Веди меня

Ночь перед новой операцией, после которой Корделии обещают выписать очки и показать мир вновь, они с Мисти проводят в больнице, где атмосфере суждено давать надежду. Корделия перебирает ее кудряшки, когда Мисти задает вопрос: — Ты до этого влюблялась в девушек? — Нет, — признается она. — Но была объектом такой любви. — Правда? — Мисти удивленно поднимает брови. — Расскажешь? — Одна старшеклассница из академии однажды призналась мне в этом. Я вела у нее семестр, и так случилось. — Вау, — Мисти дивится смелостью той девчонки, — и как ты отреагировала? — Извинилась, что не могу ответить ей. — Она тебе не нравилась? Я имею в виду, знаешь, все упиралось только в то, что ты была ее учителем, или нет? Корделия пару секунд молчит, подбирая слова. Ей не хочется ненароком задеть Мисти, но она не ведает, что та чувствует совсем иначе, нежели сама Корделия. — Я на тот момент была замужем. И о других отношения не думала. — Верность — сильная черта. Она не всем свойственна. Корделия ожидала, что упоминание Хэнка огорчит Мисти, но она во всем ищет хорошее [и находит, даже в самой Корделии умудряется разглядеть его]. — Только порой она неоправданна. Вроде того, что ты верен человеку, а он того не заслуживает. — И такое случается, к сожалению. Все приходит с опытом. Значит, — в лице Мисти появляется неожиданно довольство, оно выражается в улыбке и хитром взгляде, который Корделия едва ли разглядит, — я первая девушка, которая тебе нравится? — Первая. Только я не рассматриваю тебя как девушку. Просто человек, в которого я влюблена. Безо всяких ярлыков и прочего. — И… — Мисти ищет правильное слово. — Тебя это не пугает? Я понимаю, делить, не делить, но это все-таки иное. — Поначалу — жутко. Не потому что ты девушка. Точнее, не столько это, как то, что это не окажется взаимным. Мало кому захочется брать на себя такую ответственность: быть не только партнером, но и постоянным помощником. Я ведь думала, что навряд ли вообще смогу видеть снова. — То есть ты боялась, что я не захочу быть с тобой из-за этого? — Мисти на этих словах ближе прижимает Корделию, будто бы извиняясь за столь прямые вопросы. — Твой выбор гораздо больше. Ты молода, талантлива, красива. Есть варианты получше, чем я, мне казалось. — Ты веришь, что мысли материальны? Корделия ухмыляется: — Опять твоя философия, милая? — Просто обычно, если мы чего-то очень боимся или о чем-то постоянно думаем, оно случается. Это как с психосоматикой у тех, кто излишне беспокоится за свое здоровье, — Мисти касается губами женской щеки, брови. — Тебе не о чем беспокоиться. [Влюбленный художник — бесповоротный упрямец. Видит то, что никто не видит, и трепетно любит это.] — А тебе до этого нравились девушки? — Я никого не любила прежде. Ты — первая, — признается Мисти. Она не желает показать себя той, кем не является. — Правда? Мне казалось, вы… довольно влюбчивые. — Художники, имеешь в виду? — Мисти насмешливо вскидывает брови. — Возможно. Мы часто влюбляемся, я не спорю, но это другое. Влюбленность в образ, в источник вдохновения — в общем, в то, что заставляет тебя брать кисть в руки и рисовать ночами, но это не романтическая любовь. — Неужели ни с кем раньше не было такого? — Я росла задохликом, который рисовал на переменах аниме и носил тысячи значков на портфеле. Думаешь, со мной кто-то общался? — отшучивается Мисти. — В моем обществе не было никого, в кого можно было бы влюбиться. — Ты упустила самую бесшабашную подростковую любовь, — рука Корделии поглаживает талию девушки. — Мне не обязательно быть подростком, чтобы бесшабашно влюбиться, — она в полусне еще что-то рассказывает, о чем не вспомнит утром, и проваливается в сон. Корделии же сны больше не снятся, и в период вечной темноты из-за было еще одним поводом выплакаться. [Наедине с собой, перед Мисти, посреди больничного сада — Корделия было неважно где, ведь никто не понимал, никто не знал, где она находилась все это время.] Операция проходит без осложнений, и через пару недель ей наконец разрешают надеть очки. Они строго выписаны врачом, в ужасной оправе, но все ерунда и неважное: Корделия наконец сможет четко видеть. — Готова? — Мисти сидит на ее кровати, протирая линзы. Корделия робко кивает, и любимая девушка заботливо одевает на нее очки. [Безумие, сущее безумие! Мир сходит с ума, не спрашивая разрешения, и Корделия ему поддается: следует за