Перекрёсток

      С наступлением холодов все города покрываются мелкой стеклянной стружкой.       Она пылью оседает на окнах, коркой покрывает ветви деревьев и скрипит под ногами, как золотой пустынный песок. Но несут её совсем не горячие полуденные ветры: она прилетает с промозглым дыханием осени и остаётся лежать прозрачными грудами на пустых дорожных поворотах. Кожей её не ощутишь, глазами — не увидишь. Зато её можно вдыхать и чувствовать, как грудь наполняется свежими морозными каплями, стягивая легкие в тугие жгучие комки.       В такие дни всем телом ощущается какая-то нарастающая тревога, как в длинном ночном кошмаре — ожидание того самого момента, из-за которого всё должно перевернутся с ног на голову и пойти против часовой стрелки. Люди сторонятся друг друга на улице, и невидимые вакуумные колпаки вокруг них становятся почти осязаемыми, за их стенками — одиночество.       С концом ноября дни будто перерубают заступом, а рассветы тянутся по нескольку часов. Ранним вечером солнце падает из-за облаков вниз, отражаясь в квадратиках оконных стёкол, и в такие моменты всегда кажется, что город горит.       А может, совсем не кажется.       Закат сильно меняет мир вокруг. На секунду, в тот миг, когда огненный шар касается горизонта, время останавливается — и тут же возобновляет свой ход с утроенной скоростью, разом накрывая небо черным шатром. Сегодня края полога можно было запросто заметить за крышами зданий.       Но самое интересное, конечно, происходит на улицах окраин. Подворотни в сумраке наполняются тенями, будто водой. И тени тоже умеют течь, дрожа и меняя форму, как комки пластилина в детских руках. Живость всего окружающего слишком сильно бросается в глаза, чтобы не верить в неё.       Эта пугающая разумность подгоняет здешних жителей быстрее прятаться по домам, пропуская мурашки по спинам. От такого холода никакое пальто не спасёт. Все звуки зависают в воздухе, будто застывают, как обожжённая в печи глина — и так же трескаются со временем, истираясь в крошево, пахнущее землёй.       Сквозь густую вечернюю дымку пробивается трель. Особая, знакомая всем с детства. Так бренчит только звонок с руля старого «Электры»¹. Под тонкими резиновыми шинами шуршит асфальт.       Из тумана одна за одной выскальзывают небольшие, стремительно мчащиеся фигуры. Издалека они напоминают птиц с трепещущими на ветру крыльями, но уже скоро взгляд цепляется за новые детали — металлический блеск рам и развевающаяся ткань расстегнутых ветровок. Полдесятка школьников с устрашающим индейским улюлюканьем проносится по дороге. Ветер гулом наполняет их уши и, ловко подхватывая крики, уносит их куда-то назад.       Мальчишки гусиным клином съезжают на обочину, на ровные газоны и каменные дорожки. Велосипедные рамы жалобно звякают резкими металлическими голосами, когда их неосторожно бросают на влажную землю.       О да, сегодня их праздник, праздник тягучего чувства внизу живота и встающих дыбом волос на руках. Праздник эмоций, осеннего тумана и волнения. Праздник жизни.       Они все так сильно походили на бродячих псов. Растрёпанные, мокрые, потные. В нетерпении притоптывающие траву ногами и разминающие с хрустом пальцы. Десять пар глаз горели в предвкушении забавы, будто сияя изнутри.       — Сегодня Том, — хрипло произнёс один из подростков и прокашлялся. Голос у него ломался, с истерически-высокого срываясь в глубокий баритон. — Его очередь.       За домами догорало небо, кроваво-красное, а с другой стороны горизонта на город уже наползала ночная тьма. Дома вокруг превращались в неясные черные коробки. Школьники посмотрели друг на друга и начали доставать из прихваченных рюкзаков карманные фонарики. Один за одним зажглись ровные белые лучи, оседающие на земле светлыми кругами и овалами, дрожащими, метающимися из стороны в сторону. Мальчишки стали со смехом направлять лучи друг другу в лица, ослепляя. Вспыхнула ругань, но тут же погасла, когда тонкий голосок пронзительно воскликнул:       — А Тома-то нет!       