Немного любви

День выдался по-летнему ясным и солнечным. Птицы, очумев от тепла, громко щебетали на ветках, покрытых свежей нежной зеленью. Мишаня Вересов полной грудью вдохнул весенний аромат и, спустившись со ступенек училища, направился в сторону автобусной остановки. Для него день был не только погожим, но и очень удачным. Профессор Карпенко оценил его первую самостоятельную работу. Он долго ходил вокруг мольберта, на котором был закреплен лист с эскизом, рассматривая рисунок со всех ракурсов. Наконец, он остановился и, похлопав Мишаню по плечу, сказал: – Очень выразительный портрет. Как вы его назвали? – Спящий солдат, – сказал Мишаня, кисточкой смахивая с бумаги ошметки от ластика. – Очень интересное лицо. И с такой любовью написано… Это ваш друг? – профессор добавил несколько штрихов на рисунке, подчеркивая пухлые губы. – Армейский… – кивнул Мишаня, закрывая альбом для эскизов. Он рисовал по памяти. Его память оказалось очень странной штукой. Ровно год назад, той холодной и неуютной весной, Вересов и не подозревал, что запомнит все происходящее до мельчайших подробностей. Мишаня забежал в магазин и, купив хлеба и молока, ненадолго остановился перед полкой с алкоголем. – Тетьмаш! – крикнул он с порога, скидывая с ног ботинки. – Я дома! Шлепая старыми тапочками по истертому, но чистому линолеуму, он прошел в кухню, где у плиты колдовала низенькая полная женщина в пестром домашнем халате. – Ты таки купил молока? А то я на ужин блины затеяла! – сказала она, вытирая со лба капельки пота. – Купил, – кивнул Вересов, усаживаясь за стол и хватая с тарелки холодную котлету. – Руки помой и переоденься! – тетя Маша шлепнула полотенцем по Мишаниной руке и стала разбирать продукты из сумки. – А водку зачем купил, шлимазл?! – нахмурилась женщина. – Сегодня годовщина, – нахмурился Мишаня, – я хотел помянуть друзей. – Майн либхен… – вздохнула тетя Маша, – это так страшно, когда умирают молодые. Переодеться и помыть руки все же пришлось. Мишаня на цыпочках зашел в спальню и, открыв дверцу шкафа, начал искать там чистую рубашку. – Ты чего сегодня так долго? – одеяло, лежащее на постели, откинулось, и на подушке зашевелилась копна черных курчавых волос. – А ты опять книжки читал полночи? – засмеялся Мишаня, присаживаясь на край кровати и вороша рукой черную гриву волос. – Тебе нужно постричься. Или ты пейсы себе отращиваешь? Мишка схватился рукой за перекладину на стене и, подтянувшись, уселся на кровати. – Что ты имеешь против пейсов, гой? – он опасливо посмотрел на закрытую дверь и, притянув Мишаню за шею, поцеловал в губы. – Смотри, что я умею, – он полностью откинул одеяло и стал напряженно гипнотизировать свои щиколотки. Через минуту большой палец левой ноги чуть дрогнул и Мишка победно воскликнул. – Ну! Ты это видел? Вересов молча улыбался, глядя на тонкие пальцы на ногах. Его память снова выбросила на поверхность воспоминание, о котором Вересов даже не подозревал. Он вспомнил напряженное лицо старого доктора, озаренного лучами восходящего солнца и его слова: – Погодите! Он живой! Есть пульс! Поднимайте балку осторожно! Не понимаю… его же должно было разрубить пополам… – Конец балки упал на лежащий сейф, – ответил ему Фетисов и прикрикнул на солдат, – осторожно поднимаем! Не дай бог сдвинете! Мишаня помнил, как бежал за носилками, зачем-то пытаясь надеть на Мишкину голову шапку. Помнил сильные руки санитаров, пытающихся удержать его, рвущегося вслед уезжающей карете скорой помощи. Потом укол и долгая тягучая темнота. Очнулся Вересов в областной больнице. Оказалось, что он тоже пострадал от обвала. На его левую ногу упал кусок покореженного злосчастной балкой холодильника, обрубив мизинец, а обрезок арматуры пробил щеку и разорвал ухо. – Как Шлиман? – спросил Вересов