сумасшествием его и не спрашивает, зачем, куда, надолго ли и как скоро они вернутся.] Мисти — перед ней и во всей красе, которую Корделия никогда не видела раньше ясно. Первая реакция — расплакаться, но впервые не от горечи, съедаемой изнутри, а вторая — броситься к ней в объятия и обнимать-обнимать-обнимать, пока рассудок не успокоится. — Мисти, ты такая красивая, — первое, что приходит в ей голову. Корделия давно хотелось сказать это ей, но она не поверила бы, зная лучше других о здоровье Корделии, а теперь — веский повод сказать как есть. — Видишь? — Мисти сама не сдерживается, радуясь, как в последний раз. Словно возможности больше не будет. — Хорошо? — Вижу, Мисти, я тебя вижу. Тяжелые очки то и дело норовят съехать на нос, но Мисти поднимает их раз за разом. Корделия касается ее лица, ведет большим пальцем по линии скул, подбородку. Те же черты, что и раньше, но это — совсем новые ощущения. Глаза, что знали ее в ужасных истериках, она теперь видит. Щеки, по которым в порыве истерик Корделия могла ударить, она видит. Губы, которые Корделии нравится целовать, она видит. Корделия видит Мисти, и внутри все обрывается. — Поверить не могу, — только и может произнести она, запуская пальцы в волосы Мисти. — Я же говорила, что ты с этим справишься. — Мы. Не я. Без тебя ничего бы не было, — Корделия разглядывает каждую ее черту, будто это временно, будто шанса увидеть так ясно больше не будет. На выходные Мисти забирает Корделию к себе, и они гуляют вплоть глубокой ночи: Корделии хочется наверстать упущенное: посмотреть свежим взглядом на Новый Орлеан, прогуляться по любимым паркам, пройти мимо академии. Вечером без сил они заваливаются на кровать, но усталость не мешает Корделии расцеловать лицо Мисти и возжелать большего, чем они. Она осторожно тянет вверх чужую футболку, чтобы понять реакцию Мисти, и, когда та не оказывает сопротивления, смелеет. Свою скидывает сама, Корделия желает ее всей душой. — Ди, — Мисти проводит по ее груди и поднимает взгляд: — Ты… такая красивая. Корделия расстегивает бюстгальтер Мисти, кидает его куда придется и улыбается: — И ты, — очки неловко слезают, но она не снимает их. Ей хочется видеть Мисти постоянно. — Нет. Я совсем не такая, как ты. — Не такая, все верно, — губы Корделии поцелуями приходятся по девичьей шее. — Мы разные. И в этом наша уникальность. Ты сама говорила. — Нет, — она отодвигает от себя женщину, что любит сильнее, чем все до нее, — я не о том, Ди. Ты такая… волшебная, а я всего лишь недоразумение, от которого вечно воняет акрилом. — Совсем нет, милая. Ты самая восхитительная и забавная девочка с красками, что мне доводилось знать. — И много ты таких знаешь? — Одну. И не хочу узнавать больше, — Корделия обнимает ее, прижимаясь всем телом. Грудь Мисти ощущает тепло партнерши, и это возбуждает все тело. Только она боится новых чувств. — Значит, я одна из… одной? — Любимая, — Корделия отстраняет ее, — если ты еще не готова к этому, то все в порядке. Я подожду. Мы можем просто проваляться и поговорить, если хочешь. Мисти смущенно отводит взгляд: — Правда? — Конечно. Это нормально. Такое чувство, — она улыбается, утягивая Мисти за собой, — будто мы поменялись ролями. Не обязательно ведь кому-то чувствовать себя хуже, мы не соревнуемся. Отношения не об этом. Не о том, достоин ты кого-то или нет. — Твоя неуверенность заразна, надо срочно исправлять это. — Вместе, — шепчет Корделия. Мисти лежит на ней, убирая ее светло-русые пряди от лица. Мисти, конечно, желает эту женщину сильнее всего остального, но стесняется, боится новых ощущений. Она действительно не готова к этому, и Корделия все понимает: поглаживает ее обнаженную спину под одеялом и не давит, не заходит дальше. [Потому что уважает Мисти. Потому что она заслуживает к себе такое отношение.] Девушка засыпает в объятиях Корделии, а сама она долго не может уснуть: разглядывает комнату Мисти, каждую деталь, все интересно, все хочется изучить. Корделия укутывает девушку одеялом и, прекрасно понимая, что та не слышит, все равно шепчет: — Я люблю тебя. Потому что хочется. Потому что не видит смысла ждать подходящего момента: Корделия может сказать это и сейчас, и наутро завтра, и каждый день, пока это будет правдой. [Только так, потому что обратить ложь к Мисти — нельзя.] Во сне девушка неосознанно крепко обнимает Корделию, и в этих объятиях она наконец засыпает под утро.