Про гопника и полковника.

Полковник Лебедев всегда был убежден, что жизнь, по большей части, устроена просто и правильно. Есть, конечно, развилки, сбивающие с пути, громоздится на обочинах хаос, но если поступать из соображений полезности и разумности, то и развилки, и крутые повороты тебе не страшны. Лебедев так и жил, стараясь поменьше полагаться на неверные и отвлекающие эмоции, больше слушать голову. Странно было, что окружающие не всегда понимали его принципы, но мнение окружающих Валентина Юрьевича Лебедева никогда особо не волновало. В школе Валентин не был отличником, но нужные ему предметы знал сверх школьной программы Всегда сдержанный, всегда не по-детски рационально рассуждающий, сообщил родителям, что намеревается стать военным, никого это решение особенно не удивило. В армии с ее строгим распорядком, до последней запятой расписанными уставами, регламентами и строгой субординацией, он почувствовал себя на своем месте. А поскольку вовсе не являлся солдафоном с одной извилиной из анекдотов, а был умным, целеустремленным молодым человеком, способным при необходимости принимать нестандартные решения, заметили его нужные люди еще во время обучения. Так что карьера Лебедева стартовала ракетой. Лейтенант, капитан, майор, полковник… Ступеньки, которые для иного человека были крутыми и скользкими, Лебедев преодолел с легкостью, а все потому что никогда не отступал от принципа: разумно то, что полезно. Он и женился, как многие думали, из этих же соображений, и мало бы кто поверил, что когда юный лейтенант Лебедев увидел тоненькую смешливую Олечку, то впервые про свои принципы забыл. И про то, что назначение, выданное в самый отдаленный уголок их необъятной Родины, и не ко времени сейчас долгие ухаживания, а для мимолетной интрижки слишком был брезглив. И уж конечно не знал и того, что симпатичная девушка была единственной и любимой дочерью замминистра. Когда непривычно рассеянного Лебедева спросили, на кого это он засмотрелся, Валентин подумал с полминуты, прикидывая что-то в уме, а потом ответил: — На свою будущую жену, — и пошел делать предложение. Прямо в шумном зале офицерского ДК. Позже эту историю пересказывали с придыханием и блеском в глазах. Она стала новой Золушкой для всех девчонок, стремившихся найти мужа среди стройных юношей в ладно сидящей форме. История о том, как юный лейтенант подошел к беззаботно болтающей с подружками девушке и серьезно сказал ей:  — Завтра я должен ехать во Владивосток, но сегодня мы еще успеем подать заявление в Загс. Выходите за меня замуж. И девушка сначала отчаянно покраснела и смутилась, а потом присмотрелась к лейтенанту повнимательнее, что-то такое углядела в темных глазах и согласилась. Что сказал папа замминистр, когда узнал о решении своей дочери, вчерашней школьницы, история умалчивает. Но услали подающего надежды лейтенанта в самый что ни на есть медвежий угол, без шансов выслужиться, а молодая жена уехала вслед с одним тощим чемоданчиком. Впрочем уже через год пара вернулась в Москву, поселилась в трехкомнатной служебной квартире, а Лебедев резво зашагал по карьерной лестнице, не спотыкаясь. Кто-то связывал такую резкую перемену к лучшему, с рождением дочери Юлечки, кто-то с болезнью и на этой почве не свойственной замминистру отходчивостью. Неважно. Важно другое. Тот поступок в ДК офицеров цветущим майским днем был единственным импульсивным необдуманным поступком Валентина Юрьевича Лебедева, и он о нем не жалел ни разу, вплоть до того дня, когда его жена пожаловалась на странную тянущую боль в груди. Какой-то глупый человек сказал, что лучше уж любить и потерять, чем не любить вовсе. Лебедев был уверен, что дурак, который это написал, никого не любил и не терял. Стоя на кладбище и невидящими сухими глазами глядя, как опускают в черный провал могилы гроб с телом любимой жены, он проклял и майский день, и аромат сирени, и себя, юного эмоционального дурака, подошедшего к смешливой тоненькой Олечке. С тех пор старался Лебедев поступать разумно, правильно. Мироздание этих благих намерений не оценило, и если на службе дела шли как нельзя лучше, то отношения с Юлькой совсем разладились. Тем страшным летом, когда Оля умирала, Лебедев решил, что свои последние беззаботные каникулы Юлька проведет, как обычный подросток, хотел подарить дочери три лишних месяца детства. Юлька же, приехавшая в Москву уже после похорон, отца возненавидела, объяснений, что все было сделано для ее же блага, не поняла и не приняла. Так что отношения с дочерью довольно долго напоминали затяжной военный конфликт, постепенно переросший в холодную войну. Он проснулся, как обычно, за десять минут до сигнала будильника. Не стал дожидаться звонка. Вот Юлька, пока еще жила дома, обожала валяться в постели до обеда, сибаритствуя с чашечкой