Стерильные чувства

      У смекалистого Ричи с подростковой эпохи все и всегда было под контролем, но в исключительной особенности — чужие мамаши. Он всегда был на шаг впереди в генерации тупорылых шуток в голове, что и вылилось на него и на его будущее в виде провальных стендапов. Штуки про говно, члены, мамашек. Да туалетный юмор всегда востребован — это самый беспроигрышный и универсальный способ рассмешить толпу.       Он получает за это пачки денег и ему, на первый взгляд, большего и не надо. Только в его душе давно погасли свечи, когда весь «клуб неудачников» разъехался кто куда, великодушно растеряв все связи навсегда. Ричарду под сорок, а он все вспоминает и морщится от этого, что слишком криво написал букву «Э» на той деревяшке на мосту.       Больше нет того — или почти нет — отмороженного подростка, способного на слишком многое под любым предлогом. Ему хотелось бы никогда не взрослеть и не знать взрослые проблемы. Но со временем нет смысла вести переговоры, тем более — дискуссии. Время всегда берет свое, вместе с этим постоянное игривое настроение Ричи. Арлекино в Ричи давно уже спился и пускает через нос белые дорожки.       Этажом ниже в этом прогнившем хостеле сидят ребята и обсуждают план действия по избавлению от терроризирующего клоуна, который таился в недрах Земли и ел, спал, ел и спал, спал и ел. Но вместе с рыхлой землей и его пещерой, он скрывался и в их душах, где-то очень далеко и глубоко, куда обычно хоронят нежелательные воспоминания. Но этого клоуна еще слишком рано хоронить, и Ричи не хочет быть на этом черном балу. Он не может принять себя и не сможет даже, будучи засыпанным грудой почвы с червями.       Комик не хочет участвовать в уничтожении клоуна именно здесь и сейчас. Не горит желанием сидеть с ними за одним столом, не хочет слушать постоянные заикания Билла и слышать вонючий дым дешевых сигарет Беверли, и как они между собой переглядываются. Тозиера тошнит от их «внешне не проявляющейся» любви и как они всеми силами пытаются так и дальше держать все за зубами. Бедный Бэн, конечно же. Но Ричи не провести. Не обвести вокруг пальца человека, который сам на протяжении не первого десятилетия душит любовь к другому. Душит и душит, а она живучая, как таракан.       Однажды он пообещал себе, что, если кого и наверняка сможет задушить, так это самого себя. Иначе не избавиться от острой бритвы и постоянного заполненного стакана дорогим виски. Он-то может себе позволить и дорогой табак, и дорогой алкоголь и, более-менее, но дорогую жизнь в амплуа известного юмориста. Хороший комик получается, если у этого комика есть не пропаханная проблема.       Живет так, чтобы нельзя было сдать на органы тело.       Поэтому, желая полностью погрузиться в амнезию о клоуне и в воспламенившимся кризисе среднего возраста, набрал на втором этаже себе ванную с душистыми маслами и пеной. Сама по себе ванная комната маленькая, но он протащил из личной комнаты во внутрь маленький стул и поставил на него пепельницу, пачку сигарет, очки и закинул чистый комплект одежды в раковину. Он может обманывать кого угодно и сколько угодно, но не в силе это сделать с собственной головой. Даже если он гордо скажет, что в ванную комнату он никого не ждет, то нагло солжет.       Он закрылся шторой для ванной, но не закрыл дверь в ванную. Чего-то особенного ждет, купаясь в адском кипятке с запахом полевых цветов с огромными горами пены, — Ричи не закрыл дверь только для Эдди. В детстве-то он ему многое позволял, а сейчас, все, как и прежде, ничего не изменилось. Двери для Каспбрака открыты всегда.       Ричард курит не самый дешевый кубинский табак в окружении ненавязчивого запаха масла и наслаждается покоем. Обычно, вне Дерри, он не мог найти достаточно времени для роскоши в виде расслабляющей ванны — то иди сюда, то учи это, то не забудь то. Конечно, мать вашу, выучит и не забудет. И получит за это зеленые купюры.       Между губ зажат сверток, в волосах мыльные пузыри и в голове тугая пустота. Не хочется ни шутить, ни говорить, ни думать. Хочется немножко пострадать и заняться краткосрочным самобичеванием, как маленькая девочка во время обильных месячных. Ох, отлично. Новый материал для стендапа придумал. Где там менеджер?       Ричи выглядит и ощущает себя, как гребаный тетрис, не способный собраться по кускам и разобрать по полочкам свои чувства к Эдди. Тозиеру под сорок, а он все еще тот нелепый мальчик, который не может собрать этот пазл воедино. Кризис среднего возраста не помогает.       Маленькую ванную комнату окутывает неназойливая дымка из-за сигареты и Ричи слишком страстно ее выкуривает. Но в следующую секунду выскакивает из воспалившегося астрала, когда слышит, что к ванной приближаются. Он закрыт за шторой и прогонит любого, кроме одного.       