Рождённые под знаком Кипариса

      Юнги стоял возле собственного дома, крепко сжимая пальцами горящий фильтр сигареты и вдыхая приятный морозный воздух декабря. Выпуская в ночное небо ненавистный запах табака, Мин прикрывает глаза, пытаясь ощутить каждой клеточкой своего тела эту ночную рапсодию.       «Лишь одна минута, и в мире умрет 107 человек, 258 родятся на свет, будет выкурено 10 миллионов сигарет, одна из которых будет моей и 457 человек, возможно, совершат поступок, который навсегда изменит их жизнь. А на что прямо сейчас уйдет твоя минута?» — Юнги открывает глаза, вслушиваясь в скрежет звезд и делая очередную долгую затяжку. — «Моя, как обычно, на мысли о тебе и очередном вдохе этого прохладного ветра с привкусом жизни и немного дешевых сигарет».       — Знаешь, этой прекрасной ночью я бы обязательно вспомнил о тебе… — Мин усмехается, опуская голову на носки своих потертых кроссовок. — Если бы когда-нибудь забыл…       «И с каждой сделанной затяжкой я безуспешно вдыхаю горечь никотина, чтобы выгнать запах тебя».       С тех пор, как Тэхен уехал из Сеула, оставив Юнги, прошло пять лет, тянущих за собой лишь уныние и тоску. Все это время Мин, как и обещал, не искал Кима, проводя дни на подработках, забываясь с помощью опиума, сигарет и шлюх, но каждую ночь продолжая засыпать с прекрасными чертами лица парня в темноте прикрытых век, где на сетчатке был отпечатан его образ.       «Мои руки избиты в кровь, но не волнуйся, они виноваты сами, я наказал их за то, что все это время они касались не тебя».       Мин потерял свою жизнь на пять лет, из которых каждый день был так уныло похож на предыдущий. После того, как Чонгука упекли за решетку, Юнги казалось, что все, чего он так желал, наконец, свершилось, вот только… каждый вечер сидя на холодной лавочке с полной свободой в ладони, он понимал, что без него это не жизнь, а пустое существование.       — На часах два семнадцать, и за этот день я подумал о тебе семьсот один раз, — Мин переводит взгляд на тянущуюся, покрытую лишь редкими фонарями улицу. — Я пытался забыть… Но ты везде, Тэхен, в каждом моем вдохе и выдохе, в каждой паузе между ударами сердца и хриплом звоне моего голоса. Ты во мне…       Юнги опускает голову, выбрасывая окурок на сырую землю, испачканной слякотью растаявшего снега, вздрагивает от прохлады, что касается своими губами неприкрытой кожи предплечья. Парня хватает озноб, но он не решается уходить, пытаясь выстоять этот морозный воздух, что теребит его волосы, заплетая их в тонкие узелки.       — Сегодня утром я вновь был парализован страстной тоской по тебе, вновь ощущал эту тягучую, липкую, беспросветную пустоту, отождествленную твоим именем, — Юнги делает глубокий вдох, желая заполнить легкие очередным привкусом табака, потому что нос невольно щекочут нотки аромата кожи Кима, привкус его поцелуя, сохранившегося на губах, и прикосновения, пылающие на теле Мина, словно шрамы. — Почему… почему именно тогда, когда я больше всего не хочу быть один, я остаюсь одинок?       Теплое имя Тэхена, продолжало греть душу Юнги, словно горячая кружка чая, на которой он смыкал свои промерзшие от холода руки. Из-за этого он перестал любить ночь, потому что в темноте силуэт возлюбленного был везде, являя его прекрасные черты даже сквозь дым выпущенной партии никотина.       «Оказалось, что любить тебя, Ким Тэхен, было самым изощренным методом самоуничтожения».