Наступила тишина, прерываемая лишь шелестом листьев в парке по ту сторону улицы и сбивчивым дыханием школьников.       — Сбежал, — флегматично подвёл итог самый высокий из мальчишек, одетый в тёмный спортивный костюм. — Струсил, крыса. Ну да ничего. Выберем другого.       — Ну что, Джон, будем тянуть жребий? — робко спросили из толпы.       — Будем, — подтвердил тот. — Кто сегодня?       — На очереди — Сэм и Кайл.       — Я — решка, — уверенно отозвался кто-то из темноты.       Школьники заволновались, дёрнулись, начали шарить по карманам. Джону наперебой было предложено несколько старых центовых монеток, он выбрал первую попавшуюся и сразу же подкинул. С замиранием сердца мальчишки следили, как маленький медный кружок, сверкая в свете фонариков, делает бешеное сальто и приземляется точно в середину ловко подставленной руки. Легким и плавным движением Джон перебросил её на тыльную сторону ладони и взглянул.       — Орёл, — на выдохе объявили мальчишки и переглянулись.       Из толпы пулей вылетел щуплый, низкий мальчуган. Испуганно оглянулся. Очевидно, его насильно вытолкнули из спасительной темноты собственные одноклассники. Какое предательство!       — Сэм, — Джон покровительственно положил руку к нему на плечо. — В этот раз — ты.       — Ага… — обреченно прошептал мальчишка. По сравнению со своим высоким ровесником он выглядел совсем уж жалко, немного сутулый, тонкий, в просторной светлой куртке с широким воротником и поношенных джинсовых кедах. — Точно.       — Мы будем ждать тебя здесь, — пытается приободрить его Джон, но делает только хуже. У Сэма возникает навязчивое чувство, что ждать его будет бесполезно.       Провожают мальчишку в траурном молчании. Велосипед, поднятый с травы, кажется, весит целые тонны, а ноги вязнут в размокшей после дождя грязи, как в болотной трясине. Хорошо это — стоя в лучах фонариков, боятся за чужую жизнь, посланную в темноту.       Края тканевого шатра и горизонт соприкасаются. Город становится черным.       Дорога шла вдоль границы крупного городского парка, старого, неухоженного, заросшего, кривыми лапами-ветвями лезущего за тёмную кованую ограду. Под сенью густых высоких крон крылся мягкий стелющийся мрак. Когда тебя окружает тьма, всегда кажется, что кто-то наблюдает оттуда за тобой. Порой даже у безмолвных недвижимых теней появляются глаза.       А парк этими глазами был полон, их там были, кажется, целые тысячи.       Сэм дрожал, но упрямо крутил педали. Эта улица была известна всем окрестным школьникам. И слава у неё была неприятная. Окружая стену, сотканную из древесных стволов, с другой стороны она была отрезана от города непрерывной цепью старых ангаров, гаражей и кирпичных пристроек. Пускаясь идти по ней, человек был обречен только на два пути — вперёд или назад. Многие разумно предпочитали первому второй.       Но не все.       Устоявшаяся за десяток лет традиция заставляла мальчишек приходить сюда. Неизменно, каждую последнюю пятницу месяца они выбирали, кто именно проедет от начала до конца улицы и вернётся назад. Дорога полностью была погружена в гнетущую тьму, и лишь вдалеке зазывно маячил одинокий фонарь, огненно-яркий, опускающий до земли полог света. В этом рыжем столбе, ещё больше распаляя сердца подростков, всегда маячило стремительное, безумное, тёмное нечто. Издалека казалось, будто кто-то танцует вокруг фонаря — изящно, плавно, загадочно.       Рама велосипеда скрипит под тяжестью тела Сэма, колёса проворачиваются с привычным гудением, захватывая морозный ночной ветер. С первых секунд кажется, что до фонаря так нестерпимо-далеко, будто ехать до него целую вечность, нет, целых две вечности. Воздух будто задерживает на месте, не позволяя сдвинуться, и едет «Электра» всё медленнее, заставляя Сэма задыхаться от напряжения.       