И дверь слишком бесцеремонно, слишком нахально, открывается. Визитера явно не волнует, что в комнате могут находиться люди. Ох, черт. Тозиера сейчас заснимут в момент отчаяния.       Он не шевелится за шторой и молчит от детского интереса и душевного безразличия, кто же это может быть? Эдди? Билл? Дверь была открытой, и если гость не поймет, что ванная занята и он начнет делать свои неотложные дела, то придется довольно резко оповестить. Ричи надеется, что от предупреждения гость не обосрет свои штаны раньше времени.       — Теперь ясно, почему по полу ползет дым.       Ричард не сразу понял, что гостья узнала пачку сигарет, черную оправу очков и прозрачную пепельницу. Он подумал, что тот склонился к выходке Беверли и ее противной привычке курить в туалете.       Смешная встреча сейчас случится и, упс, Ричи случайно взволновал воду, пока отводил взгляд от шторы, через которую видел мыльный черный силуэт.       Ох, а вот и Эдди с нахмуренными бровями: застал Тозиера врасплох в мыльных пузырях с сигаретой в губах, резко сдвинув штору в сторону, что загремели кольца для карниза. Ричард хотел напугать Эдди, а получилось отнюдь наоборот.       — Срань Господня, Ричи! — Каспбрак, все же, имел где-то в груди небольшой страх, что оставленные сигареты и очки не подразумевают собой ничего хорошего, и в легком испуге швыряет в мокрого комика его же чистую одежду из раковины. — Двери закрывать не научили и предупреждать, что занято?!       Ричард закатывает глаза и только сильнее хочет выкурить весь убивающий никотин за одну секунду, слушая такие милые возмущения. Конечно, за столько времени их разлуки он без своего волеизъявления забыл, каким же Эдди кажется смешным, когда пытается выглядеть серьезным и возмущенным. Не с его лицом стоит делать негодующие гримасы, изначально готовые на провал.       — Было интересно, как отреагируешь, — довольно честно ответил он и снял с лица рубашку, кидая ее обратно в раковину, смотря на застывшего в негодовании астматика. — Ты можешь спокойно поссать при мне. Я закрою глаза и уши.       У Эдди сейчас от разнородной паники и стыда начнется ложный приступ астмы или пойдет кровь носом, а ингалятор, он, по иронии судьбы, оставил в номере. В ванной царит приятнейший аромат полевых цветов, которые только сейчас услышал, перемешанный напряжением и табачным туманом. Ему надо отойти на пару шагов назад, чтобы открыть окно и дать место освежающему кислороду в этой какофонии ароматов.       Он смотрит на Тозиера сверху, краснея, как помидор, и оцепенел, не считая должной реакцией выбежать от нарушения личного пространства; он смотрит и понимает, что под горами пены комик полностью голый. Голый, так еще и не стесняется этого!       — Я не уверен, что прямо сейчас не нарушаю твое личное пространство, — всеми силами оправдывается Каспбрак, словно ищет любую спасательную шлюпку.       — У мужиков все одинаковое, Эдс, — сиплым голосом от очередной затяжки, цедит Ричи, и смотрит на Эдди снизу-вверх. — Тем более, ты ничего не увидишь лишнего. Если, конечно, тебя не смущает мое лицо и мне не придется его утопить.       Эдди берет в кулак все свое мужество и на одном дыхании поворачивается к окну, с таким напряжением, словно он не от Ричи отворачивается, а от клоуна. С трудом он контролирует дыхание и удерживает извилины, чтобы не спровоцировать приступ астмы. Правда, только один Бог знает, почему он не стал задыхаться после такого искреннего переживания за жизнь друга.       — Тебя не было на собрании, — чеканит Эдди, словно переступая через «не хочу», чтобы сказать хоть что-то в неловком молчании.       Он сам не разглядел, как его чувства и душа завизжали от восхищения очертаний Ричи: без очков, со свертком в губах и весь точечно в пене. Сейчас ему везде мерещится этот терроризирующий клоун, как призрак, а тут такой приятный подарок. Слава Богу, что рубашку в него кинул, а не в окно выбежал.       — Я заметил, — шутливо отвечает Тозиер. — Потому что мне там нечего делать. И без меня прекрасно справитесь.       — Почему ты так считаешь? — Каспбрак открыл нараспашку окно, закрывает крышку унитаза и садится на него, всматриваясь в небритое лицо, желая вести с ним диалог. — Мы учитываем любое мнение и любые идеи. У тебя голова в правильном направлении работает, я так думаю…       Ричард смеется и убирает тлеющую сигарету от губ, вдыхая перемешанный запах масла с кислородом. Очень сладко, так еще и Эдди сидит, напротив.       — Творчеством у нас занимается Билл, — с наигранной безразличностью отрезает он и полностью расслабляется в ванной, падая затылком на бортик ванной позади. — Он у нас человек-оркестр, а я всего лишь хочу насладиться приятной ванной и пойти спать.       Эдди не узнает друга, которого знает больше, чем помнит себя; за этот диалог Ричи ни разу не трахнул его широкоформатную мамулю, ни разу не припомнил о сочных бедрах его жены, или чего экзотичней. Ничего из этого разряда не было услышано, и это тревожный звоночек. С Ричи явно что-то не то, и Каспбрак пока не в силах понять, что именно происходит с его любимым мамолюбом.       — Ты выглядишь… странно, — отвечает Эдди, пытаясь проигнорировать провокации Ричи насчет Билла. — Я тебя таким не знаю.       — А что со мной не так? — Тозиер поворачивает голову ровно к Каспбраку и их взгляды встретились. — Просто я лежу в ванной полностью голый, и только слои пены прячут мое тело от тебя. А еще нам в затылок дышит маньяк-клоун.       Он даже не узнает его тон и тембр голоса, не говоря уже о тяжелом осуждающем взгляде. Взамен смятению и угрызениям совести приходит сострадание, и жажда помочь избавиться от тревожного груза. Такое ощущение, что над Ричи находится неразличимая грозная туча и льет на него нескончаемый ливень. С каких пор?       А еще Эдди очень хочет забыть, что испытывал по отношению к Ричи в детском возрасте. Хочет вновь это бросить в старом, выжатом Дерри. Потому что детская любовь не должна перерасти во взрослую, нет-нет-нет. Ни в коем случае.       Дерри не позволит, а Майра — сожрет с дерьмом.       Эдди готов в свои года уйти опять в этот чертов омут и умереть. Умереть безболезненно и не в антисанитарии, пожалуйста.       Ричард смотрит на Эдварда и наоборот. Их зрительный контакт и молчание красноречивее разговоров.       — Не хочешь присоединиться?       Этот вопрос важнее, чем вопрос, где могут находиться слова: «два мужика и одна ванная».       — Это негигиенично! — вскидывает руками Эдди, сидя на закрытом унитазе.       — Я чист, Эдди-спагетти, — саркастично отвечает Ричи. — Грибком не болею, заболеваний кожи нет. И нет, я не ссал в воду.       Каспбрак нервно сутулится и запускает руку в волосы. Одна сторона души кричит, что, мол, давай. Вторая — это табу! Грязь! Грех! День и так словно натянут, а тут еще и такое предложение, ломающая Эдди на две части. Черт!       — Вода… теплая? — для Ричи это звучало так, словно по его барабанным перепонкам медленно стекает любимый мед. Он и без очков ни черта не видит, так еще с такими словами грозится и слуха лишиться.       — Подойди и пощупай сам, — Тозиер сбрасывает пепел в пепельницу и по руке стекает пена. У Эдди сейчас встанет.       И Эдди прошибает ток по позвоночнику двухсотым разрядом, и он отшибленный от всех своих законов о стерильности и гигиены, встает с унитаза и делает медленные шаги к Ричи. Тот же выжидающе и исподлобья смотрит на него, гадая, что Эдди, в конце концов, сдастся и убежит в анафилактическом шоке.       Каспбрак закатывает рукав и, сделав математические расчеты высшей математики с векторами и математической логики, с наивысшей осторожностью спускает свою напряженную руку в воду, разрезая пену. Спускает около ног комика, не зря же проводил расчет!       Эдди молчит. Он сейчас в абсолютном замешательстве и в голову лезут самые пестрые мысли: порядочные и не очень. Им давно не по четырнадцать, чтобы подобной херней страдать. Но сейчас какой-то момент слабины, какого-то человеческого отступа с зажатой педалью газа.       Вода для астматика оптимальная. Эдди отстраняет руку и встряхивает в сторону, все еще с укоризной смотря в карие глаза, которые — Эдди точно это знает — видят его лицо единым мылом.       Ричард не думает отводить взгляд в сторону. Он хочет увидеть это представление, дразня свои мозги. Эдди же не будет купаться в одежде, верно?       — Отвернись или закрой глаза, — Эдди пока спокойно расстегивает свой ремень и сверлит Ричарда своим взглядом.       — Стесняешься?       — Да, стесняюсь. Поэтому отвернись.       Ричи начинает уже прокисать в кипятке, но он к нему привык за десять минут блаженства. А еще сильнее он начинает портиться и становиться кислым, когда Эдди требует закрыть глаза и не смотреть. Интересно, он тоже требует от Майры отвернуться, когда намеревается заняться с ней сексом? «Любимая, я твой муж, но отвернись, пожалуйста. Иначе у меня не встанет».       Может у него с женой и есть издержки, то в этой ванной он не хочет с ними встречаться. И Ричи не хочет терять такой пикантный шанс для них двоих, лишь поэтому уступает и закрывает глаза ладонью, но голова все еще смотрит в сторону Каспбрака. Эдди недоволен этим, поэтому делает из пальцев пару неприличных жестов, среди которых был фак, и полностью удостоверился, что Ричард ничего не видит и, может быть, не филонит. Хоть и на этом спасибо.       