я был кроток и добр; несчастья превратили меня в злобного демона. Сделай меня счастливым, и я снова буду добродетелен.» Дженни просто стояла. Молча. И смотрела на меня. Но я понимала, что сейчас у нее внутри от этих слов. — Знаешь, говорят, что у каждого человека в жизни определённое количество черных и белых полос. Так уж получилось, что вся твоя жизнь была сплошной черной полосой. Но теперь в твоей жизни появилась я! И я обещаю, что каждый твой день будет наполнен светом. Я стану твоей сплошной белой полосой. И я сделаю тебя счастливой. — Лиса... — Я люблю тебя. Даже не думай мне отвечать. Скажешь «я тоже тебя люблю» в месте получше, поживее. Я взглянула на свою Дженни последний раз. Запомнила каждый изгиб, каждую черточку на ее лице. А эта улыбка. Ах эта улыбка. — Закрепим, пожалуй. Я вновь прильнула к ее губам. Наблюдая за ее еще более ошеломленной реакцией, я улыбнулась ей в губы и, закрыв глаза, вернулась в свое сознание. Окаймленная теплым золотым свечением фотография сразу же бросилась мне в глаза. Я подошла к ней и, представляя лицо Дженни, коснулась ее. — Обещаю.