То, что ты есть

POV Ясона Все чаще и чаще я вижу его во снах. Этого странного парня, с черными, будто обсидиановыми глазами. В них горит неистовый огонь, он притягивает меня, я хочу укротить его, хочу чтобы он покорился мне. Может даже стал домашним и уютным… иногда. Порой я вижу его сидящим на огромном белоснежном подоконнике, в кожаном костюме из майки и шорт. Эта варварская одежда идет ему. Она подчеркивает нечто хищное в нем. Свободолюбивый зверь — вот кто он такой! Словно черная пантера — прекрасная, но опасная. Правда не для меня. Только это очень грустная пантера, с дымящейся сигаретой в руке. Я знаю, что такое грусть. Нам не положено афишировать свои эмоции, но иногда и мне бывает грустно. Я даже сам не могу объяснить почему, но порой ни решение сложных политических задач, ни выгодные сделки не радуют меня. Я чувствую себя странно уставшим, выработанным до предела, безразличным ко всему. И это тоже странно и, по-своему, страшно. Наши ресурсы, по сравнению с человеческими, огромны, и мы не должны испытывать радость, а только удовлетворение. Кто мы? Почему мы так ограничены в эмоциях? Этого я не знаю. Не хочу сейчас думать. Я хочу утешить свою пантеру, но вместо этого рукоятью хлыста поднимаю его подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Он пытается увернуться и я легко ударяю его по щеке. Я едва касаюсь, но на ней остается красный отпечаток, а сам мой звереныш теперь яростно глядит мне в глаза. Я заворожен его взглядом: ненавистью и гневом, переплавляющимися в сумасшедшее желание. Я смотрю и смотрю, не в силах оторваться, ощущая струящийся по венам огонь. Это прекрасно. Внезапно сон обрывается нестерпимой головной болью. Настолько сильной, что я не могу сдержать слабый стон.  — Тише, тише, Аполло! Сейчас станет легче, — я чувствую прахладную руку, нежно гладящую покрытый испариной лоб. Значит сегодня Алекс снова был со мной. Какие странные провалы в памяти… Если бы я мог бояться, я бы испугался. Но я… мне все безразлично — ничто не радует, не вызывает интереса. Ничто, кроме моих странных снов и… Алекса. Он единственный, кого я хотя бы иногда могу видеть рядом с собой. Все вокруг словно покрыто серой, муторной пеленой, подобной смерти. Я становлюсь таким, каким, наверное, должен был быть когда-то: безразличным и холодным. Это ужасает меня, но я не помню почему. Я знаю, что прежде не только мои сны были яркими и живыми, но теперь хотя бы в них я пытаюсь вспомнить что-то о моей прошлой жизни. Когда бодорствую — такого не происходит. А ночью мое сознание яростно сопротивляется, наказывая меня болью. Порой мне даже мнится, будто я точно знаю схему: эмоции — боль. Но там, за гранью дня, я снова и снова пытаюсь вспомнить. И… не могу. Что-то, что было мне дорого. Я также откуда-то знаю, что это тоже неправильно: именно это: «дорого» и «мне». Но мне плевать. Это вульгарное слово моей ночной пантеры. Он часто его произносит: с болью и яростью. Мои же чувства иные. Я бы описал их как безудержную решимость, которая тоже мне странно знакома. ********************************** В плечо впивается тонкая игла, словно комариный укус на фоне ужасающей головной боли. Но я знаю, что лекарство быстро подействует и она скоро пройдет. Прохладные руки гладят лицо, тело. Губы сначала невесомо, а затем все настойчивее целуют ниже и ниже, спускаясь, вызывая противоестественное, горяченное желание. Понимаю, что Алекс снова добавил афродизиак в болеутоляющее. Когда-нибудь он окончательно подсадит меня на иглу и уничтожит. Но мне все равно. Все, что окружает меня вызывает лишь отторжение и тоску. Это — не мой мир, и никогда им не был. Я чувствую, что создан для иной цели, и эта цель у меня была. А Анубис, Иштар и другие… здесь я лишь потому, что у меня было что-то гораздо более важное, чем цель. То, ради чего я жил, что-то делал, чего-то хотел. И это что-то я потерял. Почему и как — я не помню. Вот только без этого «чего-то» мне так… пусто… И я не знаю чем заполнить этот вакуум. Наверное именно поэтому мне все настолько безразлично. А вот Алексу — нет. Каждый раз, после того, как он травит меня, он вызывает Марлоу. Не знаю, что доктор говорит ему, но только Алекс приползает ко мне, как побитая собака. Заглядывает в глаза, а в них столько боли… Странно, откуда мне так знакомо это чувство? Я тоже испытывал подобную боль? И я — жалею. Всего лишь жалею его. Я вижу, что он тоже это понимает, но не может от меня отказаться. К Алексу, на самом деле, я