Сердцевина Бесконечности

В комнате всё ещё пахло ночной прохладой и ладаном. Тонкие лунные нити пробивались сквозь кружево занавесок, ложась на пол неровными осколками. Сердце Кэтрин колотилось где-то в горле — она всё ещё чувствовала ледяное прикосновение к шее, хотя пальцы нащупывали только собственную горячую, живую кожу. — Господи… это просто сон. Просто сон, — прошептала она, и голос сорвался на хриплый выдох. Дверь скрипнула с той особой осторожностью, с какой входят только матери, когда боятся застать дочь плачущей. — Кэтрин, ты чего кричишь? — Женщина в длинной ночной рубашке внесла с собой запах сушёной лаванды и тепла. Её тёмные волосы тяжелым узлом лежали на плече, под глазами залегла тень — она и сама не спала. — Мне кошмар приснился, мама. — Милая… — Женщина легко ступила по скрипучим половицам, обняла дочь за плечи, поцеловала в макушку. Губы у неё были сухими и тёплыми. — Ты просто перенервничала. Ведь завтра тебе ехать в школу. Хогвартс, помнишь? — Да, мама. — Помолись Господу, тебе полегчает. И закрой окно — ветер с болот, простудишься. Кэтрин кивнула, и мать вышла так же бесшумно, как вошла, оставив после себя лёгкое тепло на одеяле. Девушка поднялась. Босые ступни встретили холодный пол. Она подошла к окну — за ним чернел сад, и старые яблони качались, как молящиеся. Ладонь на секунду замерла на деревянной раме, потом резко захлопнула створку. Красный угол в её комнате был устроен со всей строгостью: темная икона в окладе, лампадка, потухшая ещё вчера, и свеча в медном подсвечнике. Кэтрин чиркнула спичкой — запах серы щипнул ноздри — и огонь жадно лизнул фитиль. По стенам поплыли тени, будто кто-то бесшумно водил крылом. Она опустилась на колени перед киотом, сложила руки. В голову лезло не молитва, а лицо — того, из сна. Размытое. Без возраста. Человек или не человек? — Господи, — выдохнула она в тишину. — Упокой душу… которую я не знаю. И спаси папу. И маму. И меня… Свеча дрогнула. Где-то внизу скрипнула половица под шагом матери. И стало вдруг ясно, как в церкви перед рассветом — тихо, сумрачно и свято. Сон отступил, оставив на шее невидимый шрам.