Ну же, давай, здесь три сотни шагов, всего-то…       Он сильно пропотел под курткой, ткань неприятно липнет к коже, холодная и сырая. Улица превращается в бесконечную прямую, непоколебимую, уверенную, а потому ещё более жуткую.       Что ты скажешь им, если повернешь назад?..       Огненный столб света впереди переливается, и внутри него, навеки запертая в клетке, кружит бесформенная, дрожащая тень. На секунду Сэму и правда кажется, что это танец — вон он, высокий человек в пестром костюме. Отплясывает вокруг столба, взмахивая руками и ногами, как сумасшедший.       Темнота паутиной разрывается за плечами мальчишки, нехотя отпуская его, и отступает назад. Она-то знает, что самое ужасное — поездка в обратную сторону, когда мрак захлопывается за спиной, как оконные ставни, кажется, едва ли не задевая затылок — ещё впереди. Но сейчас Сэм обязан насладиться своим триумфом, насладиться светом и мнимой безопасностью… чтобы позже ему стало ещё страшнее.       Это мотыльки, глупо проговаривает про себя подросток. Это обычные ночные мотыльки.       Ему это кажется нелепым. Он ставит велосипед на подножку и торопливо идёт к фонарю. Вокруг старой лампы с потемневшим и надтреснутым стеклом кружат три мотылька, совсем крошечных, слабых. На улице уже очень холодно, и двигаются они вяло, будто впадают в сон уже налету, но упорно машут тонкими крыльями, чтобы выжить.       Упадёшь на сырой асфальт — и больше никогда не взлетишь.       Мальчишка усмехается, поворачиваясь и делая шаг в сторону «Электры». Ему кажется, что он попал в настоящий черный кошмар, резко обернувшейся скучной, обыденной реальностью. Нет никаких глаз в ветвях парковых деревьев, крадущих детей монстров в темноте улицы. Да что там — даже мистический, завораживающий танец незнакомца в столбе света обернулся лишь трепетом крыльев мотылька на ветру. От прекрасной и жуткой легенды, окутывающей эту дорогу, остался один только пепел.       Трепет в груди исчез, сознание окончательно успокоилось. Тело теперь пробирал лишь обыкновенный, привычный осенний холод. И никакой больше.       — Чем мы можем помочь вам, mon cher²?       Кажется, ещё никогда воздух не казался Сэму таким тяжелым.       Страх проникает под кожу сотнями раскалённых стальных игл. Подростку кажется, что его ноги прилипают к асфальту, а тонкий шарф на горле стягивается смертельной удавкой.       Сэм оборачивается.       В свете фонаря фигура кажется совсем тёмной, будто сотканной из лоскутков ночного неба. У мальчика уходит несколько секунд, чтобы понять — если бы кто-то осмелился назвать ЭТО человеком, это был бы молодой мужчина. Его тело, такое неестественно-вытянутое и тонкое, облачено в простое серое пальто, едва доходящее до середины бёдер. Бледное лицо, длинное, худое, безбровое, с губами-ниточкой, и черная старая шляпа, из-под края которой торчат куцые пряди седых волос. Существо по-голубиному повернуло голову боком, выжидательно глядя на Сэма черным глазом-бусинкой. Ушных раковин у него не было, вместо них красовались небольшие тёмные отверстия, совсем гладкие. Длинные руки, облаченные в потёртые перчатки без пальцев, открывали неплохой вид на отросшие тёмные ногти. Пальцы существа напоминали худые паучьи лапки, разделённые на четыре фаланги крупными выступающими суставами. С его плеч за землю сыпалось что-то мелкое и светлое, толи пыль, толи песок, толи известка.       Нечто, будто позволяя Сэму налюбоваться собой, наблюдало за каждым его движением с десятифутовой³ высоты своего роста.       — Что такое? — спросило оно немного визгливым, срывающимся, но тихим голосом. Его губы раскрылись, обнажая черную дыру бездонной пасти — ни языка, ни зубов. — Наша одежда напугала вас?       Мальчик попытался сказать что-то, но его горло родило лишь сдавленный стон. Существо повернулось к нему, и Сэму показалось, что свет фонаря немного заморгал от движений его непропорционального тела.       