даже несколько привязан. Конечно это не любовь, но… он забавный и энергичный. По-своему, он талантлив, и имеет хороший потенциал. Для человека, конечно. Стоп… откуда эта странная фраза? Пожалуй, у меня было очень необычное прошлое, которого я не помню. И Алекс, и Барбра, да и доктор Марлоу задавали мне множество вопросов, пытаясь помочь его вспомнить, однако… Мне этого так и не удалось. Единственное, что я твердо знаю, что с официальными структурами мне нужно обращаться весьма аккуратно и избирательно. Почему? Я преступник и совершил нечто противозаконное? Не знаю. Не уверен. Хотя возможно. Поэтому-то я так и не могу ответить ни на один их вопрос. Итак, Алекс… он неплохой человек, на самом деле добрый и хороший. Вот только он совсем не Пантера из моих снов. Хотя проявлять норов тоже иногда может — обычно с супругой. А еще… пожалуй он слишком одержим мною. Я знаю, что красив, что я артистичен и клиенты рвут меня на части, стараясь заказать рекламу именно со мной. Все это мне безразлично. Но Алекс одержим мной не из-за выгоды, которую ему это приносит. Я вижу, что если бы он мог, то вообще, не отдавал бы ни один мой снимок. Ему противостоит в этом глупом стремлении жена — Барбра. И я догадываюсь, что будь его воля, Алекс запер бы меня ото всех, и только сам остался бы вместе со мной один на один. Подобное мне тоже странно знакомо. Но на самом деле, я не против. Он умеет отвлекать меня от этой непонятной, тяжелой, мертвенной тоски, которая сковывает меня, превращая в статую. С ним я чувствую себя хоть немного живым, а потому позволяю снимать себя для глянца. Я очень долго не позволял ему спать со мной… Не знаю почему, но это было моим табу. Я не хотел. И дело было даже не в том, что Алекс не привлекал меня, как партнер: просто внутри меня существовало определенное, сильное сопротивление. А еще я не считал, что за предоставленный стол и кров обязан расплачиваться собственным телом. В конце концов прибыль, которую он получал на мне с лихвой перекрывала сумму моего содержания. Я был готов съехать и жить отдельно, но встретил такое отчаянное сопротивление Пейна, что остался. В благодарность за спасение, я предложил помочь ему с бизнесом, в качестве консультанта, так как выяснилось, что доходы, расходы и выгодные сделки я высчитываю неплохо, уж по-крайней, мере лучше, чем его владельцы. Я был согласен помочь и в качестве модели. Но Алексу всего этого было мало. Он долго сопротивлялся пагубной страсти, но в конце концов, сдался. Алекс хотел полностью владеть мной, как вещью. Странно, но и такое стремление я тоже очень хорошо понимал. Только вот для определения его отношения ко мне — собственничество — это слишком бледно. Он, конечно, хочет меня — как сексуальный объект — Пейн влез бы в каждую жилку моего тела, он поглотил бы меня полностью, если бы мог. И вместе с тем, он готов встать передо мной на колени и исполнить любое мое желание. Любое, кроме свободы. Я вижу это в каждом его движении, в каждом взмахе ресниц, в каждом судорожном вздохе. Вот только свобода мне не нужна, потому что я сам не знаю, что делать со своей жизнью, куда ее направить. А Алекс… Поэтому, когда он первый раз добавил афродизиак к обезболивающему, я не прогнал его и даже ничего не сказал. Но я догадываюсь, что в конце концов, ему и этого будет мало. С каждым разом он будет добавлять все больше и больше. Потому, что теперь он хочет уже и мою душу… Душу, которая мертва и холодна, как воющие над Иштар ветра. *************************** POV Алекса Я сошел с ума… Бесповоротно и неотвратимо. Но я не хочу ничего менять. Я хочу обладать им. Я хочу, чтобы он стал полностью моим: от кончиков пальцев на ногах до окончания волшебных платиновых волос. Мой Апполо… Как сладко! Как больно… Ведь я хочу видеть не только желание или признательность. В его глазах я хочу видеть… любовь. Но также понимаю, что никогда этого не увижу. Он только нисходит до меня, потому что жалеет. Но даже осознавая это, я не могу от него отказаться. Этой своей одержимостью я, конечно, заболел не сразу. Да, Аполло еще в самом начале поразил мое воображение. Что неудивительно, с его-то божественной красотой, но я сопротивлялся. Я боролся с ней так долго, как только мог, пытаясь заглушить в себе потребность видеть его ежечасно, ежеминутно. Я снова играл в страсть с женой, завел несколько новых «моделек», пускался во все тяжкие. Но все было напрасным: достаточно было утренней встречи с Аполло, чтобы я не мог работать