Тозиер из принципа не открывает глаза и не разводит пальцы незаметно в сторону, дабы подглядеть. Он не хочет портить момент, не хочет увидеть, по сути, то, чего не должен. Тощее тело Эдди он видел и на озере, а вот сакральное — нет. Пусть и дальше это будет главным искушением сегодняшнего вечера, которое мозолит его глаза и подначивает острое стремление, оставляя это за закрытыми дверями ванной комнаты.       Эдди сам не понимая этого отравляет Ричи на подсознательном уровне, убивает — на сознательном. Блять, отлично. Ричи случайно дернул пальцем, когда Каспбрак снимал кофту. Надо сдержать прибывающий стояк. Не здесь, блять!       И спустя лишь время, когда уже сигарета дошла до фильтра и обжигает губы Ричи, он начал чувствовать, как объем воды в ванной медленно пополняется и грозиться вылиться за края. Он слышит ухом, как Эдди тихо шипит от температуры, от скользкого дна из-за осадка масел, и что ему слегка мешают чужие и очень длинные ноги. Они точно закрыли дверь?       — Можешь открыть глаза, Рич, — Эдди опустился в ванную полностью и поджал ноги под себя, пытаясь не засорять голову мыслями возможными микробами.       — Я их и не закрывал, — игриво цедит Тозиер и отстраняет руку от лица, сбрасывая остатки сигареты в пепельницу. — Хотел убедиться, что ты влезешь в ванную со мной, если купаешься со своей женой.       Эдди церемонно закатывает глаза и трет переносицу. Вода все еще горячая для него, но вкусный аромат масел действуют на него должным, расслабляющим образом: он не возмущается, не кипятится и не сияет желанием ответить ехидно. Эдди хочет просто в полном молчании лежать в горячей воде вместе с Ричи и наслаждаться этими дарованными Богом минутами. Его дерет два состояния: страсть постоянно болтающего Ричи и его лакомое молчание.       И они смотрят на друг друга с таким неподвижным взглядом, будто не осознают, что они в поле зрения у каждого. Нижнюю часть лица Ричи закрывает небольшой холм из пены, но Эдди это никак не заботит и не надоедает: он смотрит на него и не торопясь, словно боясь напугать, спускает ноги по ванной к комику, слегка ими уходя в сторону.       — Ты закрыл дверь? — Ричи своим спокойным тоном вылавливает Эдди из гипноза, и тот взялся за голову от ужаса. Он не слышал щелчка, а шея каменная, чтобы развернуться и посмотреть.       — Я забыл! — бушует он. — Надо встать и закрыть, вдруг увидят! — Каспбрак берется за бортик ванной и намеревается встать прямо сейчас, будучи покрытой пеной и голым.       — Эдс, расслабься, — Ричи хватает друга за предплечье и рассеивает его беспокойство, и Эдди обратно садится на дно ванны. — Я крикну, что здесь. Тебя я не буду выдавать.       Каспбрак покосился то на Ричи, то на держащую его руку и под усладой расслабляется, вновь вытягивая ноги. Что-то в груди играет сомнительную симфонию, и Эдди тупит, что именно мелодии хотят ему донести и на что подтолкнуть. Они смотрят друг другу в глаза и это можно считать за полноценное немое кино. Самое красноречивое, звучное, громоподобное. Перед ними невидимая стена из камня, которую оба не в состоянии переступить. Пока что.       У Ричи штормом смывает отупелые мозги лишь от одного глупого понимания, что все это дошло до азартных крайностей: сейчас он с ним в одной ванной, их ноги в сторонах от друг друга, и их разделяет только вода и собственный рост. Они чувствуют бедра друг друга, обжигающий каждый нерв сантиметр кожи и усугубляющие все вокруг совокупности обстоятельств. У балабола сейчас пойдет кровь из носа то ли от экстаза и рассеивающегося удовольствия, или от кипятка, в виде волосатой ноги Каспбрака. Ох, главное не думать о об этом, — опять будет спровоцирован стояк. Только на этот раз сокращение бедер его выдаст с потрохами.       Он бы заплатил за это двойной ценою. И тело комика разрывается от ожидания чего-то опасного.       — Что вы придумали на вашем собрании? — довольно токсично интересуется Ричи, и понимает, что нихуя не видит Эдди без очков.       — Ничего толкового, чтобы я мог тебе донести и тебе бы это понравилось, — Эдди потирает глаз от пены и пропускает тонкие пальцы по волосам, на что не смог не обратить внимание Ричи.       — Я как должен это понимать? — Ричард забирает очки с деревянного столика, окунает их в воду и протирает стекло пальцами, что вызвало недоумение у Эдди и внутренний смешок. — Это хорошая или плохая новость?       — Это… средняя новость, — почесывает затылок он. — Никто ничего не решил, и все хотят домой.       — Как и я, в принципе, — Тозиер промыл очки от запотевания и проверил стекло пару раз на капли, и надел на переносицу, имея теперь четкое изображение Эдди. Тот еле заметно улыбнулся. — Но я дал клятву, как и ты. У нас нет выбора.       — Выбор есть всегда, Рич, — ерзает ногами он около чужих бедер.       — Выбор, в смысле, лезть ко мне в ванную или нет? — реагирует на загадочные телодвижения в бедрах.       — В смысле, трахать ли твою мамашу на заднем дворе или оставить довольствоваться садовым шлангом.       Ричи не смог удержаться от смеха по двум факторам: от Эдди это слышать ой как в новинку, и шутки про матерей всегда будут в тренде. Они оба засмеялись негромко, хихикая, как девочки, и вновь кинули взоры на друг друга. На промокших, в пене, с мокрыми ресницами и легким румянцем от кипятка. У Ричи приятно тянет в груди, какой-то теплый комок в диафрагме или в сердце, который ломает лестницу ребер, и этой приятной болью вытягивает у него честную улыбку. Он так счастлив впервые за несколько лет; впервые ровно с того момента, когда великодушно угробил свою симку и не успел сохранить ничьи номера, следом вовсе утопил телефон. Только чудом он вспомнил номера, и то сомневался в достоверности. Ума палата, в общем.       Эдди чувствует все эквивалентно Ричи, этого не осознавая. Они связаны какой-то абстрактной нитью, которая служит проводником тепла и горячей крови. Он тоже скучал по лучшему другу, по горестному мамолюбу, и его черным очкам. Эдди в миллиметре от него, он в опасной близости, где чтение по губам перерастает в горячий поцелуй.       На них ругается вселенная, земное притяжение и всевозможные Боги, что они все еще держатся за свои внутренние стержни и не переступают порог дозволенного. В Тозиере гуляет только что выкуренный табак, в Эдди — противоречия. Сердце говорит, что, действуй, жалкий хер, любящих баб плюс-сайз, но и голова кричит, что это — измена, это — запретный плод. Ричард — это самый изводящий все рецепторы и хотелки Эдди плод, разбивающий его на куски, как ломается лего; он готов сделать это именно в этой ванной, в таких сантиметрах от друг друга и не боясь, что их могут застукать, — и это все в пропитанной таблетками голове бедняжки Эдди, не оставляя ему и малейшего шанса на отступление.       Но Эдди не сильнее своих опасений — он трет нервно кольцо на безымянном пальце под водой, и не способен больше контролировать гончую в себе, отворачивается и прерывает их зрительный контакт. В ушах чувствуется сердцебиение не только свое, но и чужое. Аритмия. Астма. Ингалятор. Ингалятор! Быстрее!       — Тише-тише-тише.       Ричи увидел эту панику на лице Эдди и в одно резкое движение уже был перед ним. Тот словно получил неимоверно сильный удар от самой неожиданной панической атаки. Только вот мозг Эдди еще с пеленок запрограммирован именно таким образом, чтобы на любую острую ситуацию отвечать вовсе неадекватно, напрочь безумно, именуя это астмой. Ричард это слишком хорошо понимает и знает, поэтому говорит ему делать дыхательную гимнастику, тем самым ослабляя приступ. И припадок, к сожалению, не скоро, но сошел на прискорбное «нет».       — Вот, видишь? И без ингалятора выжил, — очки вновь покрываются испариной, а мыльная пена, с радужными пузырьками, спадает, и Эдди вновь задышал ровно всей грудью. — Каково это — выжить после приступа воображаемой астмы?       Фальшивая боль в горле отступила, в глазах снова появился фокус, и он замечает, как же близко находится Ричард от его лица. И у них двоих не возник самый каверзный вопрос: как они оба в ней помещаются и почему они не против этого?       — Прекрасно, как знаешь, что? — все еще учащенно дышит Эдди, и он, не имея контроля над своими тощими руками, поднимает их и бережно снимает очки Тозиера с переносицы.       — Как твоя жена?       — Бинго.       В них явно что-то изменилось, и понять они так не смогли. Ричи шел всегда по пятам одиночества, и не знает, совершает ли сейчас ошибку, после которой сам будет лечиться похуже Эдди? Он-то обычный подставной калека с астмой, которого, как назло, Тозиер не в компетенции забыть.       Только забыть получается про чувства к нему. Вне Дерри он его помнит, как «друг, чью мамку я ебал», а в нем, как того, с кем хочет постоянно проводить время, проскальзывать по ночам ему в окно и пить чай из одной кружки.       И они целуются. Ричи, чтобы удержаться на весу, выставил одну руку на бортик ванной и по пальцам лениво стекает тонкими ручьями пена, как и по его неряшливой щетине, за которую Каспбрак держится ладонями и не дает отстраниться от своих губ. Лицо Ричарда слегка колючее, жалящее, но вместе с этим от него невозможно оторваться.       