Перекрёсток

В палате прохладно. Здесь только одна койка, да и та занята. По две стороны от неё гудят массивные белые коробки. Они — последнее, что поддерживает жизнь в хрупким теле, накрытом одеялом. Энн думает. В конце концов, делать ей больше нечего. Трубки и провода, с ног до головы окутывающие её, не позволяют ей даже говорить: сегодня, когда в палату зашла старшая сестра, Энн оставалось только слушать и мотать головой. Сложно представить, но ещё полгода назад она была абсолютно здорова. Всего полгода. Почти всё отделение уже спит, за окном наступают холодные весенние сумерки. Наверное, через пару часов медсестра сделает последний обход, выключит везде лапмы и сядет на своём посту в другом конце коридора, чтобы провести там очередную беспокойную ночь. Энн непрерывно смотрит на потолок, взглядом прослеживая паутину из трещин на штукатурке. За неё уже давно дышат и качают кровь машины — из своего у неё остались только мысли. Девочка переводит взгляд на дверь, когда слышит в коридоре голоса. Один писклявый, явно принадлежащий медсестре, второй — низкий, гулкий, незнакомый. — Прошу прощения за опоздание, — произносит он. — Поезд сильно задержался. Я понимаю, что приёмные часы уже закончились… — Мелочи, доктор, — отвечает медсестра и вздыхает. — К ней в последнее время часто наведываются специалисты из других клиник. Наши-то уже не справляются… Шаги стихают перед дверью палаты Энн. Ручка поворачивается, и в комнату заглядывает молодой мужчина. У него приятное лицо и коротко стриженые тёмные волосы. Он одет в деловой костюм с галстуком, резко контрастирующий с белым больничным халатом, накинутым поверх пиджака. В руках у него кожаный дипломат. Из-за плеча мужчины любопытно выглядывает медсестра. Энн безразлично смотрит на доктора. Он одаряет её обворожительной улыбкой, но мрачнеет, не заметив ответной реакции. — А можно мне побыть с ней наедине? — спрашивает он, оборачиваясь. Медсестра кивает. — Чудно. Не беспокойтесь, я не задержусь здесь надолго. Мужчина проходит в палату и останавливается прямо у порога, будто прислушиваясь. Не выдержав, приоткрывает дверь и смотрит в щель. — Она ушла. Чудно, — повторяет он спустя несколько секунд и наконец отходит от двери. Энн хмурится, наблюдая за нам. Доктор кладёт дипломат на столик и поворачивается к койке спиной. Девочка слышит, как раскрываются застёжки. Содержимое дипломата тонко звенит. — Итак, — со вздохом начинает мужчина, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты не можешь говорить, малышка, и это к лучшему, поверь. Но ты точно меня слышишь. Энн становится неуютно. Она смотрит на движения рук доктора, пытаясь понять, что именно находится в дипломате. Наконец, он отходит от стола и снова направляется к двери. В руках у него небольшой стальной ключик. — Так что начнём с самого главного, — продолжает доктор, засовывая ключ в скважину. — Я не маньяк, не насильник и не чокнутый. Если кто-то здесь и сошёл с ума, то это ты. Девочка смотрит на него с изумлением. — Да, понимаю. Ключик не должен подходить, — усмехается мужчина, и Энн слышит два тихих щелчка. — Я открою её потом. Не заморачивайся, малышка. Скоро тебя ждёт шок покрупнее этого. Девочка начинает дрожать. Один из приборов издаёт еле слышный писк. Доктор небрежно бросает ключ в дипломат, подходит к изножью койки, руками опираясь на стальной каркас, и смотрит Энн в глаза. Холодный свет больничных ламп делает его взгляд жутким, отражаясь в глубине светло-зелёных радужек. Он с минуту молча оглядывает девочку, прежде чем снова заговорить: — У меня для тебя три новости. Две плохие, одна хорошая. В твоём положении выбирать не приходится, так что начну с плохой. Через восемнадцать с половиной минут ты умрёшь. Энн вздрагивает и смотрит на него полными ужаса глазами. Лицо у мужчины какое-то уставшее и словно серое. Как посмотришь — и не скажешь… Девочка трясущимися пальцами тянется к кнопке вызова медсестры, лежащей на краю одеяла. Доктор коротко взмахивает рукой, и кнопка выплёвывает на пол несколько мелких искр. Когда Энн наконец нажимает на неё, она уже не работает. — Прости, малышка. Не сегодня, — грустно улыбается доктор в ответ на испуганный взгляд Энн. Он наклоняется голову так, что лицо скрывается в тени, и горбится. — Чёрт. Как же я это ненавижу. Энн цепенеет, когда он наконец отходит от её кровати. Спина у него снова выпрямляется, а на губах играет лёгкая тёплая улыбка. — Что ж. Вторая плохая новость состоит в том, что уйти в мир иной спокойно у тебя не получится, — ухмыляется доктор и зачем-то смотрит на окно. — Но давай помнить о хорошей новости. Я здесь для того, чтобы помочь. Он скидывает с плеч халат, выпутывается из пиджака, избавляется от галстука. Вся одежда бережно складывается и отправляется на дно дипломата. Энн снова хмурится. Если бы этот человек хотел её убить, то, должно быть, уже вовсю исполнял бы задуманное, а не разглагольствовал. Медсестра же не в силах помочь — сигналы, которые издают приборы