Про гопника и полковника.

Раньше, когда умудрялся наворотить косяков или вляпаться в дерьмо, спускал пар в драках, а однажды психанул и разворотил ломиком тачку, которую с пацанами собирались на запчасти разобрать. Теперь был выход проще: спортзал. Он бил по груше слепо, яростно, не думая ни о правильной стойке, ни о дыхании, ни о концентрации. Мог бы, себе, дебилу, по морде бы заехал. Шанс… Тот самый шанс, один-единственный, волшебный, свыше дарованный, умудрился не то что упустить — вообще не разглядел. — Идиот! Придурок! Он бил, и бил, наносил удар за ударом, только вот легче не становилось. Если бы все было так просто… Расколотил парочку машин, несколько носов, свернул пару челюстей или, вот как сейчас, поколотил по груше, и проблема решена. Только, к великому сожалению, серьезные проблемы, настоящие проблемы, требуют иного решения. Кулаками решались проблемы гопаря Темы, Темы из автомастерской, а сейчас требуются другие методы. Сука… ну почему все так сложно! Шанс стать лучше! Шанс стать кем-то, чем-то большим. Шанс стать чем-то… кем-то, на кого… кто может… Артем, задыхаясь, остановился, чувствуя, как горят легкие, как ноют стесанные костяшки, обхватил грушу и ткнулся лбом в потрескавшийся кожзам. Даже про себя, даже в мыслях, произнести нечто подобное было странно. Страшно. Он мог стать кем-то, кто способен понравиться Валентину Юрьевичу Лебедеву. А теперь велика вероятность, что всё, чем он сможет стать — это списанным номером. Трупом. — Неудачный день? — Артем развернулся, моргая от неожиданности, и колени враз превратились в противно дрожащее желе и он потом медленно опустился на мат. Лебедев стоял рядом, на расстоянии вытянутой руки, и к огромному облегчению не казался ни рассерженным, ни, что еще страшнее, разочарованным. Не дождавшись ответа, Лебедев опустился рядом, и Артем подвинулся, давая место. Что сказать он не знал. «Простите, я облажался, Валентин Юрьич, я все исправлю». Детский сад какой-то. Неубедительно и глупо, такой серьезный мужик, как Лебедев, только посмеется. Тут мысли Артема сами собой свернули не туда, захотелось посмотреть, а как Лебедев смеется. Он же только кивает иногда одобрительно и уголки губ вот совсем-совсем немного приподнимаются. Не улыбка… Намек только на улыбку. Наверное, от того, что перепсиховал сегодня, от того что накручивал и взвинчивал себя целый день, мысли скакали заполошным, беспорядочным галопом. И все о Валентине Юрьевиче. Он скосил глаза на чеканный профиль, попытался представить, а как Лебедев выглядит, когда улыбается. Вон у глаз небольшие морщинки есть. Наверное, разбегаются в стороны лучиками. А глаза, наверное, теплеют… Становятся, как кофе. — Как дела, Артем? Почему не спишь? Тренируешься? Голос звучал тепло, участливо, и потому сегодняшний постыдный провал становился совсем невыносимым, и ладно бы в чем серьезном! Борьба, занятия в тире. А то ж ведь на пустом месте психанул. С вилкой и ножиком справиться не смог… — Валентин Юрьевич, я… — продолжить Артем не смог, сделал вздох, собираясь, ругая себя нещадно. «Ну давай, придурок, тряпка, говори уж, как есть!» — Я заходил сегодня к Магде, — как ни в чем не бывало, сказал Лебедев. Воздух вырвался из легких, словно из пробитого воздушного шарика. — Понятно… — Она считает, что ты весьма впечатляющий молодой человек, но терпения тебе не хватает. — Вот как…- Артем развернулся к Лебедеву. — А как по мне, так я для Магды… просто… как она говорит? Дитя окраин городских? Быдло, по-простому! — Артем, Магда — наш старейший сотрудник и прекрасный специалист, — начал Лебедев и Артем тут же сник, приказывая себе заткнуться. — Что не отменяет того факта, что она редкостная язва и способна любого довести до белого каления. Лебедев хмыкнул, покачал головой: — Уж как вспомню ее уроки… — Вы? — в то, что Лебедев — выглядящий и разговаривающий как офицер из какого-нибудь старого черно-белого фильма, ходил на уроки к придирчивой Магде, Артем не верил. — И что стало последней каплей? Омар на тарелке? Тур вальса? Комплимент? — Артема ощутимо передернуло при упоминании о злосчастном членистоногом, и Лебедев, откинув голову, рассмеялся. — Мы с пацанами раков летом на даче ловили, а потом варили в ведре… и ели. И картошку пекли, домой приходили чумазые как черти, все в золе… Лопали руками… Она горячая была, и ничего вкуснее я не ел больше… Артем забыл как дышать, потому что таким Лебедева он и не видел никогда. Рядом с ним сидел не строгий куратор, не безупречный военный, а просто человек. Вон, детство даже было, друзья, прям, как у Артема. А Лебедев говорил задумчивым тоном, словно вспоминал давным-давно забытое и удивлялся: неужто это было? Было со мной? И Артем сидел тихо-тихо, больше всего боясь испортить момент, вспугнуть нечто незримое и очень-очень хрупкое между ними. — А я никогда на рыбалке не был, — вырвалось у него, и тут же стало неловко как-то, но язык уже сам собой ляпнул, — А возьмете? Мне вот плевать, как вы раков будете есть… Я тоже лучше руками. Лебедев посмотрел на него с удивлением человека, который очнулся в незнакомом месте с незнакомцем, но потом снова негромко рассмеялся: — Возьму. — Он сидел совсем рядом, так близко, что Артем вдруг увидел, что ресницы у сурового полковника Лебедева длинные, совершенно