Рождённые под знаком Кипариса

      Тяжелое пасмурное небо накрыло Сеул холодным одеялом. Капли дождя, хлынувшие на землю, разогнали людей с улиц, погрузив небольшой район будто бы в спячку. На широких тропинках кварталов лишь изредка можно было встретить попавшего под дождь прохожего, что с нетерпением рвался в свой теплый дом, или же, наоборот, медленно прогуливавшегося человека с раскрытым над головой зонтиком, который никуда и не думал спешить, наслаждаясь сонатой дождя.       Покрытый прозрачной стеной острого ливня, этот город казался невероятно безмятежным: люди прислушивались к слегка тарабанящим по стеклу каплям, кутались в одеяла, открывали и утопали в любимых книгах, обнимались и ставили на плиты чайники, наслаждаясь каждой секундой уютной мелодии дождя, ощущая в груди чувство, зовущееся «эйфорией». Но за пределами каждого прекрасного мгновения стоит сторона, таящая в себе вот-вот исполнившееся проклятие; каждый город таит в себе сторону, скрывающую чужое мучение, боль и страх, сторону, что зовется горьким именем «Дисфория»*. Слово, наполненное вином страдания и муки, с тягучим ароматом чужих бед и несчастий. Именно этим словом пропитана другая сторона каждого города, где люди давятся чужим презрением и осуждением, падая с крыш, обезжизненные вовсе не снаружи, а изнутри, обматывая шею тонкостью лестных признаний, задыхаясь во лжи и обмане. Эта история о той самой стороне города, которую никогда не смогут увидеть люди, не знающие, что такое отчаяние. Место, зовущееся Дисфория.       От каменных стен холодного и сырого проулка эхом проносятся звуки ударов и рваных вскриков. Осенний, грязный воздух медленно наполняется запахом крови и чужого пота, впитывая в себя жаркую ненависть и боль. Льющийся дождь отбивает звенящую акапеллу, падая на сырой асфальт и покрывая тонкой вуалью два стоящих силуэта.       Тэхен падает на колени, выплевывая в накрапывающую лужу сгустки крови. Торчащие гальки раздробленной глади асфальта впиваются в колени до самых костей; холодные струи воды касаются каждой клеточки дрожащего тела, стекая за шиворот мятой и испачканной рубашки, обрамляя прохладной струей расцветающие ушибы и цепляясь за кровоточащие раны. Сильная рука крепкой хваткой сжимает воротник, не давая даже шанса на побег. Получая удар за ударом, Тэхен кривится, прикусывая губу, чтобы не издать протяжного стона от невыносимой боли. Его руки, словно плети, безвольно висят вдоль тела, даже не пытаясь остановить издевательства; тонкие джинсы уже давно пропитались кровью и сырой пылью, а с сальных волос вперемешку с потом стекали капли нескончаемого дождя. Удары проходили по ребрам, печени и животу, отчего с губ срывались мучительные вскрики и глухое мычание.       Вжимая Тэхена в мокрую стену, Чонгук вновь и вновь заносит кулак, даже не поднимая взгляд на скривившееся от боли лицо. Ким давится своей собственной кровью, получая очередной удар в печень, но, опуская голову, длинные пальцы тут же крепко сжимают его каштановую челку, заставляя поднять голову. Напротив Тэхен видит лишь пустые, поддернутые туманной дымкой глаза, холодные и черные, без огня, без эмоций, без жизни. Когда Чонгук наносит последний удар, Ким рушится на сырую землю, словно тряпичная кукла, которую выбросили после того, как наигрались.       Чон опускает окровавленные и сбитые до костяшек руки, пряча взгляд за промокшей черной челкой. Он делает пару шагов назад, пока спина не ощущает металлической опоры высокого забора. Оперевшись на холодное покрытие, Чонгук лишь на мгновение взглянул на лежавшего в луже и грязи парня. Тот, слегка приподнявшись на локтях, негромко кашлял, изредка выплевывая затекающую в рот из разбитой губы кровь. На его лице была гримаса боли, подавленности и унижения. Тяжело дыша, Чон отвел взгляд, подняв голову к редеющему дождю, но стоило всего паре капель упасть на бледное лицо, как от холодных слез неба его тут же прикрыл синий зонт.       