Вместо вопроса про ванную, теперь, у них двоих, только один всплывающий мыльными титрами вопрос: почему так долго я был согласен на страдания? Почему не признался, будучи ребенком? Ошибка за ошибкой, и только сейчас на ошибках начинается выстраиваться печальный вердикт.       Они не позволяют себе большего в этих скрупулезных прелюдиях. Эдди не заметил, как снятые очки уже лежат где-то на дне ванны, и, что, скорее всего, получит за это пизды. Нет. Его не это совершенно сейчас волнует: губы Тозиера на вкус табака и слегка шершавые.       Они оба боятся не друг друга, а своего зверя внутри, которого, если не взять под контроль и не удержать на короткой узде — способен на слишком многое, что ребята, сидящие все еще на первом этаже, смогут услышать не очень характерные звуки для ванной комнаты.       Служащая опорой рука Ричарда сжимается и ногти впиваются в керамику всей страшной силой, но такая сила не распространяется на страсть в поцелуе, пока все еще сухом. Для Эдди вода больше не кипяток — ее вообще больше для него не существует, — комната отсутствует. Он потерялся в реальностях, всего лишь прикоснувшись к чужим губам. И считает, если пустить в ход язык, то это как птичку напугать, и момент упорхнет далеко и надолго, и, скорее всего, навсегда.       Но Ричард не может — не может! — больше терпеть такие медленные прелюдии и сам слегка приоткрывает рот в поцелуе, позволяя языку проскользнуть в чужой рот, спрашивая разрешения одним молчанием, — и ему отвечают слишком горячо. Его ждали и очень долго.       Их языки сплетаются в незамысловатом танце, таком нерасторопном и ненавязчивом, что начинает проявляться привязанность. Руки никто не осмеливается распускать ниже, по взрослым телам, которые каждые еще помнит в свои четырнадцать. Надо было решаться на действия, когда оба еще были с максимализмом, с бурлящими гормонами и воспаленным разумом о первом сексе.       Но Эдди бьет моча в голову, и он отстраняется и разрывает развратный поцелуй, что вода с пеной упала на холодный кафель.       — Извини. Я идиот… — на одном дыхании цедит Эдди, и он готов убить себя за внутренний конфликт. — Я круглый идиот! Это неправильно!       — Почему? — вскидывает бровями балабол. — Чучело ты. Я же не отверг тебя.       — Это называется изменой, — Каспбрак поднимает руку и показывает обручальное кольцо на пальце. Что он этим хотел доказать: что латентный натурал или что хочет ранить сердце юмориста? Явно же не второе, но получилось именно второе. Дерьмо! Блядство!       — А ты с ней счастлив? — Ричи ехидно улыбается, ведь знает правильный ответ, и никакая ложь не пройдет пограничный контроль. — Уедем из Дерри своими дорогами, и оба забудем об этом, понимаешь? Ты все забудешь, я все забуду. Это будет только здесь, в этой ванной. Наши головы не позволят оставить это.       Эдди молчал и слушал, молчал и слушал. Это явно не тот Ричард, который любил потрахивать его мамашу и пускать скабрезные шуточки — Ричи стал рассудительней и мрачнее, что ли.       Главная проблема Эдди в том, что он смотрел его выступления за завтраком, обедом и ужином и не вспоминал ни единого случая, чтобы он лично знал этого известного комика. Он за пределами Дерри не помнил, кого он предпочитает взамен собственной жене. Этот загадочный и почему-то так сильно впитавшейся в мозг Эдди снился ему, он смотрел его выступления на работе. Только по ночам он пропускал этого юмориста в свои сны и позволял делать с ним, все что только заблагорассудится.       Ричи помнил его лишь другом, Эдди же не помнил его никаким образом. Отсеките ему голову, и он все равно не вспомнит! Никаких единиц — только сплошные нули.       И Эдди, поломав все возможное в себе, плюет на всяческие невзгоды с рисками и рывком втягивает Ричи в мокрый поцелуй, но с таким мощным рвением, что Тозиер грубо упал на другой конец ванны и вода волнами выбежала за бортики, громко разбиваясь об пол. На языках лопается приятно сладкое драже, и Каспбрак почувствовал коленом чужие очки и лишь чудом достал их со дна и слепо положил их на столик. Только лишь благодаря своим габаритам позвоночник Ричарда не поломался от такого давления со стороны астматика.       Эдди выжигает мозги Ричи до страшного пепла со смогом, и он не в силах иметь над этим контроль: их языки больше не хотят чувствовать себя ущемленными и пустились во все тяжкие, руки блуждают, как банши по телу, изучая каждый сучий сантиметр. Тозиер хочет прострелить себе голову, да чтобы пуля прошла насквозь от одного понимания, что это все будет забыто, — все это будет скинуто в погребную яму, которую, вскоре, позабудут навещать. Блять, как же больно. Но, кто знает, может быть эта боль станет для них хорошим примером.       