Веди меня

В поезде пахнет растворимым кофе, слабо — зеленым чаем с малиной, а еще так жарко, что футболка Мисти быстро покрывается влажными пятнами. Корделия мешает несуществующий сахар в кружке. — Держи, — она сидит на нижней полке в объятиях Мисти и протягивает ей кружку. — Ты чудесно завариваешь Липтон, — делая глоток, девушка замечает смущение Корделии: она отводит взгляд, не заживший, с еле заметным голубовато-серым зрачком, от внимания пассажиров в соседнем плацкарте. Нетактичные, не слишком скрывающие этого, они перешептываются, поглядывая на нее, и это вгоняет Корделию в стыд [за себя]. Мисти хмурится: — Я тащусь с твоих очков. В них ты кажешься очень умной, а ум — это дико сексуально. — Будто без них я не умная, — Корделия посмеивается с милой девочки, которая всегда знает, что сказать. — Конечно, умная. Просто так это прямо с первого взгляда понятно. — Тебе же никакие очки не помогут, — поцелуй остается на кончике носа Мисти. — Здесь, — Корделия касается девичьего лба, — все равно ничего не прибавится. — Надеюсь, ты отвела душу своей шуткой и теперь полностью довольна, — Мисти кладет подбородок на женское плечо. — К тому же я не очень переживаю, что не блещу знаниями. Дуракам жить веселее. — Говорят, дураки — лучшие в сексе. Они не забивают голову мыслями и со всего ловят кайф. Мисти поглядывает в окно, где проносятся окраины Нового Орлеана: — Невозможно спорить с умными людьми, ты права, признаю. Очки съезжают на нос [Корделия обещает себе сменить оправу первым же делом после переезда], поезд приятно покачивает их с Мисти, вечереет. В ногах валяются открытые пачки печенья, конфеты, спутанные наушники, которые Корделия то и дело норовит случайно скинуть. Из Нового Орлеана она уезжает налегке: отдает Миртл ключи от квартиры, увольняется и берет немного вещей: тащить из старой жизни особо ничего не хочется — хочется обжиться по-новому с Мисти, пусть она и горит желанием снять студию и оборудовать балкон под мастерскую. Здоровье постепенно крепнет: Корделии обещают, что вскоре она сможет носить линзы, зрение восстанавливается неторопливо, но с очками мир обретает четкость. Без них — по-прежнему спускается по лестнице с помощью Мисти, но учится справляться сама. — О чем задумалась? — девушка закидывает крекеры в рот, спрашивая с набитыми щеками. — О том, сколько разом печенек ты можешь съесть. — Я могу прекратить твои думы, — Мисти забирает в ладонь как можно больше крекеров-зверюшек. — Остановись, — со смехом отбирает их Корделия. — Ты на спор голову свернешь. — Свернуть голову и съесть годовой запас крекеров — вещи разные. — Мисти, в твоем случае — одно от другого недалеко уйдет, я тебя знаю. В ответ собеседница кивает головой: спорить бессмысленно, Корделия права: удача и на ее стороне — сложно представить. И вправду, от сорока семи крекеров во рту до свернутой головы — один шаг в случае Мисти. — Милая, я спросить еще хотела, что с твоей ногой? — Корделия указывает на хаотичные линии ручкой на бедре. — Помнишь, я на вокзале рисовала пассажиров, пока мы ждали посадку? Зачесалась нога. Внимательность — мое все, забыла перевернуть ручку, почесала ей ногу, вот и картина «Рождение идиота». Стирать было некогда. — Я ведь говорю: никакие очки не помогут, — Корделия корчит гримасу, заботливо стирая разводы на бедре. — Зато, если я захочу попасть в параллельный мир, надену твои. В них такое увеличение, что у меня перед глазами все едет, как от наркоты. — Надеюсь, твое сравнение опирается на предположения, а не личный опыт. — Ди, мой максимум — надышаться краской и после этого найти в истории поиска, что я хотела купить в три часа ночи надувной матрас в виде сэндвича, все остальные — мимо. — Мисти, клянусь: я подарю тебе этот матрас на день рождения. — Бери выше. Я нашла это в истории поиска и знаешь, что? Я заказала его, потому что он в любом случае был шикарен. Еще и по скидке. — Скажи мне, что ты взяла его с собой, — серьезно смотрит Корделия через громоздкие очки. Мисти, наверное, единственный человек, который может читать во взгляде Корделия все безошибочно. — Нам сдали квартиру без кровати, Ди. Первое время мы будем спать на нем. Корделия комично хмурится: — Не первое время. Я согласна на всегда. — Я женюсь на тебе однажды, обещаю. — Я разве сказала, что выйду за тебя? — Не помню, чтобы ты говорила, что не сделаешь этого. Значит, одинаково возможно и то, и другое, — Мисти запивает крекеры чаем и поднимает насмешливо брови. Корделия закатывает шутливо глаза, ощущая четко-четко, что Мисти возвращает ее в детство, тянет туда, где любят потому что, просто так и согревают словами. С Хэнком она чувствовала себя взрослой, самодостаточной женщиной, с Мисти же — вернувшейся в беззаботную юность, где не обязательно притворяться и строить из себя кого-то другого. При этом секс с Мисти дает ей ощутить себя желанной, любимой женщиной — самой, что ни на есть. В первый раз, несмотря на страсть, Корделия смущалась: старалась не встречаться взглядами с Мисти, словно вид ожогов мог ее оттолкнуть, испугать, пропало бы всякое желание быть близкой к ней в этот момент, но партнерша поняла это сразу: и целовала, целовала, целовала Корделию с особой нежностью, смотрела в глаза, скидывая футболку, юбку, завязывая волосы в хвост. Секс с Мисти всегда комфортный: можно сказать, что нравится, а что чего лучше не делать, попросить о новом, не боясь осуждения, и не стесняться ни тела, ни эмоций, ни желаний. Мисти знает предпочтения Корделии, и, что главное, ей важно, чтобы процесс приносил удовольствие обеим. А потому секс с Мисти — совсем не то же самое, что с Хэнком. Равно как и отношения. И — думается Корделии — если однажды их свяжет брак, то он точно не закончится так плачевно. За окнами проносится окраина Нового Орлеана, мелкие городки, похожие на большие придорожные кафе, и, когда поезд въезжает в город назначения, Мисти невольно улыбается. Годы с карандашом в руках того стоили, десятки изрисованных альбомов себя оправдали. На перроне стоит невыносимая духота, Мисти щурится от солнца, шагая с чемоданами по одну сторону, а с другой — под руку с Корделией. — Городок, конечно, не такой красивый, как Орлеан, зато перспективный. Корделия с незнакомой наивностью смотрит на Мисти и кивает: — Мне нравится. В студии, о съеме которой договаривалась Мисти, и вправду, не нашлось кровати, зато две раковины в ванной — получите, распишитесь. — Идеально же. Ты любишь краситься, тебе раковина с большим зеркалом, — Мисти демонстрирует плюсы своего ужасного выбора. — А мне — эта. Зато не будет проблем, что твоя раковина вечно в красках. — Милая, а почему на шторке нарисованы щенки и написано «С новым две тысячи шестым годом?» — Потому что две тысячи шестой был годом собаки, вероятно. — Нет, я не об этом. Впрочем, неважно. Хотя… черт, где они вообще достали такую шторку? — Ди, — Мисти скидывает портфель и приобнимает партнершу рукой, — это студия за сто пятьдесят долларов в месяц, и то, что в ванной вообще есть шторка, удивительно. — Значит, будем принимать душ в окружении нарисованных лабрадоров… — в безвыходности выдыхает Корделия. — Ага. И спать на матрасе в виде сэндвича. — И угораздило же меня влюбиться именно в тебя. — Согласна. Везет так не каждому, — самодовольно вздергивает голову Мисти. — Слушай, я по дороге сюда видела трактир. Может, поужинаем там? — Пойдем, — Корделия еще раз оглядывает ванну и податливо следует за Мисти. Постепенно они осваиваются, разве что шторку Корделия все же меняет, а раковины оказываются действительно удобными. От новой работы Мисти в восторге: временами допоздна задерживается, увлеченная проектами, заводит друзей среди коллег и вечерами рассказывает, какое удовольствия она ловит со всего этого, пока сонная Корделия разогревает во второй раз ужин. В свободное время Мисти тренирует навык: просит Корделию позировать для простых зарисовок, а временами уговаривает ее на сложные работы. — Чувствую себя как героиня «Титаника», — у Корделии затекает шея и спина, но она не двигается. Знает, что это сбивает рисунок. Обнаженная, понимающая, что вдохновляет Мисти, она лежит на диване второй час и ждет, когда карандаш в руках девушки остановится. — Я оттуда и стащила идею. Красиво ведь. Только мне не хотелось рисовать какую-то левую рыжую. — И поэтому выбор пал на меня? — Я могла бы попросить и кого-то другого, но, — Мисти штрихует тени, — других мне рисовать не хочется. Корделия смотрит на нее своим кареглазым взглядом: — А ты умеешь делать случайные комплименты. — И в неслучайных я тоже хороша. — Сомнительно, но вполне допустимо временами. Подобранные линзы придают глазам Корделии цвет, и новый вид ее накрывает Мисти волной вдохновения. Она рисует портреты, зарисовки — все, что в определенную минуту требует рука. И Корделия почти всегда соглашается: ей приятно быть тем, кто воодушевляет эту яркую, необычную девушку. [Ведь ей казалось так долго, что образ ее уже никем не будет любим.] Они покупают новую кровать со временем и перевозят из Нового Орлеана остатки вещей. В почтовом ящике старой квартиры Корделия находит пару писем от Хэнка — извинения, и в них есть искренность. Она не держит обиды: на нее не хочется тратить эмоций. Ответ Корделия не пишет: на это же не хочется тратить время. Мисти с новыми друзьями отдыхает пятничными вечерами и получает повышение вскоре, смывает акриловые краски в раковину и не может потом отмыть, а Корделия так же ждет ее вечерами и слушает каждый рассказ, что взбредет в голову. [О работе, о потерянном в автобусе альбоме, который, к счастью, нашелся, о коллегах — о чем угодно, лишь бы видеть, как она воодушевлена при этом.] А Мисти так и рисует крокодильчиков на салфетках в кафе, переделывает балкон под мастерскую и держит свои обещания.