весь день. И только его я снимал бесконечно и с упоением. Поначалу все, даже я сам, радовались этому и думали, что мой бог, как настоящий предводитель муз, принес мне вдохновение. Но постепенно Барбру стало раздражать, что я забросил другие проекты, и нам приходится нанимать фотографов, а я снимаю только Аполло. Я отнекивался, и пытался обмануть даже себя: ведь он приносил нам просто фантастические прибыли! Клиенты хотели Аполло, и только его — после первой же рекламы парфюма, для которой я его снял, товар смели с полок в течении нескольких дней. Но я видел и недовольство, и зависть, и... вожделение. Другие наши модели исходили черной ненавистью к «любимчику», и в тоже время жаждали его настолько, что я бесился от ревности. Та же ситуация была и с Барброй. Но меня не интересовал, мне не нужен был никто, кроме Аполло. Только он, и только его я неистово желал покорить. После нескольких покушений на Аполло, я решил, что наша звезда будет жить с нами. Со мной. Я даже не подозревал тогда, что веду себя к новому уровню пыток: видеть его рядом, отчаянно хотеть и… не сметь прикоснуться. Аполло был вежлив и приветлив с нами, явно испытывал благодарность за спасение и помощь, но было также совершенно очевидно, что все это не предполагает панибратста или настоящей близости. Он мог одним только взглядом или интонацией пресечь малейшее посягательство на свое личное пространство, и тем больше меня поражало, как спокойно он переносит прикосновения гримеров и костюмеров. Или даже мои, когда я выступал только в роли фотографа. Постепенно я выработал план: ясно, что просто так, из благодарности, я не стану близок с Аполло. Но есть шанс — если он увидит во мне друга, постепенно сблизиться с ним настолько, чтобы открыть свои истинные чувства. Поэтапно, шаг за шагом я воплощал свою задумку в действие. Я видел, что Аполло будто немного оттаивает рядом со мной: иногда он улыбался в моем присутствии, а иногда я даже слышал его бархатный смех. Я видел, что ему легко и комфортно рядом со мной, что он мне доверяет. Он даже предложил мне помощь в аудите, на что я согласился. Ведь по-правде говоря, всем этим обычно занималась Барбра, и порой я откровенно думал, что дела она ведет достаточно бестолково. В-общем, мой план достаточно успешно воплощался в реальность, вот только… Я с ума сходил от невозможности прикоснуться к нему как-нибудь по другому, иначе, чем другу или фотографу. Ночами я не мог спать, представляя, как он спит в соседней комнате: слабые лучи Инпут освещают его лицо, так что оно и прекрасные волосы кажутся присыпанными золотой пудрой. Длинные стрелки ресниц бросают тени на щеки, золотистые в ночном свете губы чуть приоткрыты. Однажды, не в силах уснуть, от переполнявших меня отчаяния и желания, я услышал из его комнаты слабый стон. Приоткрыв незапертую дверь увидел, как Аполло мечется на кровати. На его прекрасном лице застыло страдание — брови заломлены, одна губа прикушена так, что по подбородку стекала тонкая струйка крови. В панике я кинулся к нему:  — Аполло, Апллло, проснись! Что случилось?! Он со стоном приоткрыл глаза:  — Голова… просто раскалывается… Откровенно говоря я очень испугался. Подумал, что это снова какое-то изощренное покушение. Вызванный Марлоу, однако отверг это предположение, заверив, что сатанинская головная боль вызвана образами возвращающейся памяти. Вот только что-то внутри Аполло, яростно сопротивляется этому. И потому так болит голова.  — С мистером Аполло произошло какое-то событие, которое сильно травмировало его, поэтому сам организм препятствует тому, чтобы память вернулась, — сказал врач, но вот это лекарство, — он показал упаковку ампул, — быстро снимет болевой симптом. Для здоровья оно практически безопасно, если, конечно, им не злоупотреблять. Но я, господин Аполло, — обратился он к нему, — советую все же провести полное обследование, чтобы исключить другие причины. Аполло устало кивнул, и инцидент был исчерпан. Но теперь я знал, что постепенно, хоть и весьма мучительно, память стала возвращаться к моему божеству. Я категорически этого не хотел: ведь не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что уж любовник или хотя бы любовница у него были. А я… я не смогу отпустить его и тихонько встать в сторонке. Нет, не теперь, когда он настолько врос внутрь меня, что вырвать его оттуда возможно только вместе с жизнью. Я должен придумать, сделать что-то, что привяжет его ко мне так же сильно, и уже ничто не сможет