девчачьи. Ну вот как у Натахи были, только Натаха хвасталась, что ей в салоне приклеили… Артем, как дурак, смотрел и на эти девичьи длинные ресницы, и на то, как уголки губ, мягких — Артем не трогал, но точно знал, что они мягкие-мягкие — приподнимаются, и на пряди темных волос, сейчас в непривычном беспорядке. Он пропустил момент, когда в зале стало тихо-тихо, и Лебедев больше не смеялся, а смотрел серьезно и глаза у него были не как обычно, словно шоколад, а черные совсем. И Артем отчетливо понял, словно кто-то вложил ему в голову: Лебедев хочет прикоснуться к нему, не как на тренировке, не по плечу потрепать. Прикоснуться. А еще он понял, и внутри все сладко сжалось, что он не против, он тоже хочет. Поэтому взгляда отводить не стал и отодвигаться не стал, ему и страшно-то не было, наоборот, вот сейчас все стало ясно. Впервые за долгое время. Как будто до этого какая-то его часть была словно слепая, запуганная, запутавшаяся, ну точно бот в компьютерной игрушке. Долбился о стену и все. А сейчас все понятно. И ничего. И не надо ничего бояться, он почему-то уверен был, если что… ну вот хоть что-то, то все у него получится, как надо. Глаза Лебедев отвел первым. Улыбнулся обычной суховатой улыбкой, не затрагивающей глаз, встал: — Поздно уже, Артем. Тебе пора в комнату. С Магдой я поговорю, а ты уж… — Я постараюсь, — Артем так и сидел, смотрел на Лебедева снизу вверх. Вставать не хотелось, хотя тело переполняла бурлящая энергия нового знания. О себе. О Валентине Юрьевиче. О том, что и как теперь дальше. — Я еще немного с грушей поработаю, Валентин Юрьевич. Только с грушей поработать не получилось, не хотелось… А хотелось лежать и вновь, и вновь, и снова, и снова переживать этот удивительно волнующий момент. Так что Артем просто растянулся на мате, смотрел невидящими глазами в потолок, вспоминая как в замедленной съемке и взмах ресниц, и полуулыбку, и то, как вдруг потемнели обычно спокойные глаза. А позже в душе мысли и вовсе понеслись вскачь. Стоило задаться одним коротеньким и коварным «А если бы»? А если бы он коснулся? Как? Как тогда в лифте? Ладонь на загривок и к себе? Тема и не против… Сам бы потянулся. Или сверху… Да… Стоило только представить в безумной шальной бредовой фантазии, как он нависает над полковником… или даже прижимает его к мату, сильно, крепко, но бережно, чтоб не больно, чтобы было только хорошо. Как распахивает полковник глаза, взмахивая своими невозможными ресницами, и говорит: — Артем? Или лучше: — Тема? В этот момент Артема скрутило так, что согнувшись в три погибели в душевой, он вцепился зубами в запястье, переживая сильнейший оргазм в своей жизни. Уже позднее, лежа в постели, он пытался обдумать тот факт, что кончил просто от фантазии о мужчине, который назвал его по имени, но честно говоря, было похер. Не от натахиного минета, не от вида маринкиных сисек. Ну и пусть. Мысли были тяжелыми и неповоротливыми. Да какие Натахи и Маринки… Это для гопника из гаражей… А Артем теперь кто-то другой, нечто другое. В ту ночь он так и не заснул толком, на занятия к Магде пришел не то, чтобы особо вялый, на пробежке-то всех вздрючили до нужной кондиции, но что-то такое она в его лице углядела. — Что ж, смотрю с одной тяжелой мыслью вы переспали, молодой человек. Валентин попросил дать вам еще один шанс, и я пошла ему навстречу, в конце концов, раньше меня он о подобных одолжениях никогда и ни за кого не просил. Артем только кивнул, все о чем он ночью думал-передумал, если не считать фантазии о спортзале, подтверждалось. Мог Лебедев ему при самой первой встрече шею свернуть? Мог, но не свернул. Когда он, дурень, на него со своей нелепой розочкой попер, мог скрутить? Мог, но не стал. Хоть к кому-то ходит личный куратор, наблюдающий, проверяющий? Беседы беседует, хоть за одного человека просят? Косячащие и отстающие просто куда-то исчезают. Говорят, что их переводят… может, оно и так, вопрос в том, куда? А Валентин Юрьевич… Артем только головой покачал, изумляясь собственной тупости и слепоте, ясно же, что не просто так всё! И вчера точно что-то было. Не показалось, не привиделось! Артем и сам не заметил, как впал в состояние, которое Рус называл: вижу цель — не вижу препятствий. Все вопросы легко и удобно укладывались в нужную ему, стройную схему. Даже тот факт, что Лебедев вчера просто ушел, особо не смущал. Лебедев — мужик правильный, не фуфло, не трепло. Не станет он на Артема давить или там намекать на что-то, или начинать, пока Артем его подопечный. Профессиональная этика, мать ее. Девахи их как-то на кинцо развели романтическое, Артем чуть не сдох со скуки, они с парнями все ждали, что профессор на экране вставит уже наконец смазливой студенточке, но что-то там не складывалось. Оказалось, из-за профессиональной этики. А студентка оказалась той еще сукой, вертела мужиком как хотела, угрожала фотки показать. Ну, типа профессорам нельзя студенток жахать. В общем, Лебедев намекал, как мог, теперь все зависит от Артема. Он должен стать достойным. Не подопечным, не подчиненным. Равным. Наконец-то цель, к которой он шел, выкристаллизовалась и засияла ровным уверенным светом. Не просто стать другим человеком, не просто жизнь свою поменять. А сделать это для кого-то другого, ради кого-то другого.