Про гопника и полковника.

Он пришел в себя от головной боли, словно кто-то злоебучий взял циркулярную пилу и медленно, с садистским удовольствием, распиливал череп изнутри. Артем застонал, сжал виски ладонями и сделал попытку зарыться носом в подушку, подрыхнуть еще немного. Хер с ним, с автосервисом, откроют после обеда. Но погрузиться в сон он уже не смог, что-то было не так. Другой запах: не шибало в нос привычной смесью соляры, металла и резины. И тишина: не слышно проезжающих машин с трассы рядом. Парни не ржали и не матюгались… И тогда он вспомнил вчерашний вечер. Артем резко сел, озираясь по сторонам, как испуганный кот, пытаясь сообразить, где он. Небольшая комната. Белый потолок. Белые стены. Кровать. Все. Даже окна нет. Светильники — и те скрыты под панелью на потолке. Словно в ответ на его движение свет стал ярче. Артем поморщился, белое свечение неприятно резало глаза, во рту было сухо и стоял мерзкий горький привкус. Он поднялся, прошелся по комнате, ощупывая гладкие стены. Вспомнилось, как вчера вмазались, поехали кататься, потом мужик этот… мутный… Уделал их, как сучек… Теперь он ощутил не только растерянность, но и злость, и Артем уцепился за это чувство, распаляя, разжигая сильнее. Какой-то урод цивильный… из богатеньких… Что там с Русом? Что с остальными? Нахера его в этой коробке без окон заперли? Ярость становилась сильнее, выжигая страх, беспокойство, непонимание… Да, так хорошо… Лучше злиться, чем бояться, лучше ненавидеть, чем беспокоиться. Это Артем уяснил после маминых похорон, когда потерянный, задыхающийся от горя, плелся по улице и вдруг швырнул камень в чужое, сияющее теплым светом окно. Тогда боль немного отпустила. Вот и сейчас он подлетел к стене, завертел головой, пытаясь сообразить где дверь, не нашел и просто пнул со всей дури, оставляя уродливый черный след на белом. Потом еще, и еще. — Эй!!! Какого хуя! Откройте дверь! Откройте, я сказал! Откройте, уроды! Он лупил по стенам и орал пока не выдохся, тогда сполз на пол у стены, с ненавистью огляделся, снова пытаясь предположить, где он. Не больница… Районные так не выглядят, а для частной больнички для богатеньких он рожей не вышел. Не ментовка, уж как выглядит обезьянник, Артем знал не понаслышке. На этом варианты заканчивались, оставалось только ждать. Панель на стене легко и беззвучно отъехала в сторону, когда он уже извелся от неизвестности и зудящей под кожей злости, и в комнату шагнул тот самый вчерашний мутный мужик. В одной руке он держал за спинку стул, в другой — бутылку с водой и стакан… Артем подобрался, готовясь, но панель за мужиком закрылась, и он, поставив стул, сел, посмотрел доброжелательно. Почти: — Добрый вечер, Артём. Как ты себя чувствуешь? Могу предположить, что голова немного болит. Держи, — и протянул воду. Бутылку хотелось запустить в стену или, еще лучше, в совершенно невозмутимое лицо. — На хуй иди со своей водой! — вырвалось у него, внутри клокотало от бешенства, но лучше уж так, чем страх. Мужик, не удивившись, сел, и уставился на Артема. Просто сидел, смотрел и ничего не говорил, но под этим ничего не выражающим взглядом становилось неуютно в собственной шкуре. Артема аж передернуло. — Ну? И че? — с вызовом спросил он прикидывая, получится ли у него добраться до глотки и придушить. Тот продолжал внимательно рассматривать, и у Артема создалось ощущение, что мужик доволен увиденным, хотя тот не улыбался, ничего такого. — И че, долго пялиться будешь? — не выдержал он снова, уставившись прямо в темные-темные глаза, сразу же захотелось отвернуться или опустить голову — впечатление неприятное, будто смотрит он в беспросветные черные туннели. Вот вылетит поезд и перемелет в кровавые ошметки. В висках застучало: опусти голову, опусти, спрячься и заткнись, и не высовывайся, целее будешь. Но Артем упрямо выдерживал чужой взгляд, чувствуя как по хребту медленно стекают капли пота. Отвести глаз он уже не мог, словно его держали на строгом поводке, и сжал кулаки так, что обломанные ногти больно впились в ладони. Взгляд давил бетонной плитой, вынуждая пригнуть голову и сдаться. Артем закусил губу, чувствуя что вот-вот и не выдержит этого странного, осязаемого шкурой напряжения, когда мужчина одобрительно кивнул: — Что ж, неплохо… — незримый ошейник вокруг шеи разжался, Артем глубоко вдохнул. — Что это за хуйня