и установки, слишком тихие, на посту их точно не будет слышно. Значит, остаётся только ждать. Именно этим Энн и занимается последние несколько месяцев. — Ладно, малышка, — говорит доктор, садясь на стул рядом с койкой и сцепляя пальцы в замок. — Тебе суждено провести в компании со мной всё оставшееся время, поэтому я не хочу, чтобы ты меня боялась. Девочка никак не реагирует. Она совсем не знает, чего ожидать. — Я научился относиться к своей работе с юмором. Без этого никак. Опыт подсказывает мне, что рассуждать о жизни и смерти в таких ситуациях — не лучшая идея… Я и имени твоего не знаю, только фамилию и номер палаты. Поэтому давай-ка познакомимся, малышка. Меня зовут Чарли. А тебя? Энн недовольно закатывает глаза. Хорошо хоть, что руку не просит пожать. А то один умник уже додумался… — Ох, прости, — быстро исправляется Чарли. — Давай-ка попробуем самые частые в этих местах имена, ты не против?.. Скажем, Кэтрин? Агата? Грета? Может, Линда? Элизабет? — начал перечислять он, внимательно следя за выражением лица девочки. — Так, ясно. Элеонора? Эмили? Энни?.. Да, — улыбается Чарли. — Ну здравствуй, Энн. Приятно познакомиться. Энн коротко кивает. Она чувствует, что дышать с каждой минутой становится труднее. Может, с одном из приборов что-то не так? — Значит так, малышка. Ты только не пугайся… Хотя, кажется, с этим я опоздал. Короче говоря, скоро тут начнётся настоящий кошмар, но волноваться не о чем. Я пришёл именно для того, чтобы это тебя не коснулось, и я своё дело знаю. Девочка вопросительно приподнимает бровь, и Чарли смущается: — Как бы попроще объяснить… Знаешь, есть в мире много всякой дряни. Она, по большей части, хищная. И питается обычно людьми, — увидев, как расширились глаза Энн, мужчина нервно усмехается. — Не обязательно в физическом смысле. Около больниц такие твари тоже селятся. И понимаешь ли… когда душа — а она есть, кстати — отлетает, — Чарли поднимает руки для наглядности, — эта пакость пытается утянуть её к себе. Энн всё ещё выжидательно смотрит на него, поэтому мужчина наконец выдаёт: — В общем, моя работа заключается в том, чтобы обеспечить тебе самый безопасный рейс. Девочка переводит взгляд на потолок и снова разглядывает переплетения трещин, позволяя Чарли говорить. Она не понимает, что происходит, и жалеет, что не может как следует этого выразить. Всплеснуть руками, ударить кулаком по столу, выговориться. Она может только молчать, больше ничего. В груди у Энн заседает что-то тяжёлое, ворочаяется между лёгкими. Мужчина, кажется, понимает, что она испытывает — постоянно смотрит на наручные часы, но не торопится сообщить, сколько времени осталось. — Я даже не знаю, о чём с тобой поболтать, — пожимает плечами он. — Уже сотни раз проделывал этот трюк, но всё ещё не придумал, что говорить людям, которым осталось жить не больше получаса. Да и что я вообще могу сказать? Что имеет для тебя значение? Чарли отворачивается, и лампы отбрасывают на его лицо странные размытые тени. — Наверное, я что-то делаю не так. Имея такую силу, стоит спасать умирающих, а не сопровождать их на пути к могиле… Энн на него даже не смотрит. Её гораздо больше заботит то, что творится с её сердцем. Интересно, а если бы кнопка работала, медсестра смогла бы всё исправить?.. Нет, не смогла бы. В таком случае Чарли бы не пришёл. — А знаешь… И правда, чудно, что ты не можешь говорить. Иначе ты бы меня уже прокляла. Энни его не слушает, пытаясь вдохнуть полной грудью — теперь одеяло кажется ей просто неподъёмным. Чарли долго молчит, смотря на окно, прежде чем подняться со стула и прошептать: — Всё будет хорошо, Энни. Обещаю. Раздаётся тихий шорох. Непонятно, из какой именно части палаты — гудение приборов заглушает такой незначительный звук. За окном резко становится темно: небо, ветви деревьев и силуэты домов покрываются какой-то массой, густой и непроницаемой. Энн слишком поздно соображает, что эта штука не загораживает всё небо — она просто ползёт по оконному стеклу. Но тут один из приборов заходится чередой визгливых сигналов, и девочке становится не до чудовищ. — А вот и Джонни, — ухмыляется мужчина, становясь в изножье койки. Существо, похожее на сгусток чёрной смолы, просачивается через стекло и раму, будто их вообще не существует. Чарли стоит на месте и наблюдает за тем, как оно растекается по противоположной стене палаты бугрящимся пятном. Энн широко раскрывает глаза. Последняя попытка разглядеть то, что творится в палате, оказывается бесполезной: силуэт Чарли расплывается и идёт волнами, затянутый облаком светлой дымки. — Прощай, малышка. Девочка перестаёт видеть ещё перед тем, как комнату захватывает круговорот монохромных нитей. На мониторе загорается, дрожа, прямая красная линия.

***

В палате прохладно. Здесь только одна койка, да и та занята. По две стороны от неё стоят массивные белые коробки. Они были последним, что поддерживало жизнь в хрупким теле, накрытом одеялом. Чарли думает. В конце концов, делать ему больше нечего.