кофе и ноутбуком. Лебедев подобного не понимал и не одобрял. Проснулся — вставай. Изредка теплыми всполохами вспыхивали даже не воспоминания, призраки воспоминаний. Теплое, мягкое тело, прижимающееся к груди, шелковистые пряди волос, щекочущие нос, тонкие руки обнимающие за шею и тихий смех… Что-то из другой, ненастоящей, так и не прожитой до конца жизни. Сейчас утро состояло из точного списка дел. Пробежка, душ, завтрак. Проверка расписания и дел на сегодня. Проверка почты и сообщений. На срочные звонки ответить сейчас же. На не срочные — после завтрака. Кухня темная, пустая, стерильная, с запахом кофе и сигарет. Даже странно, что когда-то здесь было шумно, что-то шкворчало и шипело, разбрызгивая масло, что-то звенело, бурлило… Что-то билось с веселым звоном и непременно на счастье. Иногда тьму и стерильность этого помещения нарушали яркие, до рези в глазах, картинки: перепачканный в муке вздернутый нос, Юлькина мордашка с усами от молока, шкворчащая на сковороде яичница, теплый уютный круг света над пузатым чайником и блюдом с пирожками. А в ушах звучало далеким дразнящим эхом: «Опять допоздна сегодня?» Но непрошенные картинки и голоса со временем тускнели, словно бы вымывались из памяти. Вернуть их Лебедев не пытался, без них проще, спокойней. На работе его ценили, все, что было поручено полковнику Лебедеву, выполнялось в срок, шло без сбоев и проколов. С утра по внутренней сети пришло письмо без пометки срочно, так что Лебедев отложил прочтение на после обеда. Прочитал, потом перечитал. Запрос на ликвидацию. В самых безликих, безэмоциональных выражениях до сведения полковника Лебедева доводилось, что материал, им предоставленный, не оправдывает надежд и, самое главное, выделенный бюджет. Общий тон письма был вроде бы и официальный, но чувствовалось в нем глубоко между строк запрятанное неуставное ехидство. Что, мол, облажался, Лебедев? Валентин Юрьевич поморщился, он и не сразу понял, о каком материале идет речь. Лишь когда открыл приложенные к письму видео, картина прояснилась. Нахальный гопник, решивший по глупости — как там сейчас молодежь говорит — отжать у него мобилку, а заодно и бумажник. Наглый обкуренный лохматый пацан, каких сотни бродит по улицам. И на этого бы Лебедев не стал тратить время, если бы не одно большое жирное НО. Операция, которую он разрабатывал уже несколько месяцев, обманчиво простая задача, никак не складывалась, но теперь, когда появился этот озлобленный на весь мир, не обременённый ни воспитанием, ни образованием зверёныш, появилась надежда на благоприятный исход. Впрочем, с табула раса проще работать, не надо стирать уже написанное, а инстинкты у пацана были отличные. И самое главное, он хотел жить, и за то, что считал своей личной жизнью и свободой, дрался до конца изо всех своих силёнок. Лебедев даже позволил ему провернуть по-детски наивный трюк с осколком стекла, интересно стало, насколько далеко зайдет? Мальчишка порадовал, не глупым, по-киношному наивным планом, конечно, а упертостью и умением правильно оценить ситуацию, понять, когда правильно и необходимо сдаться. Лебедев вспомнил ощущение внутреннего ликования, когда под его ладонью молодой упрямый разъяренный зверь оскалился, но все-таки послушно сдался, принимая условия игры. Потом нет-нет, да и возникало фантомное ощущение жара, когда мальчишка тащил его по коридору, зло выкрикивая бессильные и яростные ругательства, как жмурился, стряхивая злые слезы, как послушно обмяк под его ладонью. Уж что-что, а потенциально хороший материал Лебедев видел сразу, под всей этой гопотяцко-босяцкой шелухой, под злостью, грубостью, он смог разглядеть главное — характер. А теперь кто-то недостаточно квалифицированный решил спустить наработку Лебедева в унитаз. Это было неприятно. В дверь постучали и тут же открыли. — О, я вижу, ты уже ознакомился? — Бондарчук вошел, решив не тратить время, кивнул на фотографию Артема. — Жаль, жаль, конечно. Но парня придется пустить в расход. Жалости в его улыбке было еще меньше, чем воды в Сахаре. Лебедев промолчал, ждал, что будет дальше. Федор молчанием не смутился, продолжил сокрушаться лебедевским провалом. Наконец представление надоело: — Знаете, Федор, я рад что вы свою неудачу восприняли так легко. Некоторые бы себя поедом ели, все-таки такой материал: бери да работай. Это в общем, правильно, чувство вины — деструктивно, так, кажется, психологи говорят. — Что? — когда угроза нависала над ним, Бондарчук начинал соображать удивительно быстро. — Лебедев, ты не юли, подпиши и все. Ты кого нам дал? — Я вам предоставил идеальный материал для операции. Не моя проблема, что вы не в состоянии работать грамотно с предоставленными возможностями. — Идеальный? — вот теперь Федор не играл. — Ты на это глянь! — он швырнул на стол папку. Личное