***

      Ким вернулся обратно в Сеул прохладным весенним днем, окрыленный приятным ароматом распускающихся цветов и ясной, слегка ветреной погодой. Юнги не помнил, что именно чувствовал в тот день; фейерверк эмоций, рожденный в груди, не был сравним ни с одним ощущением, которое ему хоть раз удавалось испытывать.       Тэхен предстал у него перед дверью в сладкое утро воскресенья и, стоило Юнги раскрыть дверь, его широкая улыбка, появившаяся на лице, затмила собой весь остальной мир. Их руки сцепили в объятия чужие тела, а носы с жадностью уткнулись в изгибы шеи и плеч.       — Я ждал тебя целую вечность.       Нет, даже вечности было недостаточно, чтобы описать его тоску… он ждал его 893 пачки выкуренных сигарет, 715 походов в бар, 112 прочитанных книг и 86 выпитых бутылок виски.       И сейчас, видя перед собой прекрасные черты лица, что все эти пять лет являлись ему лишь во снах, Юнги перестает чувствовать грань между реальностью и вымыслом, медленно сходя с ума. Тэхен изменился, стал взрослее, получил хорошую должность в одной из больниц и… потерял в черных радужках свою прежнюю теплоту, прежнего Тэхена.       С тех пор они не разлучались, проводя каждый день и каждую ночь в объятиях друг друга, прижимаясь так, словно пытались согреться от морозной зимы. Мин поглаживал чужие волосы, зарываясь в них своими тонкими пальцами, оставлял на щеке Тэхена невесомые поцелуи и выводил на груди незамысловатые узоры.       Изредка, по ночам, Юнги слышал вскрики парня и, включая в комнате свет, видел его дрожащее тело, в ужасе и страхе подбегая к Киму и пытаясь его разбудить. Тэхен не сразу признался о том, что все эти годы его преследует день, когда он лишился самого родного и близкого человека. Сны, в которых его мать жива, обвязывают его шею прочной веревкой, а затем сбрасывают вниз, оставляя парня задыхаться над пропастью. Стоило Киму расслабиться, перед глазами тут же всплывали тяжелые увечья прошлого и могильная плита мамы, давно зажившие раны начали жечь кожу, а высохшие слезы вновь текли из глаз.       — Каждую ночь, стоит выключить свет, в ушах раздаются громкие вскрики моего голоса, а во мраке отпечатываются линии маминого образа… — в потухших, испуганных глазах Тэхена сияло его прошлое, словно пережитое только вчера. — Она не отпускает меня, Юнги…       Из-за мучающих парня ночных кошмаров Ким начал пропадать на работе, выматываясь в операционных до невыносимой усталости, чтобы, коснувшись подушки, мгновенно уснуть. Он стал бояться ночи больше, чем собственной смерти, и от осознания того, что Мин ничего не может с этим сделать, его сердце сжималось в тиски от страданий любимого человека.       Они были вместе, но при этом оставались далеки друг от друга. Касались кожей, а затем смотрели на свои фантомно кровоточащие от этих прикосновений кончики пальцев. И пусть ночью по дому разносились громкие горячие стоны, а их тела прижимались вплотную друг к другу, деля на двоих одну постель, на утро это все исчезало и каждый вновь был сам по себе.       — Я люблю тебя, — произнес однажды Юнги, прижимая к себе Кима очередной холодной ночью.       И Тэхен лишь поджал губы, сделав тяжелый вдох, ощутив, как тело медленно наполняется странной агонией из собственной петли чувств.       — Юнги, прошу, держи меня на расстоянии выстрела, если я заговорю про любовь, и особенно… если искренне.       «Красиво же ты его сломал, Ким Тэхен… выстрелив в висок из оружия, которое не требует пуль».