была? Вы вообще кто такой? Что это за место! Вы права не имеете меня тут держать! — Не имею, — не стал спорить мужик, он откинулся на стуле. — Зато имею возможность… Ты понимаешь разницу? Артем скрипнул зубами, уж эту разницу он хорошо понимал. Мужик кивнул: — Итак, ты почти сутки был без сознания, а времени у нас мало. Поэтому я скажу все, как есть. Постарайся не перебивать. — Он вопросительно посмотрел на Артема, ожидая реакции. — Ну… — хмуро согласился тот. — Тебя зовут Артем Измайлов. С 13 лет жил в детдоме, окончил 9 классов, сейчас ведешь бесполезное, бессмысленное существование. Думаю, при таком образе жизни протянешь еще лет 10, если повезет — 15. — Да пошел ты! Это моя жизнь, ясно? Как хочу, так и живу! — взорвался Артем, чувствуя глупую детскую обиду. Это его жизнь! Крутая взрослая жизнь! Сам себе хозяин, не в офисе задницу просиживает. Да его, блядь, весь район знает! И уважает! Мужик выразительно приподнял бровь, пережидая взрыв, потом продолжил: — Но в среду, 12 июня, ваш отдых пошел не по плану. — Это когда мы до вас доебались, что ли? — Нет, это когда ты, Артем, убил человека, — спокойно закончил мужик. — Это не…- начал было Артем и осекся. Рус… Дурак, обкуренный Рус… — Я не убивал, — даже для Артема это прозвучало глупо, по-детски. — На ноже, принадлежащем тебе, обнаружены следы крови. Лезвие ты вытер, но вот в зазоре между рукоятью и лезвием кровь осталась. На футболке следы крови убитого аптекаря, соответствующие характеру раны. Ты ударил в горло, перерезал артерию. И одежду, и орудие убийства выкинул, но тебе не повезло, мусор в то утро не вывезли вовремя, так что эти улики нашли достаточно быстро. В аптеке везде отпечатки твоих ботинок. На записи камеры наблюдения прекрасно видно твое лицо. Артем слушал молча, его потряхивало от злости и страха, но где-то глубоко внутри прорастали горькие колючие ростки отчаяния. Он сильнее сжал кулаки, не зная, что еще можно сейчас сделать, что можно сказать. Его жизнь, пусть не самую красивую, пусть нескладную, методично и безжалостно разбивали вдребезги. — Я не убивал, — Артем помотал головой. — Нахрена мне деда убивать? Я что, совсем отмороженный! — Улики. — Да клал я на ваши улики! — Он все-таки сорвался на крик, по привычке черпая силы в злости. — Я не убивал никого! И улики ваши — дерьмо! — А после того, как ты разгромил аптеку и убил хозяина, вы решили продолжить веселье. Напали на прохожего, прохожий оказался вооружен, дал вам отпор. И на этом всё. — В смысле — всё? — не понял Артем. — В прямом. Дружки твои арестованы, а ты, после того, как оказал вооруженное сопротивление сотрудникам полиции, застрелен. Стало тихо-тихо, Артем неуверенно хохотнул, ситуация становилась совсем уж дурацкой. — Вы чё несете-то? Не так же было! Я же вот! Живой! Вместо ответа мужик усмехнулся, и такая это была усмешечка, что без слов и длинных пояснений становилось ясно, что это сейчас Артем живой. А что будет через пять минут, неизвестно. Он облизал пересохшие губы. Как же все… Может, его просто не отпустило? Лежит он на старом скрипучем диване в автомастерской и слюни пускает, а пацаны смотрят и ржут. Пацаны! Рус! Он вскинул на мужика испуганный взгляд, тот удовлетворенно кивнул: — Я вижу, мы постепенно приходим к пониманию, — и положил перед Артемом планшет. — Посмотри сам. Шокирующие снимки с места события. Журналисты уже подсуетились. Артем ткнул трясущимся пальцем в экран, и картинка ожила. Молоденькая ведущая с энтузиазмом рассказывала о разгуле преступности в центре города. — К сожалению, исход трагичен. Уберите от экрана детей. — Она развернулась, открывая обзор камере, и Артем увидел это. Тело в луже крови на полу аптеки, сломанные полки, осколки стекла в застывшей темно-багровой луже. Камера приблизилась, и Артем отвернулся. Рус… Что ты натворил! Он с трудом сглотнул, в горле пересохло совсем. — Возьми, — мужик протянул ему бутылку с водой, и в этот раз Артем отказываться не стал. Безвкусную тепловатую воду пил долго, жадно. — Ну? — повторил он, вытерев губы ладонью. — Допустим. Только от меня-то вам что надо? — То есть, ты больше не отказываешься от содеянного? Артем помолчал, а что он мог сказать? Это не я, это Рус? Тот самый, к которому он на выходные из детдома сбегал? С которым автомастерскую вместе открыли? Который его из реки вытащил, когда тонул? — Не