у седовласого врача, который осматривал его раны. – Удивительный молодой человек ваш товарищ, – улыбнулся профессор. – Нам пришлось удалить несколько ребер. Они ему пробили легкое. Желудок был порван. Множественные внутренние кровотечения. Тазовые кости еле собрали. Позвоночник пострадал. Но… какая у него тяга к жизни! Как он выжил? Непонятно. Немного оклемавшись после ранения, Мишаня перебрался в коридор перед реанимацией. Там он проводил целые дни и только на ночь медсестры насильно отправляли его обратно в палату. Он мучал постоянными вопросами старенького врача. Он хватал за рукава медсестер, выходящих из реанимации все с тем же вопросом о состоянии здоровья Мишки. Через три дня в город приехала мама Мишки – тетя Маша. Она окружила Мишаню заботой и любовью, помогая пережить тяжелое время. Мишку перевели в общую палату только через несколько недель. К тому времени тетя Маша с Вересовым обитали в предоставленной им комнате больничного общежития. В той же больнице оказался и капитан Буряк. Он был ранен, отражая нападение на склад банды рецидивистов, сбежавших с зоны. Капитан и рассказал Мишане о смерти Женьки и Реваза. – Пошли ужинать, жиденок, – Вересов подставил Мишке плечо и подвинул ему инвалидное кресло. – Кстати… – сказал Мишка, морщась после выпитой рюмки водки, – ты билеты купил? – Завтра схожу, – ответил Мишаня, засовывая ему в рот кружочек соленого огурца. – Не забудь, – Мишка поймал недовольный взгляд матери и демонстративно сунул в рот кусок котлеты, – а то родители Реваза нас ждут в июне. И еще вот… – Мишка потянулся к полке и взял с нее длинный конверт. – Буряк письмо прислал. Пишет, что тоже к ним собирается. А потом к родителям Женьки. – А что это за ангелок на фотографии? – улыбнулась тетя Маша, протягивая руку к письму. – Это капитанская дочка, – ответил Мишаня, пробегая глазами по неровным строчкам. – Женечкой зовут. Буряк часто писал ребятам. Он ушел в отставку после полученного ранения, и теперь жил на своей даче, недалеко от Харькова, воспитывая сына и маленькую дочь. Алена, напротив, вышла на работу и теперь оказалась главой семьи. Несколько писем ребята получили и от Артура. Тот сообщал, что получил долгожданное звание «деда», и теперь с нетерпением ждал дембеля, чтобы жениться и поступить в военную академию. С дочерью бывшего директора завода Ниночкой у него случилась настоящая любовь. Он писал друзьям, что нагулялся в своей жизни и действительно хочет завести семью. Сам Мишаня, после того, как Мишку выписали из больницы, перебрался в Бердичев, в небольшую двухкомнатную квартиру в центре города. Там же, в городе, он поступил в школу искусств, основанную пару лет назад. Профессор школы, Тарас Владимирович, очень удивился новому студенту. – Ты мог бы учиться в Москве. Почему Бердичев? – спрашивал он Вересова. – Это судьба, – улыбался ему Мишаня, – и тут вы будете оценивать мои успехи, а не имя. Вечер выдался прохладным и тихим. Мишаня стоял на небольшом балкончике в накинутом на плечи байковом халате тети Маши. – Ты спать идешь? – Мишка со второй попытки протиснулся на коляске в дверь балкона и «припарковался» возле Мишани. – Ты чего выполз голый? – нахмурился Вересов, накидывая на Мишку теплый халат. – Я тут стихотворение сочинил, – ответил тот, зябко поводя плечами. – Не будешь смеяться? – Дерзай, Пушкин! – подмигнул ему Мишаня, туша окурок в майонезной банке. Мишка откашлялся, поправил на плечах халат и, глядя на заходящее солнце, прочитал: – Мне много от жизни не надо. Ходить по земле босиком. Смотреть на улыбку мамы. Снежинки ловить языком. Вдыхать ароматы лета, Ночами книжки листать. И чувствуя силу ветра, Всем телом его принимать. Я счастье хочу пить глотками, И видеть тебя каждый час Хочу, осыпая мечтами, Немного любви для нас…