***

      Металлические ворота с широкими ставнями медленно поднимаются вверх, а затем застывают, давая понять, что путь открыт. Чонгук выходит на сырую промерзшую землю, с жадностью вдыхая сладкий воздух, пропитанный ароматом свободы и собственного искупления.       Джин ждет его в машине через пару метров от полицейской будки с какой-то странной настороженностью, покрывающей лицо. Чон ступает на омытый грязью асфальт, направляясь прямо к машине Кима, вдыхая по пути аромат наступающих холодных дней ноября.       — Рад тебя видеть, — стоит Чонгуку сесть в машину, Джин тут же улыбается, оглядывая его немного мятую одежду, которую сам же передал, и повзрослевшие черты лица.       Он почти не изменился за эти семь прошедших лет, все тот же ледяной непроницаемый взгляд, обкусанные сухие губы и томный, мелодичный голос. На лице уже давно зажившие царапины и легкие ушибы, а кожа на костяшках пальцев иссушена шершавой корочкой. «Видимо, покой все это время тебе лишь снился».       — Мне неожиданно укоротили срок… ты постарался? — Чон откидывается на кожаную обивку сидения, переводя все тот же неизменный взгляд холодных глаз на парня.       — Я же обещал вытащить тебя раньше, прости, правда, что задержался на долгие семь лет, — Сокджин тихо хмыкает, и, заводя мотор, выезжает на тянущуюся широкую ленту дороги. — Куда мне отвезти тебя?       — К Чимину, — голос Чонгука немного хрипит, словно после долгих, разрывающихся криков.       Ким сглатывает вязкую слюну, сворачивая с пути и оставляя позади высокие ворота тюрьмы. Приоткрывая рот, парень хочет ему сказать обо всем, что случилось за это время, вот только, слова застревают где-то в сердцевине гортани, перекрывая собой воздух. «Будет лучше, если он увидит все сам».       Пейзажи за окном сменяли друг друга один за другим: вначале холодное поле с редкими потрепанными временем домами, а затем улицы привычного, уже давно забытого города. Дорога тянулась от силы двадцать минут, но для Чона это было равносильно вечности. Он ждал этой встречи семь лет, а сейчас… сейчас не может дождаться и одной минуты. В мыслях был лишь образ Пака, последний, который он успел запомнить с горящим очарованием и влюбленным взглядом.       — Он изменился? — Чонгук произносит это, как только Джин сворачивает на одну из улиц, не изменившегося за все это время города.       — Да… — Сокджин, крепче сжимает руль, выезжая на противоположную линию дороги, отчего Чон в недоумении сводит брови к переносице, понимая, что они едут в противоположную сторону от нужного дома.       — Куда мы?       — Семь лет, Чонгук… — Джин делает глубокий вдох, разворачивая машину прямо к широким воротам обвитого оградой участка, и, останавливаясь возле него, заглушает мотор. — Ты должен был понимать, что ничего не останется прежним.       Чон поджимает губы, вглядываясь в мир, что находит по ту сторону ворот. Люди там не плачут, но больше и не смеются, там находится безмолвие, вечная тишина и… одиночество. Чонгук выходит из машины, делая медленные, неспешные шаги прямо к распахнутым ржавым воротам того самого ада, что в этот момент терзает его сердце, пропитывая гнилой отравой ужаса и боли. «Нет… Чимин, тебе здесь не место». Не выдерживая, Чон рушится на колени перед этой пропастью, смотря потухшим взглядом на тянущуюся перед ним аллею из могил.       На сырой, промерзшей земле, окутанной в холодный покров ветра, Чонгук смотрел на каменный памятник, воздвигнутый для его единственного любимого человека. И, огибая взглядом его портрет, высеченный в камне, что-то ломалось, медленно умирало и задыхалось. Чувства, переплетающиеся между собой, были похожи на петлю, что медленно, но верно обвивала шею Чона, и с каждой оставшейся позади секундой все сильнее ее сжимала.       — Как… — голос Чонгука сорвался, опустившись до истошного шепота. Ему больно говорить, дышать и просто жить… столько печали и гнева внутри, что ребра трещат, разрываясь по швам.       — Прости, я не смог сдержать клятву… — Сокджин поджимает губы, переводя взгляд на пустую могилу парня, без цветов и скорбных венков, лишь с покрывающей гроб шершавой, холодной гладью земли. — Он ждал тебя, но, как ты знаешь, ожидание похоже на натянутую струну — неизвестно, в какой момент она оборвется. Я следил за ним, но в итоге так и не смог уберечь. От тяжести разлуки его начали спасать наркотики, только благодаря им он не чувствовал себя разбито и подавлено. С каждым днем он повышал дозу и последняя… оказалась смертельной. Его нашли в твоей квартире уже… — Ким поджимает губы, делая короткую паузу и не решаясь сказать этого слова.       — Наркотик? — бледные, тонкие пальцы Чона сжимаются в кулаки, а глаза наливаются горечью. Нет… он не верил, его Чимин не мог, он был не способен на это. Его мальчик, его единственная любовь…       — Это был морфий, он погружает человека в сон наяву, воспроизводя в подсознании самые хорошие и счастливые воспоминания, отчего, в конце концов, люди теряют разум, — Джин приподнимает руку, чтобы положить ее на плечо парню, но в какой-то момент останавливается, не решаясь. «Нет… ты сейчас не нужен ему. И никто не нужен». — Чимину хотелось жить сном, а не явью, ведь во сне…с ним был ты.       Джин видит в глазах Чонгука пустоту, словно там, за зрачками, больше ничего не осталось, кроме бесполезно бьющегося сердца, и Ким невольно осознает, что смотреть на лицо человека, наблюдающего за могилой возлюбленного, гораздо страшнее, чем увидеть перед собой сам апокалипсис. Он сломан, истерзан, смят и выброшен самим собой.       — Прости, что я так поздно… прости, что без цветов, — Чон опускается на колени перед памятником, нежно касаясь его каменной поверхности подушечками пальцев. Если бы он мог, то заснул бы на этой могиле, чтобы плоть расцвела на ней бледными букетами цветов его уродливого тела.       «Если бы я только знал, когда видел тебя той ночью, что это будет в последний раз, я бы постарался навсегда запомнить каждый изгиб твоего лица, твою походку, все то, что связано с тобой. И если бы я только знал, что тот поцелуй будет последним, я бы никогда не остановился».       Чонгук опускает голову на каменную плиту, вглядываясь в холодный взгляд Чимина. На этой фотографии он выглядит невероятно роскошно: сдержанная улыбка, легкий, безмятежный взгляд и идеальные пропорции худого лица. Чон обожал выводить его образ в своей голове, словно карандашом на бумаге, а затем оставлять хрупким воспоминанием на собственном сердце.       «Моя любовь. Моя декалькомания. Если бы ты только знал, как сильно я хочу все вернуть назад… вот только там, где существует время, ничего уже не вернешь».       Чонгук делает глубокий вдох, пропитывая легкие свежим воздухом с привкусом увядших букетов на чужих могилах. Поднимаясь с колен, Чон ощущает, как грудь ломится от обуревающих его чувств, будто наглотался пасмурного неба и капли его непролитого дождя струятся вдоль капилляров, растворяясь в каплях крови.       Оборачиваясь, Чонгук видит позади еще тысячи таких же могил. Каждого из этих людей кто-то провожал и когда-нибудь его тело тоже будет погребено здесь, вот только он умрет в тихом одиночестве, а его бездыханное тело, будет небрежно выброшено в яму без имени, фотографии и даже креста, говорящего о том, что когда-то здесь был похоронен человек.       «Я потерял его из-за тебя, Мин Юнги. Потерял того, кому хотел подарить свою жизнь. Знаешь, когда-нибудь, в минуты покоя и счастья, ты вдруг почувствуешь вкус пепла во рту и в тот момент поймешь, что долг уплачен и казнь моих слов совершена».       — Чонгук, — Джин переводит взгляд на парня, спрашивая совсем тихо и неуверенно, с легким волнением и будто бы страхом. — Что ты… намерен делать?       И взор, что был отравлен холодом и мраком, Ким не забудет никогда. В нем было столько ненависти, столько ярости и гнева, что, казалось, его тело не выдержит и ребра с хрустом расколются, окутав грудь паутиной из трещин.       — Отомстить.