Высокий и слегка худощавый парень в черном костюме, появившийся будто бы из ниоткуда, осторожно накинул на плечи Чонгука роскошный темно-синий пиджак. Он внимательно смотрел на медленно проясняющийся взгляд Чона, не убирая зонта даже после того, как шум дождя плавно стих, оставив после себя лишь тяжелый запах осеннего плача.       — Деньги, как обычно, будут вечером. — хриплый, низкий голос Чонгука звучал невероятно холодно и пусто. — На этот раз я заплачу больше.       Тэхен лишь молчал, не в силах вымолвить даже пару слов из-за невыносимой ломоты в ребрах. Он смог услышать лишь медленно отдаляющийся звук ступающей по асфальту подошвы, спустя пару мгновений оставшись наедине с тишиной и собственными страданиями.       Приподнявшись с грязного асфальта, Ким аккуратно подкатывает рубашку, осматривая искалеченное, покрытое синяками и ранами тело. Не зажившие до конца прошлые побои стали темно-синего, практически фиолетового цвета, а новые только начинают расцветать, покрывая мраморную кожу синевато-черным оттенком. Тэхен кривится, вновь опуская испачканную в крови и пыли рубашку, больше не решаясь смотреть на тот ужас, что день за днем переживает его тело.       Мир начинает кружиться перед глазами, когда тело окутывает волна паралича, его словно кто-то сжимает и придавливает, будто чей-то призрак безжалостно давит на синяки, проходясь по ним, словно по клавишам пианино. Сглатывая вязкую слюну и с мучительной болью делая глубокий вдох, Тэхен подпирает рукой каменную стену полуразваленной и заброшенной многоэтажки, немного приподнимаясь и оставаясь на ногах лишь благодаря опоре. Тяжело дыша, он пытается встать ровно, но от мучительной боли, что прошибает при каждом неосторожном движении, хочется выть.       Держась дрожащими руками за кирпичную стену, Ким медленно направляется прямо к изуродованной дырами, распахнутой после Чона, двери. Потрепанные кеды неспешно ступают по сырым лужам, прямо в гниль, проходя по осколкам битого стекла и остатков песка. Это место чем-то напоминает коридор: с одной стороны полуразваленное и забытое всеми здание, с другой — высокий металлический забор. Отсюда тебя никто не услышит, как бы громко ты не кричал и как бы сильно не сбивал кулаки об стену. Это место кишит пустотой, одиночеством и вечным забвением.       За дверью как всегда никого. Это место знают как хорошее пристанище во время летней жары — благодаря протекающей рядом речке воздух здесь более влажный и охлажденный. В другое же время года здесь никогда не бывает людей. Именно поэтому здесь «безопасно», никто не потревожит, не увидит лишнего, никто тебя не спасет.       Тэхен вновь поворачивает голову на дверь, за которой находится тот самый «коридор», оглядывает место, что стало его собственным десятым кругом ада. Как скоро он вновь сюда вернется? Как скоро окажется возле этих дверей снова? Это знает, только Чонгук.

***

      Небольшой домик, расположенный на тихой улице Мёндон, встречает Тэхена в ранних сумерках. Доставая ключи, он отворяет темно-коричневую дверь, тихонько заходя в маленькую прохожую. Парень включает свет, и желтая лампочка тут же озаряет тесную, но уютную комнату, где кроме выходящих двух дверей спален и одного коридора, ведущего в кухню, был лишь небольшой белый шкафчик для одежды и полка с обувью. Самый обычный дом самых обычных людей, но кое-что отличало его от множества остальных. На белых обоях от руки, прекрасными четкими линиями были нарисованы взмывающие в небо деревья, сказочные птицы с, похожими на раскрытый веер, хвостами и несуществующие, словно выдранные из волшебной сказки, цветы. В детстве Тэхен обожал наблюдать за рисунками матери, он влюблялся в каждую работу, следил за каждым движением ее кисти и каждый раз загорался, словно бенгальский огонек, когда на холсте рождался очередной невероятный сюжет, созданный из множества мазков.       Снимая грязные кроссовки, Тэхен жмурится от прошибающей все тело, словно ток, боли. Наваливаясь плечом на стену, он старается не издать ни звука, чтобы не потревожить и не взволновать маму.       — Сынок ты уже вернулся? — родной и нежный голос матери доносится из закрытой двери комнаты напротив. — Ты сегодня немного задержался на учебе, я сейчас поднимусь и приготовлю что-нибудь для тебя.       — Нет, мам! — Тэхен сглатывает вязкую слюну, стараясь говорить как можно спокойнее и естественнее. — Я решил немного пробежаться, поэтому от меня разит как от собаки, я сейчас приму душ и зайду к тебе, ты только лежи.       — Хорошо. — голос мамы стал тише, казалось, что она расстроилась из-за отказа. Тэхен ненавидел причинять даже самую маленькую боль матери, но если бы она вышла и увидела его в таком виде, то просто не выдержала бы. Его одежда покрыта грязными пятнами, смешавшейся с засохшей кровью, а лицо украшает сбитая губа, что то и дело щиплет, заставляя Кима кривиться от сильной боли. Мама не должна видеть его таким, он всегда будет сильным в ее глазах, искрящихся любовью и гордостью, в то же время пряча свои, чтобы скрыть горечь и отчаяние.       Дверь в ванную находится по левую сторону от кухни. Зайдя в тесную комнату и плотно прикрыв за собой дверь, Тэхен снял с себя грязную одежду, тут же внимательно осмотрев ее. На этот раз Чон был гораздо яростней — кровь и грязь впитались толстым слоем в ткань любимой рубашки, а джинсы были и вовсе искалечены: потертые, в кровавых и пыльных пятнах, с разорванными от камней дырами. Эти вещи оставалось лишь выбросить в мусорное ведро и навсегда забыть о них.       Сняв с себя вещи и отложив их в мешок, Тэхен не решился поднять взора на зеркало. Он знал, что может увидеть в нем свое избитое, изуродованное тело, покрытое множеством побелевших шрамов, чернеющих ушибов и новых, еще не расцветших до конца синяков. Тэхен боялся этого больше, чем правды, которую так упорно скрывал от матери, и просто не мог заставить себя поднять взгляд.       Теплые струи воды омывали тело как лекарство. От каждой, прошедшей по изгибу тела, капли боль проходила, словно под действием волшебной палочки. Выходить совсем не хотелось, мир будто бы только сейчас начал приобретать очертания и краски, но время уходило в минимум и долгое пребывание в душе туда никак не входило.       Повязав на бедра полотенце, Тэхен, все так же опираясь об углы тумбочек, стен и дверей, прошел к своей комнате, оглянувшись несколько раз, чтобы мама даже уголком глаза не могла увидеть его изуродованное тело. Открывая черную дверь, сильная резь в ребрах, словно очередной удар, бьет под дых, заставляя упасть прямо на пол. Хватаясь за потертую тумбочку, Тэхен кривится, закусывая губу от невыносимой боли в груди. На верхней полке шкафа как всегда пара таблеток обезболивающего и стакан воды. Тэхен открывает комод, доставая баночку с яркой надписью «витамины», но внутри вовсе не препарат, предназначенный для укрепления здоровья. Черпая из сосуда еще пару таблеток, Ким выпивает их за раз, надеясь, что для недолгого разговора с матерью этого хватит. Садясь на кровать, он медленно дышит, пока невыносимая боль с каждой секундой тихо притупляется. Скидывая с себя полотенце, он надевает нижнее белье и любимый широкий свитер вместе с домашними спортивными штанами, пряча за длинной тканью ужасающие гематомы.       Выходя из своего «укрытия» и прикрывая дверь, Тэхен подходит к комнате матери, в очередной раз беря себя в руки и клянясь, что не даст ей даже шанса что-нибудь заподозрить.       За бежевой деревянной дверью его ждет самое ценное, что есть, казалось бы, в его ничтожной жизни — мама. Ее холодные руки лежат поверх голубого воздушного одеяла, короткие черные волосы собраны уже в растрепанный, но все еще элегантный пучок, вокруг глаз легкие морщины, а губы, как и всегда, расплыты в теплой улыбке. От такой домашней картины на сердце всегда становится теплей, ему есть что защищать и оберегать, есть, ради чего жить и стремиться дальше, разве не это и есть жизнь?       — Ох, что это?! — Ее глаза округляются в удивлении и страхе, стоит Киму закрыть за собой дверь и присесть на краешек кровати возле матери. — Тебя что, побили?       Ее тонкие пальцы скользят по малиновым губам сына, останавливаясь на покрытой корочкой ране.       — Мам, — Тэ слегка улыбается, нежно касаясь холодных, словно лед, пальцев матери. — Я уже не маленький, чтобы ты так из-за этого переживала. Одну первокурсницу доставали за углом хулиганы, и я просто дал им отпор.       — Господи, каких только отвратительных людей нет на этом свете! — ее тонкие брови тут же сводятся к переносите, а голос начинается забавно взвизгивать от возмущения. Тэхен усмехается, но от резкого выдоха по ребрам вновь проходит болезненная волна.       — И такое бывает. — Голос прозвучал слишком низко и сдавленно, отчего взгляд напротив переменился с недовольного на взволнованный.       — Сынок, ты наверно ужасно устал за сегодня? — мама нежно положила тонкие холодные пальцы поверх тыльной стороны ладони сына, медленно ее поглаживая. — покушай и ложись спать.       — Да, мам, я… — Взгляд невольно трогает стоящую рядом с кроватью тумбочку, на которой лежат оставленные еще с утра две розовые пилюли и стакан воды. — Мам, ты что, снова не пила таблетки?       Тэхен поднимает негодующий взгляд на женщину, что тут же прячет глаза, поджимая губы и выдавая тихим, хриплым голосом.       — Тебе нужно учиться, а на учебу нужны деньги: учебники, обеды, хватит тратить все на меня. — женщина поднимает тусклый взгляд, прямо на сына. — со мной уже давно все кончено.       — Мам, что ты несешь?! — Из уст парня невольно вырывается крик. — Ничего не кончено, слышишь? Я получаю хорошую стипендию, мне хватает и себе на обеды и тебе на лекарства, мам, ты вылечишься, слышишь? И потом мы вместе уже будем думать о будущем,. Сначала я спасу тебя, а уже потом свое будущее!       Резким движением Тэхен берет с полки стакан воды и две таблетки, полностью наплевав на очередной приступ боли и сдерживая собственный крик, и протягивает их маме.       — Хватит оправданий, пей их сейчас. — Тэхен помогает матери привстать, внимательно следя за тем, как женщина осторожно подхватывает тонкими пальцами таблетки, беря их в рот, а затем запивая водой. — Вечерние таблетки сегодня пить не будешь, но завтра я лично прослежу, чтобы ты их выпила с утра.       Женщина кивает, но в глазах накапливаются вот-вот готовые хлынуть слезы. Тэхен тут же ставит пустой стакан на тумбочку, нежно обхватывая руку мамы своей.       — Прости, мам, но я не могу иначе, я слишком сильно люблю тебя.       — И я тебя.       — Давай спать?       В ответ — теплая улыбка и кивок, а больше ему и не надо. Приблизившись к родному лицу, Тэхен убирает с глаз сальную от пота челку матери, а после мягко целует ее в лоб. Поправив одеяло и пожелав спокойной ночи, Ким вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.       Раньше Тэхен бы никогда не предал себя, ни за что бы не продал себя, как какую-нибудь вещь; ни за что бы не позволил себя разбить. Хрупкий, словно подснежник снаружи, но наполненный до краев океаном из силы и воли внутри. Вот только все живое когда-нибудь умирает, все крепкое ломается, а хрупкое разбивается. И Тэхен тоже разбился, словно пустой стакан: без слез, без крови.       Он поворачивает голову на часы, время близится к восьми часам вечера. Времени на обед у него нет, нужно купить закончившиеся лекарства для мамы. Заходя в комнату и снимая с вешалки вязанный кардиган, Тэхен опускается на колени, поднимая матрас и доставая с деревянной поверхности кровати белый конверт. Внутри все самое ценное и дорогое, то, что никогда не должно быть потеряно: последние деньги, что оставались у матери, список лекарств, выписка на пенсию по инвалидности и желтая карточка, та самая, ради которой он продал себя.       Доставая из конверта тонкую карту, Ким кладет ее в карман кардигана, выходя из комнаты и напоследок прислушиваясь к воцарившейся тишине. В этом доме уже давно не было беззаботного смеха, широких улыбок и долгих полуночных разговоров. Но скоро все это точно вернется, Тэхен знает, он вылечит маму и они будут долго сидеть на кухне, пить ее любимый зеленый чай и разговорить обо всем, что только придет в голову. Именно это его будущее, только такое, и без этого он отказывается жить.