Вот-вот погаснет, подумал он с нарастающим ужасом, пятясь назад. Сейчас он выключится и я останусь в темноте наедине с… ЭТИМ.       Его сознание будто осветилось лучом, когда сзади послышался еле слышный металлический звон. Это подошва обуви задела велосипедную раму, и та отозвалась тихим дребезжанием.       А вслед за звоном грянул тяжёлый оглушительный грохот. Истерически взвизгнул сигнал на руле, глухо стукнулось об асфальт покрытое тканью седло, взорвались скрежетом спицы в колёсах.       Всё кончено.       Хрупкая фигура содрогнулась, как если бы по ней пропустили разряд электрического тока. Ноги подогнулись, и на секунду Сэму показалось, что от соприкосновения с асфальтом они сломаются. Но колени бесшумно встретились с дорогой, а руки, страшно дрожащие, прижались к местам, где полагалось быть ушам. Существо встретилось взглядом со звездами и забилось в каком-то ужасном безмолвном припадке, безуспешно пытаясь ладонями отгородиться от мира вокруг.       БЕЖАТЬ, мелькнула в голове подростка смутная мысль. Бежать, пока ОНО не пришло в себя.       …Улица была всё такой же тёмной и пустой, и воздух врывался в лёгкие ледяными потоками, обжигая горло и заставляя внутренности судорожно сжиматься. Ноги были будто сотканы из ткани, мягкие, ненадёжные. Далеко позади замирал в воздухе никому не слышный, истошный крик боли. Справа тянулась еле видная во мраке стена парковых зарослей, и казалось, что корни деревьев, обладая разумом, выползают на асфальт, перегибаясь через прутья ограды, тянутся к ступням Сэма, пытаясь схватить, задержать, опрокинуть.       Сзади слышится топот, неритмичный, нестройный, сопровождающийся громким шорохом. Как если бы гигантские крылья впивались в ночной воздух, посылая волны ветра на футы вокруг. В темноте позади вспыхивают два желтовато-белых огонька, совсем маленьких, но очень ярких. Они теряются во мгле и тумане, то пропадая, то снова загораясь, всё ближе и ближе, и теперь за ними по пятам летит визг, нечеловеческий, оглушительный, похожий на лязг металла о металл.       ДОГОНЯЕТ.       Мальчишка не замечает, как стрелой проскакивает дом, около которого должны были ждать его одноклассники. Там уже никого нет, не светятся фонарики и не слышатся голоса.       Сколько же времени прошло с моего ухода, если они устали ждать?..       С последним безумным рывком Сэм преодолевает границу между тьмой и светом. Он стоит посреди перекрёстка, такого знакомого, освещённого, чистого. Где-то совсем недалеко гудит двигатель машины. В одном из домов всё ещё горит лампа, заставляя квадратик окна светиться снежно-белым сиянием. Сэм почти инстинктивно сворачивает вправо, сбавляя ход и пытаясь отдышаться. Всё позади, всё хорошо, здесь светло и рядом люди, ничего больше не грозит…       ПОЗАДИ.       Мальчик с содроганием сердца оборачивается и вглядывается во тьму поворота к парку, успокаивая себя.       Здесь свет. Граница. ОНО не пройдет. А может, я вообще ЭТО убил…       Сэм вздрагивает от неожиданной мысли и хлопает себя по лбу ладонью.       Велосипед! Он забыл там своего любимого «Электру»! С этим чудовищем наедине! В темноте, последи пустой улицы! Ох, как же нелепо, как же глупо…       Мальчишка с ужасом прокручивает в голове всё то, что могут ему сказать родители. Он и до того беспокоился, что они не застанут его ночью в постели и обзвонят всё полицейские участки в округе, не дай бог — начнут коллективные поиски. Так он мог бы отвертеться, что забрёл с одноклассниками в гаражи и заблудился, но сейчас ему предстояло вернуться без них. И без треклятого велосипеда. Кажется, это пугало его даже больше, чем ещё недавно пережитый кошмар.       Я пойду туда завтра. Днём, после школы. С Джоном и остальными. На ту улицу мало кто заходит. Возможно, велосипед ещё будет там, когда мы придём.       По спине прошла волна дрожи. Сэм поежился, зябко обхватив плечи руками.       А будет ли там ЭТО?..