отказываюсь, — он поднял голову. — И че? Че теперь? В темных глазах снова мелькнуло что-то, похожее на одобрение, словно мужик мысленно поставил галочку в графе «зачет». — А теперь у тебя два пути: первый ты и сам хорошо себе представляешь, мы возвращаем тебя в мир живых. На смертную казнь в нашей стране мораторий, так что получишь ты лет пятнадцать за убийство с отягчающими. — Он помолчал, видимо, чтобы Артем как можно ярче представил себе картинку. И Артем представил. Так что аж взвыть захотелось от жизненной подлянки. — А второй… путь? — выдавил он. — Ты работаешь на нашу организацию. Искупаешь вину не бессмысленным сидением за решеткой, а реальными делами. А когда отдашь долг — свободен. Он снова замолчал, давая Артему возможность осмыслить услышанное. — Работать? Как?.. И вы кто такой вообще? — Работать — это значит делать все, что прикажут. Не задавая вопросов. — Но… Вы не можете. Нельзя же так…- Таким беспомощным Артем себя не чувствовал никогда в жизни. — Надо же… доказать сначала. Мужик ничего не сказал, но в глазах у него, на лице, мелькнуло какое-то новое выражение. Если бы он был нормальным, обычным человеком, Артем бы назвал это усмешкой. — Ты неверно расцениваешь соотношение сил, Артем. Нам ничего доказывать не надо. Всё уже доказано. Ты убил человека, а после того, как тебя пытались задержать, оказал сопротивление. Всё. — Нет. Нет, — Артем упрямо, по-детски, помотал головой, не желая соглашаться с тем, что стоит за этим, что стоит за этим окончательным «всё». — Ты был убит при задержании. И уже похоронен. Мы решили, что ты бы хотел лежать рядом с мамой. — С мамой? — слышать здесь про маму было еще более дико, чем про свою собственную смерть. На пол перед Артемом упала пачка фотографий, разошлась веером. Мамину могилу он узнал сразу, а рядом совсем свежая… Памятника нет. Только деревянный столбик с табличкой. ФИО. 2000-2019. — Да. Судя по началу твоей биографии, она очень много в тебя вложила. Мать-одиночка. Три работы. А у тебя лучшая гимназия с математическим уклоном. Секция плавания. Секция бокса. Спортивная гимнастика. Все надежды этой замечательной женщины ты благополучно спустил в сортир, но… хотя бы рядом будешь. Мы и могилку заодно в порядок привели. Не благодари. Артем моргнул, потому что могилы на фотографии расплывались, он яростно потер глаза. — Зачем вы все это говорите. Чего вы добиваетесь? — Пытаюсь донести до тебя простую мысль: какую-то часть своей жизни ты уже выкинул на помойку. Все свои способности, свой потенциал, надежды близкого тебе человека, все это ты просрал. И то, как ты жил последние семь лет, привело тебя сюда. В эту могилу. Но я могу дать тебе шанс все исправить. Все переиграть. Начать заново. Понимаешь? О, Артем понимал. Сквозь стыд, страх, горе он снова зацепился за разгорающуюся в нем искру гнева. Этот мудак сейчас назвал его бесполезным, не стоящим сожалений мусором, выкинул шесть лет его жизни на свалку. Шесть лет, когда он приходил в себя после маминой смерти, выживал в детдоме, зубами себе место под солнцем выгрызал. Ярость, привычная, согревающая, помогла ему собраться, Артем отодвинул от себя фотографии. Не надо на них смотреть. — И что я… должен делать? — он упорно смотрел в пол, потому что если он сейчас поднимет глаза, спалит этого урода к хуям, как какой-нибудь сраный супермен с лазерами из глаз. — Работать на нас. Делать, что мы скажем. — Голос над головой ненавистный, уверенный. — Но сначала учиться. И учиться усердно, в нынешнем твоем состоянии проку от тебя немного. Артем почувствовал как у него мелко-мелко задрожала жилка под глазом, но заставил себя кивнуть. Проговорил: — Мне… Мне надо все обдумать. Все, что вы наговорили про мою жизнь… про меня… я должен все обдумать… В интернате была директриса, которая просто кончала от этой фразы, особенно если произносили ее правильно, с тщательно отмеренным чувством вины, раскаяния и удивлением над тем, какой же ты, оказывается, бесполезный кусок дерьма. — Хорошо. Думай. Полчаса тебе хватит? — на самом деле это был не вопрос. Его просто поставили в известность, сколько времени дают на раздумья. Когда панель бесшумно закрылась, Артем посидел еще какое-то время, бессмысленно покачиваясь из стороны в сторону, потом допил воду в бутылке, и медленно поплелся к кровати. Сжался, подтянув колени к груди, и замер.