Гималайские маки

Тибетская деревня Ака-Кьи недалеко от Драконьего озера, воскресенье, 7:46 p.m. Линг нашла Соула около сарая, где они накануне возились с мотоциклом. Прислонившись к стене и как всегда засунув руки в карманы, он внимательно смотрел вперед и, кажется, ничего вокруг не замечал. Там, куда был устремлен его взгляд, чуть ниже по склону — на относительно ровной площадке с вытоптанной травой — сейчас тренировалась Мака Албарн. Ее светлые волосы в лучах заходящего солнца приобрели медово-золотистый оттенок, а белая кожа теперь казалась медной, особенно в сочетании с белоснежной футболкой. Глефа в руках повелительницы мелькала с убийственной быстротой, и стальное лезвие то и дело ловило последние лучи, вспыхивая на мгновение оранжевым огнем. Мака и сама не стояла на месте: стремительная и решительная, она отточенными движениями разила невидимого противника, раз за разом не оставляя ему шанса уйти живым. Соул наблюдал за этим представлением и никак не мог оторваться. Линг подошла довольно близко, чтобы увидеть — в его взгляде не было привычной скуки или отрешенности. Напротив. Ее напарник завороженно ловил каждое движение девушки внизу. Так, словно это была не тренировка с оружием — обыденное скучное зрелище, — а приватный танец с раздеванием. Для него одного. И думал он о том, что последует за этим танцем. Сердце кольнуло ревностью. Линг вообще первый раз видела, чтобы Соул с таким восхищением смотрел на кого бы то ни было. Что в ней такого, в этой Маке Албарн? Обычная же. Подумаешь, светлая кожа и волосы, может, для местных это и диковинка, но ведь Соул не местный. Он родился и вырос там, где такой цвет волос и кожи — норма. Так что же в ней такого, чтобы стоять вот так, забыв про все на свете, и чуть ли не раздевать глазами? — Где ты был? — резче, чем хотела, спросила Линг, отмахнувшись от подвернувшегося под руку невзрачного мотылька-тонкопряда. Соул даже вздрогнул от неожиданности и сразу отвернулся от представления внизу: — С Норбу, — спокойно ответил он. — Показывал мне, как он на мотоцикле яков пасет. Ну, а потом я уговорил его свернуть к реке, хотел смыть с себя эту ячью вонь. Сама ж знаешь, что они не ромашками пахнут. — Тебя весь день не было! И вообще забыл, что тебе нельзя далеко уходить от меня? А если Цати снова… — Линг никак не могла избавиться от недовольных ноток в голосе, Соул закатил глаза и не дал ей договорить: — Хватит ворчать. Он потрепал ее по макушке, как это делал всегда, когда хотел успокоить. И если раньше Линг этот его жест нравился, то с некоторых пор вызывал внутреннее отторжение. С девушками так себя не ведут. Она вывернулась из-под ладони и отвернулась, недовольно поджав губы: — Я уже не ребенок! — проворчала себе под нос, но партнер все равно услышал. — Знаю, — как-то обреченно выдохнул Соул и тут же сменил тему: — Браслеты у тебя? — Угу. По уговору они должны были отнести вечером старухе амулеты, чтобы та их уничтожила. Единственная причина задержаться в деревне еще на одну ночь. Ведь Мака Албарн вернулась с противоположной стороны озера злая и молчаливая. Что она там увидела, повелительница так и не рассказала, ограничившись краткой фразой, что у ее отца и Кида — все замечательно, а делом займутся другие ученики Шибусена. Это значило, что им больше нет надобности торчать в деревне, а Маку Албарн и Джоан Кеплер теперь ничего не задерживает в Лхасе. Хорошая новость. Значит они завтра-послезавтра улетят домой, и Соул Итер перестанет смотреть на повелительницу глефы голодным взглядом. В храме бон ничего не изменилось. Запах сандала и можжевельника заполнял до отказа легкие, тусклый свет кутал углы и без того маленькой комнаты в сумрак, старик шаман с барабаном сидел почти в центре, а неподвижная старуха за его спиной — у стены, и прямо над ее седой головой была аккуратно выведена свастика. Линг поздоровалась и протянула два браслета старику. Он молча взял их и указал ей на место перед собой — туда, где вчера сидел в трансе Соул. Девушка неуверенно оглянулась на партнера и по его выражению лица поняла, что он недоволен. Шаман тем временем повторил просьбу уже словом-приказом, и повелительница повиновалась, опустившись на колени. Она взволнованно наблюдала за таинством перед собой. Старик достал откуда-то из кармана обычную зажигалку, кинул амулеты на поднос и поджег их под неразборчивое напевное бормотание. Браслеты горели плохо, от тлеющих ниток потянуло едким дымом, а глаза защипало. Линг смахнула с глаз навернувшиеся слезы и только сейчас заметила, что старуха неотрывно смотрит на нее, и рот бабки кривится от довольной беззубой улыбки. — Такая славная молодая девушка, — закачала головой старуха. — Вижу в тебе часть нашего народа. Кто? Отец или мать? — Мама, — робко ответила Линг. Взгляд и улыбка старухи ее пугали. Хотелось вскочить и убежать. — Мама тибетка, а папа китаец. — Я и тебе могу помочь, дочь Тибета, — выцветшие глаза старухи заглядывали в самую душу, а шепелявый голос сковывал тело. — Но на мне нет проклятия, — сглотнула ком в горле Линг. — Я могу помочь с ним. Линг без имени поняла, что тибетка имеет в виду Соула, который нетерпеливо заерзал за спиной своей повелительницы. — Мне не нужна помощь, — выдавила она и снова смахнула слезы от едкого