* * *

      Днём улица была совсем не такой страшной.       Да, она прибывала в запустении, но парк совсем не был живым, а кирпичные каморки не стояли непреступной границей. Асфальт был потрескавшимся и пестрел ямами. Сэм диву давался, как это он не угодил в одну из них, в темноте проезжая по дороге на велосипеде.       О да, это место просто создано для того, чтобы наполняться ночной тьмой.       — Тебя не было почти полтора часа, — прервал его мысли твердый, уверенный голос Джона, идущего чуть впереди. — Дорога туда и обратно занимает не больше пятнадцати минут. Мы передумали ждать, а когда я предложил пойти и поискать тебя, остальные струсили.       И ты тоже струсил, предатель, мысленно отчеканил Сэм. Иначе я не остался бы там в одиночестве.       Детей было больше, чем вчера — около двадцати. Сэм почти на всю школу раструбил о том, что видел монстра у знаменитого фонаря в конце улицы. Собрались дети из других классов, пришли даже три девочки, хотя обычно они категорически отказывались от походов сюда. Целая орава школьников шла по улице, и последние остатки ужаса, наполнявшие этот воздух после ночи, расступались при звуке их шагов.       Пугать целую толпу не так сподручно, да, поганая ты тварь?       Сэма распирало торжество и необъяснимое чувство гордости за себя. За то, что доехал до самого конца, до финиша, и увидел наконец своими глазами, кто же танцует по ночам в отблесках света.       Танцует ли?.       Фонарь уже был виден. Одинокий тёмный столб, сгорбивший стальную спину над дорогой. Уже через несколько минут школьники окружили его недружным строем, и тогда в воздухе повисло неловкое, немного разочарованное молчание.       — Здесь? — просил Джек, вопросительно посмотрев на Сэма.       — Здесь, — потрясенно ответил он.       Ничего. Совершенно ничего, пусто. Обычная дорога и обычная обочина. Мальчик готов был поклясться головой, что, покачиваясь из стороны в сторону и двигая руками, чудовище успело осыпать всю землю вокруг фонаря серой мелкой пылью. Но здесь не было и намёка на какие-то следы, оставленные им. Даже там, где велосипед грохнулся на землю, на асфальте не осталось ни царапины. Не было, впрочем, и самого «Электры». И действительно, как сон — никаких доказательств того, чо ты видел именно то, что видел. А остатки воспоминаний сами собой утекают из головы.       Сэм всё ещё не мог прийти в себя после вчерашней ночи. Когда он пришёл домой, ни отец, ни мать не возмутились, ни слово не упомянув о его отсутствии или позднем приходе домой. Они только сидели в гостинной и глупо пялились в телевизор пустыми глазами, как куклы. Совсем не похожие на оригинал. Сэм потряс мать за плечо. Она повернула к нему своё фарфоровое лицо, смотря толи на него, толи сквозь него, и мальчишка вдруг заметил, что веснушки, преследовавшие её с молодости, пропали с лица. Слишком резко.       Младшая сестра тогда спросила у него, хорошо ли он разглядел звезды, когда выходил на улицу. Сэм ответил, то ничего не видел.       Хорошо было бы, будь это чистой правдой.       — Но здесь ничего нет, — констатировал Джон, внимательно оглядывая фонарь и пространство вокруг него. — Абсолютно. Неужели, этот огромный, если верить тебе, монстр не оставил за собой ничего примечательного?       «Если верить мне»… Ясно.       — Я говорю правду, — гордо поднял подбородок Сэм, смотря в глаза Джону, но с его-то ростом выглядеть внушительно было невозможно. — Я видел эту… штуку. И я оставил здесь велосипед, потому что он упал и я боялся поднимать его. Я бежал отсюда не потому, что струсил, а потому что ОНО бы точно убило меня. Стал бы я врать?..       — Стал бы, — нахмурился Джон, и у мальчишки перехватило дыхание от возмущения. — Том же убежал. А вы с ним друзья, одного поля ягоды. Ты вполне мог соврать, что доехал сюда. Ручаюсь за то, что и велосипед спрятан где-то в парке, может даже вот там, в ближайших кустах.       — Что?..       — Что — что?! Ты нас дуришь! — выкрикнули из толпы.       — Трус! Трус! Слинял, как только понял, что мы его не видим!       — Точно слинял! Не хватило бы у него духу до сюда доехать, по полной-то темноте!       — Но это нарушение правил! Мы обязаны его прогнать!       — Нам не нужны такие, как он!       — Неправда! — отчаянно вскрикнул Сэм, и глаза его заблестели от слёз. Кто-то больно толкнул его в плечо сзади, и от неожиданности он рухнул на асфальт. Колени обожгло режущей болью, тонкие светлые штанины украсились двумя красными пятнами. — Вы не знаете! Я доехал! Доехал! Почему вы мне не верите?       — Потому что монстров не существует, — кратко ответил Джон.       Сэм застыл, как облитый ведром ледяной воды. Выкрики из толпы резко затихли, позволяя лидеру высказаться.       — Но ведь… — всхлипнул мальчишка, почти задыхаясь от рыданий, — дорога… Каждая последняя пятница… И монетка… И фонарь!..       — Ты не понял, — качнул головой Джон, подбоченившись, и Сэм увидел в его глазах чистое, нескрываемое презрение. — Это всё сказки для малышни. Нет здесь никакого монстра. Это просто проверка. На право быть одним из нас. И ты проверку не прошел.       Сэм широко раскрыл глаза, и слезы потекли по его щекам тонкими прозрачными ручейками, оставляя за собой влажные следы.       В первый раз в жизни он чувствовал столько злобы и отвращения во взглядах, обращенных к нему.

