Сердцевина Бесконечности

Поезд шёл на север. За окном мелькали поля, перелески, серые ленты просёлочных дорог, но Катерина не смотрела. Она сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и вглядывалась в своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, с губами, которые разучились улыбаться. Семнадцать лет. Слишком много. И слишком мало. Вагон покачивало, колёса выстукивали ритм, в котором ей чудились старые слова: поздно, поздно, поздно. Она опоздала на шесть лет. Шесть лет, украденных у неё человеком в рясе, который называл себя дедушкой и слугой Божьим. Катерина закрыла глаза — и сразу увидела. Комната в церковном доме. Запах ладана, воска и старых книг. Свечи горят неровным пламенем, отбрасывают на стены огромные тени, похожие на хищных птиц. Ей одиннадцать. Она стоит перед дедушкой — высоким, сухим, с длинной седой бородой и глазами цвета старого льда. В руках у него письмо. Тонкий пергамент, сургучная печать, герб, которого она ещё не знает, но который уже чувствует — кожей, сердцем, самой душой. — Что это, дедушка? — голос детский, звонкий, полный надежды. — Дьявольское наваждение, — голос дедушки твёрд, как камень. Он сжимает письмо, и пергамент вспыхивает — без спички, без огня, одной только силой его веры. Пепел падает на пол, и Катерина смотрит, как он оседает на тёмных досках, и не понимает. — Но там было написано... я видела... школа... волшебная школа... — Хогвартс, — дедушка выплёвывает это слово, будто оно горькое, ядовитое. — Прибежище колдунов и ведьм. Место, где детей учат проклинать ближних и общаться с сатаной. Я не позволю тебе, Екатерина. Никогда. — Дедушка, но ведь... — Отец. Голос Николаса — отца, тихого, вечно согнутого, вечно боящегося. Он делает шаг вперёд, и Катерина видит, как дрожат его руки. Но он смотрит на дедушку, и в глазах его — редкость, почти чудо — мелькает что-то твёрдое. — Послушай, Кэтрин... вернее, Екатерина — особенная девочка. Она должна учиться там, где нужно. Там, где её место. Ты же видишь, что с ней происходит. Вещи двигаются. Свет зажигается сам. Это не дьявол. Это... это дар. — Дар? — дедушка смеётся. Смех его сухой, скрипучий, как половица под ногой священника, который идёт хоронить очередную деревню. — Дар сатаны, ты хочешь сказать. Дар, который погубит её душу. Дар, который отправит её в ад. — Но, дедушка... — Нет. Нет. И ещё раз нет. Дедушка поднимается. Он огромен в этой маленькой комнате — тень его ложится на Катерину, на отца, на мать, которая стоит в углу и плачет, зажимая рот платком. Он подходит к Николасу вплотную, и голос его становится тихим — тем самым тихим голосом, который страшнее любого крика. — Если вы меня ослушаетесь, — говорит он, чеканя каждое слово, — то я вас троих высеку. Сто плетей в день. Каждому. Пока вы не поймёте, что в этом доме есть только один голос. Мой. Господень. Поняли? Николас молчит. Мать всхлипывает. Катерина смотрит на пепел от письма, который всё ещё лежит на полу, и понимает, что её будущее только что сгорело. — Поняли? — повторяет дедушка. — Да, отец, — шепчет Николас. Глаза его потухают. Твёрдость уходит, как вода сквозь пальцы. — А ты, Екатерина? Катерина поднимает глаза. В них — слёзы. И что-то ещё. Что-то, что дедушка замечает, но предпочитает не замечать. Искра. Та самая, которую он пытается задушить уже одиннадцать лет. — Да, дедушка, — говорит она. И голос её не дрожит. — Я поняла. Она поняла всё. Что она одна. Что никто не придёт. Что письма будут приходить снова — и снова сгорать. Что Хогвартс, о котором она прочитала в старом, спрятанном под половицей журнале, останется для неё сказкой. Чужой сказкой. Не для таких, как она. Потому что таких, как она, в этом доме не любят. Таких, как она, называют проклятыми. Таких, как она, бьют молитвами и святой водой, пока искра не погаснет. Но искра не погасла. Вагон качнулся — резко, будто поезд наехал на что-то живое и мягкое. Катерина вскинула голову, и в тот же миг дверь в купе открылась. На пороге стоял он. Высокий. Очень высокий — под потолок, казалось, не помещался, будто вагон был построен для людей поменьше. Длинные тёмно-русые волосы падали на шею мягкими волнами, обрамляли лицо, которое хотелось разглядывать, как картину в музее — опасно, украдкой, чувствуя, что смотришь на что-то запретное. Он был красивым. Не той мальчишеской, открытой красотой, которую показывают на открытках. Другой. Хищной. Острой. Скулы — как лезвия, подбородок — волевой, чуть тяжёлый, губы — бледные, но с чётким рисунком, будто нарисованные углём. Глаза — светлые, почти прозрачные, с тёмным ободком вокруг радужки, смотрели пристально, чуть насмешливо, как у кота, который нашёл мышку и пока не решил — поиграть или съесть. На нём был длинный чёрный плащ, расстёгнутый, под ним — дорогой жилет и рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывающая ключицы и начало груди. В ухе — маленькая серебряная серьга, почти незаметная, но когда он поворачивал голову, ловила свет и вспыхивала холодной звездой. Он пах дорогим табаком, кожей и чем-то ещё — неуловимым, древним, от чего Катерине захотелось отодвинуться к окну. Но она не отодвинулась. Смотрела. А он смотрел на неё. — Привет, милашка, — сказал он, и голос оказался ниже, чем она ожидала — бархатный, вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, будто он только что проснулся или только что кого-то убил. — Ты новенькая? Катерина моргнула. В голове шумело от его присутствия — слишком много, слишком ярко, слишком опасно. Она открыла рот, чтобы ответить, и голос прозвучал тише, чем хотелось бы: — В какой-то степени да. Он улыбнулся. Улыбка вышла ленивой, чуть кривоватой — и от этого ещё более опасной. Зашёл в купе, не спрашивая разрешения, и сел напротив, откинувшись на сиденье, развалившись так, будто здесь был его личный вагон. Длинные ноги вытянул почти до её ног — но не коснулся. Пока. — Я Роман Люцифер Реддл, — представился он, и в том, как он произнёс имя — медленно, смакуя каждую букву — было что-то от признания в любви. Или от угрозы. Катерина замерла. — Люцифер? — переспросила она, не сумев скрыть удивление. Роман усмехнулся — шире, ярче, но глаза остались холодными. — У моего отца, видимо, было странное чувство юмора, когда он давал мне имя, — сказал он. — Говорит, что я родился под знаком утренней звезды. Я предпочитаю думать, что он просто хотел, чтобы меня боялись ещё до того, как я скажу хоть слово. — Понятно, — выдохнула Катерина, хотя ничего понятно не было. Роман наклонил голову, и волосы упали на лицо, прикрывая один глаз. Другой — светлый, почти прозрачный — продолжал смотреть на неё с ленивым любопытством. — А как зовут тебя? — спросил он. — Я Кэтрин Питерсон, — ответила она, назвав английское имя, которое взяла себе в церковной школе, чтобы легче было вписываться. Роман поморщился — чуть заметно, одними бровями. — А если полностью? — спросил он, и в голосе прозвучал металл. Не просьба — требование. Катерина почувствовала, как по спине побежали мурашки. Что-то в его тоне заставляло подчиняться. Что-то древнее и опасное, что спало в ней все эти годы — и вдруг проснулось, потянулось, замурлыкало. — Петровна Екатерина Николаевна, — сказала она. Полностью. Как под пыткой. Как на исповеди. Роман улыбнулся. На этот раз — настоящей улыбкой, той, что тронула даже глаза. В них на мгновение мелькнуло что-то тёплое — и сразу погасло, утонув в привычной холодной насмешке. — Красивое имя, — сказал он. — Русское. Я люблю русские имена. В них есть... глубина. И тьма. Он замолчал, глядя на неё в упор. Катерина отвела взгляд первой — не выдержала. За окном темнело. Поезд нёс их на север. Роман больше не сказал ни слова. Только смотрел. И улыбался.