разорвать нашу связь. День протекал за днем, неделя за неделей, а я так и не смог ничего выдумать. Наконец… Решение было спонтанным: на самом деле, я просто сходил с ума от желания, от его близости, от его роскошного тела… И в следующий раз, когда возвращение памяти вызвало у Аполло головную боль, я добавил в шприц афродизиак. Эффект был просто ошеломительный! Никто и никогда не доставлял мне подобного наслаждения! Я подозревал, что чувственное тело Аполло знает все тонкости физической любви, но даже и не предполагал, насколько он искушен и неутомим. Раз за разом он возносил меня на вершины наслаждения - я забывался настолько, что не знал кто я и на каком свете нахожусь. Через несколько упоительных часов мы уснули изможденными. А потом ему стало плохо. Буквально через час, после близости, его сильное тело стали выгибать конвульсии. Я не смог их сдержать, и Аполло рухнул с кровати, разбив голову о прикроватную тумбу. Изо рта пошла кровавая пена. Экстренно вызванный врач, провел экспресс анализ, что-то вколол ему и смерил меня мрачным взглядом. Когда страшно бледный Аполло уже спал под капельницей, а в комнате навели относительный порядок, Марлоу вызвал меня на серьезный разговор.  — Мистер Пейн, Алекс… когда вы только нашли Аполло на пляже, и я впервые увидел его… Уже тогда я говорил вам, что Аполло не совсем человек. Да, он очень похож на человека: у него тот же набор органов, есть сердце, есть кровь. Но кое-что в самих тканях отличает его от нас: он более силен и вынослив, он намного быстрее и может перенести то, что обычному человеку не под силу — например перебороть действие яда или упасть со скалы. Но он не бессмертен, а у плюсов всегда есть минусы: в данном случае он способен перенести отравление ядами, но… афродизиаки — это те вещества, которые влияют на него слишком сильно. Ему не стоит их принимать, иначе он может впасть в кому, а то и попросту умереть, — доктор внимательно и серьезно посмотрел на меня, — Я думаю, Алекс, что возможно таким экстравагантным способом вы безобидно решили немного разнообразить свою личную жизнь, но… передайте ему, пожалуйста, и запомните сами: подобные эксперименты с Аполло, — он кивнул в сторону комнаты головой, - до добра не доведут. Однажды доза может оказаться критической, и тогда я уже ничем не смогу ему помочь. Тем более, между нами, я думаю, что Аполло и так… весьма хорошо оснащен и вполне может обойтись без стимуляторов. Я, словно болванчик, кивал головой и заверил, что больше подобного не повторится. Откровенно говоря, я был очень напуган. Но еще больше меня страшила будущая реакция самого Аполло. Утром я ожидал грандиозного скандала. И даже был готов каяться и валяться у Аполло в ногах, умоляя, чтобы он не ушел. Но… он ничего не сказал мне, словно бы ничего и не произошло. Лишь в его глазах я увидел печаль и странное понимание. Я думал, что навсегда разрушил хрупкое доверие между нами… И я совершенно не понимал его: своим поступком я переступил определенную черту, и должен бы был навсегда подвергнуться остракизму, но… парадоксальным образом стал ему ближе. Словно бы в его жизни ранее было нечто подобное. Я умирал от желания узнать об этом, но не смел даже и помыслить, чтобы спросить. Приступ Аполло очень напугал меня. Я оставил мысли о афродизиаке очень надолго, но… не навсегда. С течением времени страшные воспоминания стирались, а вот воспоминания о проведенной вместе ночи наоборот становились все ярче и ярче. День за днем, ночь за ночью я вспоминал трепет ресниц на щеках и тяжесть гладкой голени на плече; дрожь невозможно горячей, упоительно нежной кожи под пальцами и тяжелое дыхание атлетической, словно высеченной из мрамора груди; низкий стон из приоткрытых нежно-розовых губ. Я ничего не мог делать, все валилось у меня из рук… И я решил, что попробую еще раз, просто теперь доза бует меньше… Я стал наркоманом. Я не могу без его тепла, без его вздохов и стонов. Я понимаю, что я убиваю его, потому что каждый раз после приема возбудителя ему все хуже и хуже. Марлоу уже даже перестал взывать к моей совести и разуму, и лишь мрачно и горько смотрит на меня, исправляя, насколько возможно, мое вмешательство. Это само по себе ужасно. Но недавно… Я так давно мечтал услышать от Аполло на пике страсти лишь одно имя… Мое. А вчера, когда он выдохнул: «Рикки!»… Мой мир рухнул. Я не отдам его никому. Ни этому Рикки, ни кому-либо другому. Я скорее убью его, хотя это и непросто. Убью его, а потом и себя.