***

      Нет никаких монстров.       Закат уже давно догорел вдали, бросая на крыши города тлеющие угольки последних лучей. Не было в этом свете ни тепла, ни уюта — только недружелюбное алое пламя, яркое, но недосягаемое, горячее, но заставляющее волосы на затылке вставать дыбом.       На этой улице уже царила ночь. Кажется, это место только и ждало момента, чтобы окунуться во мрак. Да, точно, так оно и есть. Днём она теряет всю свою ужасную загадочность, но тени скрывают и трещины на асфальте, и мусор в пожухлой траве, и ржавчину на черной ограде парка, и нелепые надписи на стенках старых гаражей. Тени делают эту дорогу по-настоящему страшной, какой-то пластмассовой, гладкой и абсолютно, девственно-черной.       Недостатки обнажают слабости. Но если на самого уродливого человека смотреть сквозь кривое зеркало, он может показаться небывалым красавцем.       Или чем-то совсем иным.       Ты всего лишь очень уродливый. Я тебя не боюсь. Тебя никто не боится.       Одинокая маленькая фигура бредет вдоль границы парка, и тьма бредет следом за ней, смыкаясь непрерывным покровом в том месте, где ещё секунду назад ступала грязная джинсовая кеда.       Ну же, выходи. Ты же просто не можешь бояться меня. Ты же привык, что это тебя боятся все.       И тут же нелепая, странная мысль…       Я должен вернуть велосипед. А то родители меня точно прибьют, когда узнают.       Вот он, стоит совсем недалеко, в сотне шагов впереди. В объятиях ослепительного света фонаря. Блики играют на чистой, блестящей раме. Кажется, на «Электре» нет ни царапинки. Ни пятнышка грязи. Совсем новый. То-то отец удивится!       Тебя здесь нет, ясно? И никогда не было.       Маленькая хрупкая тень входит в столб света, льющийся откуда-то сверху, из-под стекла старой, ни разу не сменённой за десятки лет лампы.       Лампы, которая просто не может гореть.       Пальцы хватаются за цилиндр звонка, прикреплённого к рулю. На всю улицу раздаётся громкая задорная трель — звук детства, беззаботности.       Звук праздника жизни.       Из-за фонаря выплывает нескладное, изломанное тело. Свет его нисколько не смущает, даже наоборот, манит и притягивает, как притягивал и сотни подобных ему до этого. Каждой ночью.       Обжигая крылья. Ослепляя глаза. Обращая в пепел.       Ты — всего лишь насекомое. И скоро ты умрешь. Так всегда происходит, когда приходят холода. Хочешь утянуть кого-то за собой? Нет, дружище, ведь ты…       Фигура будто становится ещё выше, ещё темнее, и рук уже совсем не две, их теперь целых три пары, длинных, тонких, гибких, и пальца-лапки нарочито медленно тянутся к прикрытой шарфом детской шее.       …всего лишь мотылёк. Прилетевший на свет.       Чувствуя взгляд крупных фасеточных глаз в безднах белеющего черепа, сверлящий спину, ребёнок оборачивается.       И кричит от ужаса.       А мотылёк не может убить человека.       У самой лампы, около надтреснутого временем и холодами стекла, танцует в облаке первого снега серая точка. Самая последняя.