дело Артема. Биография, предварительная характеристика и текущие результаты. — Вот, полюбуйся. Агрессивен, никаких сдерживающих факторов, неуправляем, Лебедев! Да будь он хоть Джеймс Бонд потенциальный, если он неуправляем, толку нам с его потенциала и возможных способностей! Он не слушает! Не желает учиться. У нас не школа для трудных подростков, Лебедев, нам он нужен готовым к действию через полгода, а все текущие результаты говорят об одном: это! — он постучал по фотографии Артема, — Пшик! ноль! Лебедев взял фотографию, вгляделся в угрюмое настороженное лицо. Результаты говорили о том, что он ошибся, этого зверька не приручить, дикий, подлежит ликвидации. Но что-то внутри протестовало, он же помнил… Было, было что-то… ведь послушался тогда у лифта, и не потому что испугался оружия, или смерти, просто в тот момент Лебедев случайно и неосознанно нащупал что-то… рычаг, кнопку, на которую надавил. — Ну, чего ждете-то, товарищ полковник, — Бондарчук уже не ерничал. — Не можем мы на него больше время тратить. Лебедев рассеянно перебирал фотографии, на одной из них, скачанной из соцсети, Артем был снят с дружками, смотрел в камеру и чему-то заливисто по-мальчишески хохотал. Яркие глаза, с необычным лисьим разрезом, широкая обаятельная улыбка. Лебедев знал этот тип людей, они всегда в центре внимания, не прикладывая к этому усилий. Для таких как Артем, чтобы обратить на себя внимание, достаточно просто войти в комнату, им достаточно просто быть. Солнечный, яркий, согревающий своим внутренним светом. В озлобленном на весь мир, напавшем на него диком звере, это сияние еще можно было угадать. Почти исчезнувшие потускневшие отблески этого чудесного света. Но он еще теплился глубоко внутри, под яростно вздыбившейся шерстью. — Нет. Нам нужен именно этот мальчик. — Мальчик, — фыркнул раздраженно Бондарь. — Ты видел, что этот мальчик сделал с другим курсантом? Уж не знаю, что они не поделили… — А может и стоило поинтересоваться, — отчеканил Лебедев, этот разговор начал раздражать. — Приказ на ликвидацию я не подпишу, и ситуация, если и вызывает сомнения в профпригодности, то не этого молодого человека. — А ты, Лебедев, конечно, считаешь, что справился бы лучше? Валентин промолчал, но на нем было отчетливо написано — да, справился, да лучше, — прочитал Бондарчук на внешне невозмутимом лице. — Вот как… — какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом Бондарчук усмехнулся, отводя взгляд. — Если это такой ценный… бесценный ресурс, как ты утверждаешь, то давай, Лебедев, покажи класс! Стало смешно, в последний раз его брали на слабо в младшей группе детского сада, кажется. А теперь зарвавшийся сослуживец считает, что может им манипулировать. Лебедев уже хотел сказать, что думает о такой топорной попытке, как Бондарчук его опередил: — Я могу и сам решить вопрос с ликвидацией, то, что я пришел сегодня к тебе, это просто вежливый жест и не более. Вдруг у тебя какие-то свои… особенные планы… — многозначительная пауза, взгляд шарит по лицу в попытке высмотреть хоть что-то, трещину, сквозь которую можно проникнуть в разум, внутрь. Надавить. Нажать. Лебедев задумчиво смотрел на фото смеющегося Артема, хмурого Артема, безучастно уткнувшегося нарочито равнодушным взглядом в пространство. Что бы Бондарчук себе ни надумал насчет этого мальчика, он не прав. И одновременно прав. Никто не требовал от Лебедева самостоятельно беседовать с парнем, вербовать, уговаривать. Личные контакты с номером 113 были вовсе необязательны. Как необязательно было подставлять горло под зазубренный осколок, разыгрывать из себя заложника. Но он это сделал, глупый нерациональный поступок за долгое-долгое время. — Ну, так что ты решил, полковник? Берешься за три месяца из этого… агента сделать или мне сразу…- Бондарчук сложил пальцы пистолетиком, — Пиф-паф! Это было глупо, не по-взрослому, и уж, конечно, против всех его правильных и разумных принципов, делающих жизнь упорядоченной и безопасной. «Как поступать с предоставленным материалом решать только вам», — хотел сказать Лебедев, но вдруг вспомнил отчаянный взгляд, как от Артёма шибало жаром, словно он был в лихорадке, как в последней отчаянной попытке он готов был шагнуть за самый край, и как вдруг расслабилось под его ладонью чужое сильное, гибкое тело, как послушно, доверчиво зашагал рядом, словно его вели на поводке. — Договорились, — услышал он свой голос, — через три месяца для планируемой операции у нас будет нужный агент. Когда за и не пытающимся скрыть свое ликование Бондарчуком закрылась дверь, Лебедев взял в руки фотографию Артёма, которому уже присвоили порядковый номер. — Что ты такое, номер 113, — спросил он хохочущего мальчика на фотографии, из-за которого он совершил второй нерациональный поступок за долгое-долгое время.