***

Библиотека встретила его тишиной. Тысячи томов — кожаные корешки, золотое тиснение, запах вековой пыли и высохших чернил. Том Реддл стоял у окна, но окна здесь не пропускали свет — только тьму, густую, как смола. Красные глаза скользили по строкам древнего гримуара, но слова расплывались. Что-то оборвалось внутри. Не боль. Не страх. Не радость. Что-то другое — глубже, древнее, забытое. Стук. Том замер. Сначала он подумал, что это мышь в стене. Или половица под ногой. Или кровь шумит в ушах — хотя у него давно не было крови, только тёмная эссенция, только магия, только пустота, заполненная силой. Стук. Ещё. И ещё. Он положил книгу на стол — медленно, аккуратно, словно боясь спугнуть звук. Прижал ладонь к груди. Там, под рёбрами, под сухой плотью, под слоями веков и смертей, что-то шевелилось. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Медленно. Тяжело. Неуверенно. Как часы, которые завели после столетия молчания. — Этого не может быть, — сказал он в пустоту. Голос его был тих, но в тишине библиотеки прозвучал как удар хлыста. Том Реддл не помнил, когда в последний раз говорил с собой вслух. Может, никогда. Может, в тот день, когда умер. Он умер в 1870 году. Пятьдесят пять лет. Смехотворно мало для бессмертного, но тогда он ещё не был бессмертным — только сильным, только опасным, только Тем, Кого Начинали Бояться. Сердце остановилось в грязной комнате на окраине Лондона, и он встретил смерть с холодным любопытством, потому что знал: это не конец. Но сейчас — сейчас сердце билось. Не его. Не то, что он помнил. Другое. Чужое. Молодое. Живое. Том закрыл глаза. Красные веки дрогнули. Он прислушался к себе — к той бездне, что жила внутри, к той тьме, что питала его десятилетиями. И там, на самом дне, среди обломков душ, которые он сожрал, среди криков, застывших в агонии, среди пепла и сожалений — пульсировала тонкая, слабая нить. Светлая. Тёплая. Глупая. Катерина. Имя вырвалось из памяти незваным гостем. Он не думал о ней больше ста лет. Забыл. Стер. Растворил в тысячах других имён, других лиц, других смертей. Она была одной из многих — первой, может быть, важной для ритуала, но всё же одной. Он использовал её, убил, выбросил и пошёл дальше. Девчонка. Семнадцать лет. Светлые волосы, мокрые от дождя. Глаза, полные веры. Улыбка, с которой она бежала к нему после того, как родной отец выгнал её. Она умерла с удивлением на лице. И вот теперь — стук. — Жива, — выдохнул Том. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, невозможное, абсурдное. Он убил её. Своими руками. Нож вошёл в сердце — точно, чисто, без колебаний. Кровь залила пол. Глаза стекленели на его глазах. Он перешагнул через тело и ушёл. Как может быть жива та, чьё сердце он пронзил? Том прошёлся по библиотеке. Шаги — бесшумные, скользящие — не нарушали тишины. Он думал. Быстро. Холодно. Как всегда. Ритуал. Слияние душ. Он взял её силу, её свет, её жизнь — и запечатал в себе. Но если она жива, значит... значит, что-то пошло не так. Значит, часть его собственной души осталась в ней. Или часть её — в нём. Стук. Он снова прижал ладонь к груди. Сердце билось. Не его. Её. Катеринино сердце, вживлённое в его пустоту, билось где-то там, в чужом теле, в чужом времени, в чужой жизни. — Жива, — повторил он громче. В углу библиотеки зашевелилась тень. Салазар — или то, что осталось от него — выступил из мрака. Белые глаза смотрели на потомка с холодным любопытством. — Ты чем-то встревожен, Том, — прошелестел древний голос. — Я не слышал в твоём голосе тревоги... кажется, никогда. — Она жива, — сказал Том, не оборачиваясь. — Катерина. Салазар замер. Даже его вечная полуулыбка исчезла. — Невозможно. — Я знаю. — Ты убил её. Я видел. — И всё же. Том повернулся к предку. Красные глаза встретились с белыми. В комнате похолодало — не на градус, не на два, а так, что воздух стал вязким, как лёд. — Она была ключом, — сказал Том медленно. — Первым ключом. Я взял её силу, её душу, её жизнь. Я запечатал ритуал её смертью. Если она жива... — Если она жива, — закончил Салазар, — то ритуал не завершён. Твоя сила неполна. Ты не бессмертен. Ты... уязвим. Слово повисло в воздухе, как приговор. Том Реддл, Тот-Чье-Имя-Шепчут-В-Страхе, Темный Лорд, повелитель смерти и ужаса, — уязвим. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, но в глубине красных глаз мелькнуло что-то, чего не видел никто уже много лет. Страх. Не перед смертью. Не перед врагами. Перед ней. Перед той, кого он предал. Перед той, чью веру он растоптал. Перед той, которая смотрела на него с любовью в тот самый миг, когда нож вошёл в её сердце. — Где она? — спросил Салазар. Том закрыл глаза. Прислушался к пульсу — медленному, тяжёлому, чужому. Пульс вёл его, как нить Ариадны, сквозь время, сквозь расстояние, сквозь смерть. — Далеко, — сказал он тихо. — И близко. Она... она не знает, кто она. Не помнит. Спряталась от себя. От меня. От всего. — Найди её, — Салазар шагнул ближе. — Убей снова. На этот раз — навсегда. Том открыл глаза. Посмотрел на свои руки — белые, длинные, идеальные. Руки, которые держали нож. Руки, которые сжимали её горло. Руки, которые вытирали её кровь о рясу. — Нет, — сказал он. Салазар замер. — Нет? — Не сразу, — поправился Том. — Сначала я посмотрю на неё. Узнаю, кем она стала. Что помнит. А потом... потом решу. Он подошёл к окну. Тьма за стеклом была непроницаема, но он видел сквозь неё — видел мир, видел время, видел тонкую серебряную нить, тянущуюся от его сердца к чему-то далёкому и тёплому. — Ты впустил слабость, — сказал Салазар с презрением. — Сентиментальность. — Нет, — Том покачал головой. — Я впустил любопытство. Как может быть жива та, кого я убил? Это загадка. А я, как ты знаешь, люблю загадки. Он повернулся к предку и улыбнулся — холодно, хищно, опасно. — И потом... если она жива, значит, моя кровь течёт в её жилах. Часть моей души. Часть моей силы. Я не могу убить её, не убив часть себя. Сначала я должен вернуть своё. — А потом убьёшь? — спросил Салазар. Том не ответил. Он смотрел в окно, на тьму, и думал о девушке со светлыми волосами, которая улыбалась ему даже тогда, когда он вонзал нож в её сердце. — Потом посмотрим, — сказал он наконец. И сердце в его груди стучало — медленно, тяжело, напоминая о том, что некоторые долги нельзя оплатить смертью. Некоторые долги можно оплатить только жизнью. Той самой, которую он отнял. Той самой, которая вернулась.

***

В далёком городе, в маленькой комнате с окном на запад, девушка проснулась от того, что её сердце билось слишком громко. Она села на кровати, прижала ладонь к груди. Во сне ей снился мужчина с красными глазами. Он стоял в библиотеке, полной теней, и смотрел на неё. — Катерина, — прошептала она своё имя и вздрогнула. Потому что не помнила, откуда его знает. Не помнила ничего. Только туман, дождь и холодные руки, которые несли её куда-то во тьму. Она не знала, что её сердце стучит в такт с сердцем убийцы. Она не знала, что он уже ищет её. Она не знала, что её жизнь — не её. Что она — чья-то чужая сила, чей-то незакрытый долг, чья-то ошибка, которая дышит, ходит и улыбается. Она просто жила. В семнадцать лет. Во второй раз. И где-то в особняке, утопающем во тьме, Том Реддл улыбнулся красными губами и прошептал в пустоту: — Я иду, Катя. Я всегда прихожу за своим.