Эдди находится сверху, но не садится на Ричарда, потому что знает, что тогда точно снесет крышу.       — Я не смогу с проникновением… — Эдди расставил дрожащие руки поверх головы Ричи, и с его лица томно капает вода с пеной.       — Я и не собирался… — Тозиер припадает к его шее, очерчивая языком по влажной коже символы.       — Ты знаешь все нюансы мужского секса?       — Знаю. Тебя это удивляет?       — Искушает.       Руки не находят себе места ни у одного, ни у второго. Но чувствуют они себя уверенно лишь на теле на противоположной стороне: на таком мокром, горячем, желанном. Пальцы Ричи сами просятся, и они легко касаются боков Эдди, а сам губами оставлял жадные метки. Его кожа опьяняющая, гладкая, которую так и хочется изуродовать яркими засосами и показать Биллу и Беверли, каково это — реально взять здесь и сейчас. Правда, спустя годы мучений, но здесь и сейчас.       Эдди стонет от переполненности чувств. От поцелуев и алчного рта у него давно встал, но разрядки не хочется. Потому что все закончится на оргазме, а этот десерт хочется растянуть на сахарные минуты. Вилли Вонка нервно отдыхает в стороне.       Боже, Ричи, не молчи! Никогда не замолкай! Верни ему те чувства детства, когда можно дрочить в подушку и сгорать от стыда!       Ричард превращает шею Эдди в один страшный кровоподтек. Но отстраняется под безбожные стоны, моментально вылизывая их с уст Эдди. Такая страсть и такой пожар убивает все живое и всю упорность. Больше нет настроения молчать и стоять на месте.       Поэтому, Эдди аккуратно спускается телом назад, ближе к бедрам, не находя должной храбрости для дальнейшего:       — Я… могу?       — Еще один такой вопрос, и я на полном серьезе выебу твою жену. Будешь воспитывать моих детей.       Не смешно, но Каспбрак, все же, спускает одну руку под воду и осторожно касается члена, который уже болит от прилива крови. Конечно, блять, можешь! У Ричи сейчас извилины через уши протекут от возбуждения и больного желания, а он еще, любитель контролирующих баб, спрашивает! Наверное, он сейчас стыдится, что не спросил у Майры, можно ли переспать с лучшим другом детства?       И Тозиер застонал в поцелуй самым затянувшимся стоном, который мог из себя выдать в свои сорок лет. Ему настолько чужды и неизвестны все эти гомосвязи и мужские руки на своем члене, что это, на его страх, ему слишком нравится. Рука Эдди отлично подходит для начала кризиса своей ориентации.       Каспбрак аккуратно — скорее всего, неуверенно — берет чужое естество и ведет вверх, мысленно поражаясь от длины. Он осторожно приступает набирать темп, но вскоре сам застонал на весь санузел, когда Тозиер прикоснулся и к его органу.       Он смотрел в светлое будущее, но тут прошлое хуйнуло по спине.       Ричи изучал рот Эдди как в самый последний раз. Хотя, почему как? Это действительно их первый и последний раз, о котором навсегда забудут. Каждый из них не будет помнить прикосновения другого, не будут помнить этот полный отчаяния и любви поцелуй, ласковые прикосновения и взаимную дрочку. Боже, они начали и остановятся только на этом… у Эдди глаза на мокром месте.       И они гуляют по чужим сантиметрам, желая доставить на таких минимальных условиях максимальное удовольствие: языком под язык, языком об язык, языком по белоснежным зубам и гладким деснам. Блять, Ричи так обожает Эдди, что не согласен идти и умирать от рук клоуна. Он не переживет, если Каспбрака не станет. Его сердце кровью обливается и перестает стучать от одной мысли. Но будет ли она иметь вес, выезжая из Дерри? Он не будет рыдать по нему по ту сторону баррикад.       Он не будет помнить, как закрывал глаза и отдавался под острые лезвия Эдди.       — Я не хочу тебя забывать, Ричи… — Эдди прерывает мокрый поцелуй и припадает к его влажной шеи, чувствуя на кончике языка горький вкус пены.       Горький вкус пены и безнадежности.       Их корабль идет ко дну.       — Этого не избежать, — с убитым видом отвечает комик. — Думаешь, я хочу?       — Никто не хочет.       Ванная наполняется не только мыльной водой и паром, но еще и стонами, скулежом, похабными звуками и словами горьких обещаний. Это самая безнадежная любовь, в которую можно не верить. Эта любовь, у которой с самого зарождения плохой конец.       Они не могут отлипнуть от друг друга, и не собираются ни под каким предлогом. Они не согласны больше терять время и годы, яростно хватая за горло эту обреченную любовь, убивающая нервные клетки и слабую возможность дышать.       