Минута

      Это чёртово беспокойство — когда поначалу всё хорошо, а чем больше проходит минут и дней, сердце опутывает железная тоска. У Ван Ибо тоже всё поначалу идёт так гладко — даже нет времени вспомнить о нём. А потом тишина начинает трезвонить, разрушать нутро. Тот, кто его покинул, пусть со словами «пока» и «свидимся», не удосужился даже позвонить. Ни разу.       Ибо складывает ладони вместе, подносит их к губам, но не касается. Он в аэропорту. Сжимает губы, когда слышит очередное «рейс задержали». Стрелка часов мерно двигается: часовая к трём, минутная к десяти. Ибо прикрывает глаза, чтобы уснуть. Чувство странное возникает под рёбрами, Ибо видит в воспоминаниях живописные картины и винит себя в сентиментальности, которой никогда не было ни в одной его фразе, ни в одном взгляде или движении.       У Сяо Чжаня же — сплошь сентиментальность. Ибо заражается ей. И будто бы слышит родной тихо-резкий голос в темноте. Он распахивает глаза, чтобы убедиться, мол, послышалось. Только тихое завывание ветра за окном, разбушевавшегося ещё не до конца, но уже способного докричаться до Ибо из-за стекла.       Что бы Сяо Чжань сейчас ему рассказал? Этот вечно довольный улыбчивый кот-хитрюга. Ибо чуть усмехается, прячет глаза под чёлкой, опускает голову. Они бы с ним натерпелись такого смеха, что жизнь продлилась бы в бесконечность. Думать об этом сейчас — верх идиотизма. Он же загонит себя этим в клетку. Клетку, скованную из прутьев-одиночества. И кто бы не пытался протиснуть между ними руку, никто из них не сможет разрушить эту тюрьму-одиночество.       И не то чтобы Ибо был одинок. Напротив. Те, кто говорят с ним в дороге, будучи рядом, по телефону — все они ужасно доброжелательны и близки. Но этот… Тот, который забыл о себе напоминать, дружелюбен особенно. Никто не сможет как он. Никто не должен уметь как он.       Да и к тому же — у Ибо часто возникают такие мысли — никто не должен быть с Сяо Чжанем. Только Ибо должен слушать как он смеётся, как поёт, как шепчет — это всё почти святое для Ибо, который подумав об этом в спешке мотает головой.       Окажись Сяо Чжань сейчас рядом… Ибо тяжело вздыхает. На таблице вверху меняется слово, пора выдвигаться, ждёт быстрый полёт. И он окажется дома. Как жаль, что окна дома огорождены невидимой решёткой-одиночеством.       Посадка начнётся через минуту.       Он кидает взгляд на регистратуру, чтобы проверить своих. И замирает. Сяо Чжань глядит на него. Устало-весело, уголки губ приподнимая. Что-то сжимается внутри и расползается жгучим пламенем. И будто бы не было часов томительных ожиданий. Ибо идёт к нему, чуть ли не срывается на бег посреди пути.         — Привет, — сдержано начинает Ибо, стараясь не показывать усталости, которой, собственно, почти не осталось.         — Привет, — и такая улыбка его поражает, что Ибо не находит выхода лучше.       Он прижимает его ближе, касаясь носом шеи, пахнущей успокаивающе яблоками. Если бы от касаний оставался ожог, Сяо Чжань сгорел бы сразу. По спине, вдоль позвоночника, проходятся ледяные пальцы. Контраст между телом и этими пальцами заставляет Сяо Чжаня вздрогнуть и упустить нить мира. Нелепо уткнуться в чужое плечо, чуть прикрыть глаза от усталости. И почувствовать, наконец, как всё, что было остаётся за гранью мира, который сократился до двух человек.       Минута — и решётки-клетки больше не остаётся.