Перекрёсток

      Он появился в полдень.       Городок дремал в пелене июльского зноя: громадный зверь, сплетённый людьми из бетона и стали, носящий шкуру из потускневшего сайдинга и облупленной белой краски. Ляг на один из газонов, припади ухом к свежескошенной пахучей траве — и почувствуешь его гулкий пульс, услышишь его сердцебиение.       Царило полное безветрие, и от земли изрядно парило — над асфальтом стояло дрожащее мутное зарево.       Человек шёл по самой середине пустой дороги, напоминая диковинного канатоходца; вместо троса — белый пунктир разметки. Палящая жара его, кажется, нисколько не волновала. Его тело было укутано в тяжёлое пальто цвета ночного неба, полы которого едва не касались дороги. На глаза была надвинута потёртая широкополая шляпа: десятки маленьких серебряных колокольчиков, развешанных по её краям, отмечали неистовым перезвоном каждый шаг незнакомца.       Улицы были пустынны, а потому город казался заброшенным. Все без исключения жители разбежались по домам. Сейчас большинство из них согласилось бы на новый ледниковый период, ни секунды не раздумывая. Но мороз приходить не спешил, вынуждая их прятаться за задёрнутыми шторами, окружая себя вентиляторами и глотая лимонад со льдом. Всё вокруг захватила неестественная, жутковатая тишина.       И тем удивительнее был монотонный скрип, доносящийся откуда-то из лабиринта уютных домиков. Человек повернул голову, продолжая шагать по разделительной полосе, будто сквозь стены зданий прозревая источник звука и опасаясь отвести от него взгляд — а вдруг это всего лишь наваждение и, стоит отвлечься, молчание поглотит и его, лишая незадачливого путника последнего ориентира?       Наконец, дорога сделала крутой поворот, и в самом её конце показался небольшой двухэтажный домик. Разглядев его с перекрёстка, любой человек счел бы его серым и даже скучным — зрелище, ради которого не стоит преодолевать всю улицу. Но незнакомец развернулся и уверенно зашагал к нему, не удостоив своим вниманием ни один из милых, будто игрушечных домишек, проплывающих мимо.       Скрип доносился с невысокого деревянного крыльца, ограниченного изящными, будто кружевными перилами. Издавало его кресло-качалка, на котором, вальяжно устроившись в ворохе пледов, сидел старик. Кисти рук, выглядывающие из-за края платка, накинутого на поникшие плечи, выдавали его худобу — больше всего они походили на изломанные палочки, обтянутые бледным пергаментом, плохо скрывающим тёмные паутинки вен. Волос у него почти не осталось. Лицо его тоже казалось сухим и безжизненным: крупный горбатый нос выглядел на нём неуместно, а тонкие бледные губы с капризно опущенными уголками были поджаты.       Единственной живой деталью на лице старика были глаза — нисколько не замутнённые годами, светлые и чистые, как родниковая вода, они внимательно уставились на человека, подошедшего к дому.       Незнакомец казался ему больше, чем просто чудны́м. Одеяние его не подходило по погоде. Он был очень тепло одет, но бос — из-под края пальто выглядывали узкие белые ступни, которые он наверняка обжёг, шагая по раскалённому солнцем асфальту. За спиной у него висела огромная бесформенная сумка из тёмной ткани, в которой что-то ритмично, оглушительно позвякивало.       Ступив на тонкую тропу, разделяющую лужайку, человек остановился. Колокольчики на его шляпе жалобно звякнули в последний раз и смолкли. Даже с крыльца он показался старику очень высоким — никак не меньше шести футов ростом, а может статься так, что все семь¹.       Они не двигались, боясь даже вздохнуть. Старик не видел лица незнакомца за краем шляпы, но чувствовал на себе его внимательный, цепкий взгляд. Он даже мог представить себе его глаза — холодные, как маленькие кристаллики льда, или тёмные, как колодезные омуты. Черти в таких водятся непременно, вылезая при первой же возможности.       — Доброе утро. Чем могу помочь? — наконец решился заговорить старик. Он старался не выдавать своего волнения, но голос предательски дрогнул.       Человек промолчал, медленно склонив голову к правому плечу, будто не понимая, о чем его спрашивают. Но его взгляд наконец выбрал новую цель, позволив старику выдохнуть с облегчением. Подняв подбородок, незнакомец осмотрел дом.       Он был чертовски старым, будто готовым рухнуть, подобно карточному домику, в любую секунду. Доски, которыми его обили, давно потемнели — видимо, когда-то давно они были покрашены в небесно-голубую краску, теперь осыпавшуюся и облезлую. Пустые квадратные окна, не закрытые шторами, с безразличием взирали на городок. Под скатом крыши, сразу привлекая внимание, располагалось чердачное окошко — оно было выполнено в форме полукруга, разделённое ярко-рыжей ветвистой рамой, напоминающей пучок солнечных лучей.       Опустив голову, человек подал голос, больше всего напоминающий дребезжание стёкол во время бури:       — Вы живёте один?       — Зависит от того, зачем спрашиваешь, — сощурил глаза старик. На его памяти сюда уже приезжали мошенники, привязывающиеся к одиноким старикам и отбирающие у них последние пожитки. Местным незнакомец точно не был — население города было небольшим, все жители знали друг друга в лицо, и приезжие сразу выделялись среди толпы.       — Я хотел бы снять комнату, если позволите. Ту, что на чердаке.       — С чего бы мне позволять?       — Я не задержусь здесь надолго и не стесню вас. Мне лишь нужно место, чтобы переждать бурю.       — Бурю, говоришь?       На небе не было ни облачка — впрочем, так продолжалось уже месяц, и изменений пока не предвиделось. Городок изнывал от жары и засухи, трава постепенно желтела, листья на деревьях съёживались, а дождь всё не желал навестить этот край, чтобы пролить спасительную влагу. Обычно полноводная река, проходившая неподалёку отсюда и впадающая в озеро, заметно обмельчала, обнажив илистые края русла.       Воду теперь привозили грузовики, обременённые огромными стальными цистернами — её было не так много, как хотелось бы, но на то, чтобы изредка поливать газоны и самим не страдать от жажды, вполне хватало.       — Если возьму, чем собираешься платить?       — У меня нет денег, которые бы вас устроили. Но я готов всё отработать.       — Хм… Хорошо, так уж и быть, — старик махнул худой рукой в сторону незнакомца, и тому показалось, что от этого простого жеста она может переломиться пополам. — Но я возьму с тебя расписку и залог. Любую вещь из твоих карманов, стоящую хоть немногим больше доллара.       — А плата?       — Не очевидно ли? Я — дряхлая развалина. Мне тяжело работать, поэтому ты будешь ухаживать за газоном… и, пожалуй, наведываться на соседнюю улицу по четвергам — там останавливаются грузовики с водой. Ты будешь приносить её.       Если прибывший и был счастлив обретению временного убежища, у него вышло мастерски это скрыть. Поудобнее перехватив лямку сумки, он уверенно направился к дому. Старые, прогнившие ступени не издали ни звука, когда он на них ступил — о его движении возвещали только колокольчики, звонко переговаривающиеся между собой.       Старик, кряхтя от напряжения, скинул с ног плед и поднялся незнакомцу навстречу, ожидая, что тот сразу пройдёт в дом, и готовясь последовать за ним. Но тот неожиданно остановился перед самой дверью, выжидательно глядя на хозяина, словно спрашивая у него разрешения войти.       — Чего встал столбом? — раздражённо спросил старик, обходя его и открывая перед ним дверь. — Шагай, раз уж решил.       Как ни странно, на незнакомца это подействовало. Он молча ступил в проход, и хоть старику казалось, что он ударится лбом о верхнюю планку двери, этого почему-то не произошло — на секунду воздух вокруг него дёрнулся, наполнившись неясными белыми мошками, и голова свободно прошла через косяк, как если бы она была бесплотной. Старик потрясённо уставился на него — собственное зрение сыграло с ним злую шутку, не иначе.       В доме было темно и душновато, сильно пахло пылью. Старик предложил незнакомцу снять пальто и поставить тяжёлую сумку на обувницу, но тот коротко, вежливо отказался. Изнутри дом казался немного теснее, чем снаружи. На первом этаже располагалась небольшая, скромно обставленная гостиная, соединённая двумя узкими переходами с кухней и ванной.       Последнее вызвало у незнакомца особенный интерес — он долго рассматривал тёмные переплетения труб, выступающие здесь из стен, как во всяком старом доме, и постукивал пальцами по цветастым вентилям. Сама ванна была для него слишком мала — он едва уместился бы там, даже если бы подогнул ноги, — а потому старик успокоил его, припомнив, что где-то в гараже стоит старая ванна, побольше этой, и в любой момент её можно будет достать и наполнить водой из бака.       — Городок у нас захолустный, вода порой поступает с перебоями, поэтому жители держат во дворах баки-накопители. В дождливые недели они быстро заполняются и в случае чего мы используем их, чтобы не ждать починки канализации, — отметил он, когда гость выкрутил один из вентилей и с удивлением обнаружил, что вода не идёт. — Но дождя всё нет, а потому мы пользуемся привозной водой. Её уровень редко доходит хотя бы до четверти бака.       — А как же ваши стальные акведуки?       — Что?.. — старик нахмурился, подумав, что неверно расслышал.       Незнакомец замолчал ненадолго, будто вспоминая подходящее слово, и наконец коротко бросил:       — Трубы.       — Ах, они… Как назло, в начале лета случилась крупная авария на трубопроводе, и в наш район вода больше не поступала. Сначала мы брали её из реки, но потом русло начало пересыхать. Решили поостеречься и подождать. Но трубы как тогда не чинили, так и сейчас не торопятся.       — Поразительное стечение обстоятельств.       — И правда, — усмехнулся старик. — Самый жаркий и сухой месяц лета — и тут происходит такое. На моей памяти подобного никогда не случалось.       — И долго вы живёте в этом городе?       — Я местный. Родился здесь и здесь же надеюсь умереть.       — Ещё не передумали?       — Как видишь, я здесь, перед тобой. Стало быть, нет.       Незнакомец сдержанно кивнул, вновь преодолевая низкий проход в коридор, словно просачиваясь сквозь косяки. Старик решил не обращать на это ровно никакого внимания, справедливо списав происходящее на какой-то необычный обман зрения.       — Я готов составить соглашение и внести залог.       — О?.. Но мы же ещё не поднялись на чердак! — всплеснул руками старик.       — Это неважно. Меня всё устраивает.       Они прошли в гостиную. В окружении старинной мебели, вышедшей прямиком из начала двадцатого века, незнакомец смотрелся неуместно и странно, как если бы на страничку детского журнала, покрытую узорами, вдруг приклеили обрывок скучной черно-белой газеты.       Он так и не снял шляпу и пальто, но, присев на диван, с неохотой стянул с плеч сумку. Старик же закопошился на одной из полок, выискивая приличные ручку и листок, и краем глаза наблюдал за гостем, чтобы тот не стянул что-нибудь ценное — полы пальто у него были способны уместить в себе целый ящик столового серебра, а хозяина всё ещё не покидало смутное ощущение, что его просто провели. Но незнакомец сидел смирно, не меняя позы, словно статуя.       Среди вещей на полке нашлась только перьевая ручка. Старик сильно сомневался в её работоспособности, но был приятно удивлён, расписав её на страничке своего блокнота и обнаружив, что буквы вышли яркими. Присев около незнакомца и положив чистый лист на низкий журнальный столик, хозяин начал перечислять условия их маленького контракта.       От одежды гостя веяло сырой прохладой. Он пах лесом и утренней росой — клок тумана, чудом выживший после рассвета. Старик не оборачивался к нему, но всё так же мог чувствовать на себе его взгляд. Не выдержав затянувшегося молчания, он начал зачитывать то, что писал:       — …обязуюсь выполнять все вышеперечисленные условия и соблюдать соглашение. Гарантирую сохранность имущества в границах предоставленного помещения и всего дома. В случае обратного его владелец становится также законным владельцем внесённого мной залога. Хм… Кажется, достаточно?       Незнакомец согнулся над журнальным столиком в три погибели, заглядывая в листок. Во все стороны от него распространялся холод, а это плавное движение породило целый порыв ветра, резко дунувший старику в лицо.       — Да, всё верно, — проговорил гость и, взяв ручку у старика, снова окинул текст беглым взглядом. Рука его была затянута плотной черной перчаткой.       Послышалось тихое шуршание. Хозяин отстранённо подметил, что незнакомец — левша. И сразу же забыл. В нижней части листа появилась странная закорючка: издалека она казалась бесформенной, но, рассмотрев её поближе, старик сообразил, что переплетение линий складывается в пять причудливых букв…       — «Айзек»? Так тебя зовут?       — Да. Айк, — терпеливо поправил его гость.       — Вот оно что… А фамилия у тебя есть?       — Фа… что, простите?..       — Ладно, — хохотнул он, поняв, что точно ничего не добьётся.       Недолго думая, старик вывел рядом с первой подписью свою. С большим трудом в ней можно было узнать его инициалы — «УФ». Незнакомец бросил на неё короткий взгляд — его глаза на секунду блеснули в тени шляпы, между нитями колокольчиков.       — Рад познакомиться, Айк. Меня зовут Уильям Филлипс.       Приветливо, мягко улыбнувшись, он протянул незнакомцу руку. Айзек наклонил голову, рассматривая его ладонь. Пола его плаща отодвинулась в сторону, и показалась вторая рука. На ней тоже была перчатка, но выглядела она по-другому: поверх тёмной гладкой кожи были нашиты десятки маленьких металлических пластинок, оплетённых проволокой и напоминающих рыбью чешую. С предплечья, укутанного в обрез ткани, нестройной бахромой свисали вниз потускневшие от старости монетки.       «О мой бог… Лучше бы я предложил ему другую руку!..»       На секунду старику показалось, что он порежется, но этого не произошло. Немного помедлив, Айзек стянул металлическую перчатку. Под ней обнаружилась тонкая изящная кисть. Впечатление портило только одно: кожа на ней была розоватой и сморщенной, будто обваренной кипятком. Ожог не выглядел так ужасно, как могло бы показаться — гораздо больше настораживал узкий шрам, рассекающий тыльную сторону ладони. Будто одним страшным ударом Айзеку хотели перерубить все сухожилия.       Гость коротко, но крепко пожал протянутую руку. Кожа его была холодной — будто он не шёл всё это время под палящими лучами солнца, а блуждал в ветреный осенний день.       — Я тоже рад быть с вами знаком, мистер Филлипс.