Эдди еле держится одной рукой, но вскоре выпрямляет спину и сидит на бедрах Ричарда, у которого уже протекает крыша и сводит зубы в адской судороге от отсутствия поцелуя. Перед ним предстал Эдди во всей своей сокрушительной красоте: мокрый до нитки, волосы падают на лоб, губы алые и с царапинами от клыков Ричарда из-за его старательности выпить из него всю душу. Такого в порно еще не видели, — потому что в порно, снятым на дорогую камеру, нет чувств. Бездуховное порно и в Африке бездуховное порно.       Эдди вытесняет чужую руку и уже берет два члена в свои ладони, от чего у Тозиера шарики за ролики, и он закрыл нижнюю часть лица ладонью, пытаясь заглушить свои стоны с багряными щеками. У Эдди проблемы с легкими и головой, у Ричарда — с сердцем.       — Это пиздец… — в наслаждении наркомана хрипит Тозиер, закрывая рот ладонью и закусывая до хрящиков палец.       — Не замолкай, пожалуйста… — у Эдди закатываются глаза от прикосновения кожи к коже. Он кончил уже сотни раз только у себя в голове.       — Нравятся болтливые? — дразнит Ричи. И стонет, как не в себя.       И от резкого импульса в паху, Эдди снова не справляется с равновесием и одной рукой еле успел задержаться на весу, чтобы не упасть на милое и не выбритое лицо Ричи.       — Мне нравишься болтливый ты.       Эдди не останавливается и чувствует скорый оргазм, подкрадывающийся, как змей. Он знает, что, если партнер близок к кульминации, то сбавлять обороты не стоит, — кайф будет не тот, да и не столь долгий.       Он водит по всей своей длине и чужой, обводя тонкими и сморщенными от воды пальцами по выпуклым венам. И благодаря морщинкам на пальцах, хват становится более уверенный и надежный. Каспбрак не может собрать мысли в кучу и не хочет восстанавливать свое сбивчивое дыхание, которое он не считает за приступ. Само явление Ричи он считает за приход панической атаки, которую он каждый раз не признает.       И Ричард готов закусить толстый шмат кожи или жирную палку, чтобы перестать скулить и стонать, как щеночек. Потому что палец или кулак кусать становится невыносимо больно, и он знает наверняка, что останется отчетливый след на руке от собственных зубов. Можно добавить это в материалы выступления: мне дрочили и я прокусил себе руку. Но все равно звучит не смешно.       Эдди припадает к шее Тозиера и находит силы кусать его и целовать, оставляя самые безжалостные метки, от которых при виде будет стыть кровь в жилах. Он хочет оставить напоминание, чей он. А чей он, если не его? В груди снова образовался уродливый комок.       Эдди и Ричи накрывает мощнейшей волной оргазм, такой сладкий, такой приторный, что первый прокусил второму кожу на шее, а у второго окружающий мир все сильнее превратился в непонятное марево. По телу распыляется красочный фейерверк, ноги становятся ватные, в голове полная пустота. Ричи страдает сильнее всех. Итак без очков.       Эдди рвано дышит в шею и только кончиком носа ее касается, смотря на того через полуопущенные ресницы. Ричард разворачивается к нему сильнее лицом, все еще отходя от оргазма.       — Я любил тебя. Я всегда тебя любил, Эдс… — голос подводит, и он хрипит, но желание прекратить врать себе побеждает в этой войне. Давит авторитетом.       — Я тебя тоже, Рич… всегда боялся признаться, всегда я боялся сказать первым! — Эдди промывает руку в воде и обнимает Ричарда, обвивая его шею. — Молчание нас и сгубило.       Если бы на Тозиере сейчас были очки, и, желательно, солнцезащитные, то позволил бы себе разрыдаться. Но даже сейчас ему что-то не дает пустить слезу, что и очень-очень зря. Его сосуд переполнялся пассивно и незаметно столько чертовых лет, и только сейчас опустел. Опустел, чтобы снова заполниться.       Они могли бы сидеть в таком положении неделями, но в дверь кто-то постучал. Ох, Билл… Какая ирония!       — Тут з-занято? — первый, кто додумался спросить.       Они обнимались и резко замолкли, не двигаясь. Эдди покосился на Ричи, как бы взглядом говоря, что стоит ответить хоть что-то и прогнать.       Но голова сейчас не работает ни у кого, и они, как две тупицы, выкрикнули в один голос:       — Занято!       — Занято и отойди от ебучей двери!       Билл, судя по томному молчанию, знатно прихуел от всплывающих догадок, что они оба там делают, и ушел как можно дальше от ванны, никак не отвечая.       — Ты тупица! — кричит Тозиер.       — Реагируй быстрее, значит! На старости лет не только чувство юмора потерял, но еще и реакцию? Стареешь, а не становишься лучше!       — Женушку твою ебал, понял?       У Ричи очень отвратительный вкус, если он это говорит на полном серьезе; Эдди хватает горсть оставшейся пены на поверхности воды и начинает обмывать лицо Тозиера.       — Зубы почистишь трижды. У тебя слишком грязный рот.