дыма: амулеты дымились, старик бормотал, старуха смотрела в душу. — Нужна. Вижу, чего он хочет. Он хочет огня. Ту искру от костра, что сейчас кружится в закатном солнце. А ты — вода, холодный горный ручей, который необходим, только чтобы забыть об огне. От таких слов стало страшно и обидно одновременно. Страшно, потому что старуха знала то, что не могла знать. Обидно, потому что Линг снова вспомнила взгляд Соула, когда он наблюдал за Макой. — Он никогда не оставит меня. Я его повелительница, — вцепилась пальцами в края своей кофты девушка. Бабка злорадно усмехнулась: — Как же мало ты знаешь, бедняжка. — А потом чуть качнулась вперед и склонила голову набок, понизила голос до шипящего полушепота: — Если так в этом уверена, то тебе нечего бояться, дочь Тибета. Я просто сделаю так, что отвергнутая исчезнет из его жизни. Навсегда. — Линг, — позвал Соул, — о чем вы разговариваете? Словно почувствовал что-то неладное. — Она спрашивает про мою семью, — соврала девушка. Старуха снова откинулась к стене, укрывшись сумраком, но ее глаза хитро смотрели на Линг. Тибетка понимала, что посеяла в сердце зерно сомнения и ждала всходов. — Заканчивайте болтовню. Мне не очень нравятся эти обряды, да и Мака тоже почувствовала какую-то херню после моего вчерашнего сна под барабан. Мака. Мака почувствовала. И что? Мало ли что ей показалось? Вот так бездумно верить каждому слову? Мака, которая считает культуру Тибета просто сказками про духов. Завтра она улетит, но где гарантия, что они с Соулом не будут общаться? Соцсети, телефон, скайп в конце концов? В век технологий расстояние не помеха… А бабка сказала «навсегда»… Линг храбро подняла голову и обратилась к старухе: — Что я должна делать? Тибетка довольно улыбнулась и хлопнула в ладоши, а браслеты на ее запястьях громко звякнули. — Скажи, чтобы оставил нас одних. Скажи, это нужно для обряда избавления от браслетов. Линг развернулась к Соулу: — Тебе сейчас нужно уйти. Она говорит, что я должна остаться для завершения обряда. — Линг, — нахохлился Соул, — а без тебя никак? Не хочу оставлять тебя здесь одну. — Все будет хорошо. Молодой человек хмуро оглядел комнату и снова посмотрел на свою повелительницу: — Буду ждать у входа. Если что — зови. Когда Соул вышел, а Линг снова повернулась к шаману и старухе, то чуть не вскрикнула — старая тибетка уже сидела напротив нее. Как она успела так быстро и бесшумно подойти? Костлявая рука с вздутыми венами дотронулась до руки Линг и крепко ее сжала: — Не бойся, дочь Тибета, — зашепелявила старуха, — просто слушай барабан и мой голос. А теперь закрой глаза и впусти меня в свою душу. Линг повиновалась. Шаман начал медленно отстукивать ритм, костлявая рука поглаживать тыльную сторону кисти девушки, а шепот старухи сонным потоком лился в уши, проникал в сердце и душу — успокаивал, убаюкивал и замедлял дыхание. Линг потеряла ощущение реальности, забыла где находится и зачем здесь. Ей просто нравился голос — уже не старческий, ей нравился убыстряющийся ритм шаманского барабана и ласковые поглаживания — не противные, а приятные и расслабляющие. Можжевельник и сандал напитывали умиротворением каждую клетку тела, едкий запах тлеющих ниток и бусин горчинкой першил в горле. В голове не осталось мыслей. В душе не осталось места сомнениям. В сердце не осталось ни капли страха. Все правильно. Все верно. Соул должен достаться ей, и никому больше… А потом Линг Янг поглотила мутная пелена забытья. Сквозь проблески вернувшегося сознания девушка вслушивалась в два старческих голоса и не осознавала ни слова, что слышала сейчас: — Какое красивое и молодое тело, — говорила старуха. — Жду не дождусь, когда же смогу избавиться от старой оболочки. Ее время на исходе. — Ты уверена, что заберешь именно его? — спросил мужской голос. Раздался смешок: — Второе тело не хуже. Какая разница, выберет ли юноша горный ручей или искру от костра. Главное, что тело отвергнутой достанется мне в безграничное пользование. — Как он должен сделать выбор? — Сердцем и душой. Слова ничего не значат, значения имеют лишь поступки. Когда он будет готов пожертвовать жизнью одной ради спасения другой — все решится. — А я? — Не волнуйся, дорогой Чованг. Тебе тоже достанется новое тело. Юноша позаботится и об этом. Сердце того, кого зовут Спирит Албарн, мы скормим Цати, тело же я подарю тебе за то, что верно служишь мне все эти годы. Мы оба снова будем молоды. — А как же сердце? — Сердце тебе ни к чему, — снова смешок старухи. — Слугам не обязательно иметь сердце. Шорох одежды и позвякивание браслетов — тибетка встала, теперь ее голос доносился сверху: — Пойдем. Нам здесь больше нечего делать. — А как же девушка? Она еще не проснулась? — Пусть спит. За ней теперь не скоро придут. — Разве ее не ждут у входа? — Уже нет. Ты слышишь, что шепчет ветер? Сегодня ночь охоты. Линг почувствовала, как кто-то склонился над ней и погладил по голове. Нежно, как мама в детстве. — Слушай и запоминай, дочь Тибета. Наденешь амулет возлюбленному на шею. Так я узнаю, когда мне приходить за отвергнутой, — прошептала старуха на ухо, а потом вложила что-то в ладонь девушки. — А теперь забудь все, что не должна была слышать. Линг сжала в кулаке шнурок с кругляшом амулета и снова провалилась в мутное забытье.