you be good

Последние сутки были по истине адскими. Почти тринадцать гребанных часов до Стамбула, три часа передышки в душной Турции, затем еще три до Венеции и через четыре часа отсюда до Неаполя, наконец. Он совершенно убит разницей в часовых поясах, долбанными самолетами и невозможностью просто лечь в кровать и изображать труп. А именно так он себя и чувствует. Он выезжает в город из Тессеры, и ему здесь просто не нравится. Тут пахнет сыростью, много туристов, слишком много на квадратный метр, палящее белое солнце и раскаленные мощеные дороги. Маленький тесный город на воде, к которому Накахара с первых минут испытывает жуткую неприязнь, едва выйдя из автобуса (очень скоро он уже дико заскучал по кондиционерам аэропорта). Венеция в первые же минуты обдает его влажным жаром и начинает нещадно припекать голову. Он вытирает пот со лба, поправляет белую панаму, перехватывает поудобнее гитару в чехле и небольшую сумку: он не брал слишком много вещей из Йокогамы, большая часть была продана. Синтезатор в том числе. Зачем он, если у Дазая дома стоит пианино? Дазай. Они увидятся буквально через несколько часов. И эта мысль бьет ему в затылок гораздо сильнее, чем почти тридцатиградусная жара и желание найти магазинчик с напитками, который, к слову, очень скоро обнаруживается в ближайшем переулке. После трех жадных глотков он с мрачным удовольствием думает: как хорошо, что Осаму не выбрал Венецию. Он уже не любит этот город просто из-за перспективы словить солнечный удар и упасть в чертов обморок. Липкими пальцами он расстегивает рубашку и снимает ее, оставаясь в тонкой свободной футболке, достает телефон из заднего кармана шорт и печатает, нетерпеливо качая ногой. «В чем ты будешь?» 15:07 Ему отвечают сразу. «ты хочешь спросить, что на мне сейчас надето?» 15:07 Чуе хочется покраснеть, но он и так с глупым ярким румянцем на щеках. Термометр на витрине говорит ему: целых двадцать восемь по Цельсию. «Не сейчас, кретин» 15:08 «В чем ты будешь вечером» 15:08 «Чтобы я узнал тебя» 15:08 «о, ты меня точно узнаешь» 15:08 «я буду в самой жуткой гавайской рубашке» 15:09 «Мне будет очень стыдно за тебя?» 15:09 «да, вероятно, ты даже не захочешь меня обнять» 15:10 «и будешь делать вид что мы незнакомы» 15:10 «Ага, и поэтому ты еще можешь переодеться» 15:11 «Во что-то нормальное» 15:11 «гавайка будет синяя» 15:12 «Ты невыносим» 15:12 Осаму ничего не пишет в ответ, Накахара раздраженно цокает и добивает остатки воды из бутылки. Чуя делает несколько фотографий для Рюноске с очень недовольным лицом на фоне венецианских домов, выкуривает пару сигарет на дорожку и бредет обратно в аэропорт: у него посадка на самолет через час. * Когда он приземляется в Каподичино, Накахара с раздраженным нетерпением думает, что это были самое долгие полтора часа за его почти тридцать лет. Двадцать восемь, если точнее. Он не помнит, когда в последний раз так много чего хотел от жизни. Он хочет в прохладный душ, желательно минут на сорок, хочет нормально поесть, хочет пить, хочет сменить одежду, хочет упасть в кровать, хочет наконец увидеть Осаму. Он напряженно смотрит на крутящуюся ленту в зале для багажа, выуживает свою многострадальную сумку и быстрым шагом направляется в зону прилета, чувствуя, как его подгоняет щекотка адреналина, несмотря на дикую усталость. Он скользит взглядом по толпе, пока не натыкается на ярко-синее квадратное пятно. «я буду в самой жуткой гавайской рубашке» Он ловит его взбудораженный взгляд и смотрит прямо на него. «гавайка будет синяя» Дазай действительно стоит в гавайке: отвратительно синяя с вопиюще красными цветами абсолютно безвкусная рубашка висит на нем квадратом. Из кармана выглядывает пачка честера, из пестрого воротника торчит загорелая голая шея без бинтов, испещренная старыми шрамами. А выше — только улыбающееся лицо. Темные подстриженные пряди вьются прямо как на той фотке, что Осаму присылал ему две недели назад. Накахара чувствует в голове оглушительную пустоту. Накахара забывает про голод, забывает, про то, что жутко хочет пить, забывает, что устал после перелета. Он делает шаг вперед. Второй, третий и вдруг срывается на широкий бег. Звук отскакивает от кафеля аэропорта и разносится по всему фойе. Чуя не тормозит, буквально врезается в чужую грудь лицом — они почти падают, падает сумка, с головы слетает панама, опускается чехол с гитарой; Накахара обхватывает руками, сжимает чужое тело так, будто хочет сломать. Он не успокаивается, даже когда знакомые теплые руки ложатся ему на лопатки и затылок, пальцы зарываются в рыжие длинные волосы. Чуя бормочет, крепко зажмурившись, задыхаясь. Первые слова даются тяжело. — Я так скучал, — говорит, — Не представляешь, как скучал. Пока летел, блин, думал, что сдохну. — Эй, — голос рядом такой хриплый и родной, — Иди сюда. Его притягивают к себе, и Накахара чувствует: то, с каким голодом его целуют, как его сжимают, то, как на него смотрят, — это поднимает в груди что-то дикое, приятное, это вызывает чувства, которые ему сложно описывать и контролировать. Он подтягивается на мысках, чтобы окончательно утонуть в теплых губах, горячем языке, ловких и сильных пальцах. Осаму подхватывает его, потому что Накахара почти висит на нем, Осаму утыкается носом ему в шею и жадно втягивает воздух, будто ему душно, будто ему долбанных четыре года было душно. Чуя стукает его по плечу и бурчит, пытаясь звучать недовольно: — Ну что ты там застыл, я же потный. — Ты сам налетел на меня, теперь стой. — Мне срочно нужно в душ. — Да, конечно, а теперь помолчи, — Дазай перехватил его покрепче. — Мы никуда не торопимся. — Я вообще-то тороплюсь. — Куда же? — Купить тебе нормальную одежду, например? Чуя смеется над своей же шуткой. Смеется так, что его, должно быть, слышит весь аэропорт. Весь маленький Неаполь слышит. Дазай улыбается широко — губами и глазами, и смотрит на него, не отрываясь, стискивает его плечо, зарывается носом в влажный висок, и Чуя обвивает его шею руками, притягивая ближе к себе, теснее, полнее. И этого все равно жутко недостаточно. Его одежда пахнет морем и солнцем, и Накахара думает, что скоро он будет пахнуть так же. У него будут веснушки по щекам и плечам, Дазай непременно будет дразнить его. Но Чуя думает, что он не против. Совсем не против. Толпа огибает их, звучит оповещение о посадке, итальянский язык пока что чуждый и непривычный. Но он обязательно привыкнет. — Давай теперь начистоту, — Дазай хмыкает, — Как тебе моя гавайка? Чуя прижимается щекой, комкает синюю ткань пальцами в складки и улыбается как дурак, когда его вновь целуют. — Самая ужасная, Осаму.