***

Хогвартс встретил их ночью. Катерина видела его только на картинках — в том старом журнале, который дедушка не успел сжечь. Но картинки лгали. Они не передавали величия. Не передавали страха. Не передавали того, как огромный замок нависает над озером, как чёрной горой, как зубастой пастью, готовой проглотить всех, кто войдёт внутрь. — Красиво, правда? — сказал Роман, оказавшийся рядом — внезапно, будто соткался из воздуха. Он стоял так близко, что Катерина чувствовала его дыхание на своей щеке. — Мой отец учился здесь. Говорит, это лучшее, что с ним случалось. — Твой отец... он здесь живёт? — спросила Катерина, не отрывая глаз от замка. — Живёт, — Роман усмехнулся. — Умер. Воскрес. Живёт снова. С отцом у меня сложно. Она не поняла шутки. Или не шутки. Решила не спрашивать. Их повели в Большой зал. Тысячи свечей парили под потолком, отражаясь в чёрном зеркале неба — потому что потолка не было, только магия, только звёзды, только бесконечность. Четыре длинных стола, сотни лиц, взгляды — любопытные, враждебные, равнодушные. И тишина, когда она вошла. Тишина, которая бывает, когда в комнату заходит чужой. Или когда в комнату заходит жертва. — Питерсон, Екатерина! — вызвали её. Катерина шагнула вперёд. Ноги не слушались, но она шла. Потому что отступать было некуда. Потому что дедушка остался там, в прошлом. Потому что она ждала этого шесть лет. Шляпа упала на голову — старая, мятaя, с живыми складками, которые шевелились, будто шляпа дышала. — Ах, — сказала шляпа ей прямо в мозг. — Ах-ах-ах. Какая интересная девочка. Сколько в тебе... тьмы. Сколько боли. Сколько спрятанной силы. Ты не была в школе, но ты уже кое-что умеешь. Да... да... Гриффиндор? Нет, в тебе нет этой дурацкой храбрости. Когтевран? Ты умна, но не настолько, чтобы прятаться в башнях. Пуффендуй? Ты верна, но твоя верность... она битая. Треснувшая. Шляпа замолчала. Катерина затаила дыхание. — Слизерин! — выкрикнула шляпа на весь зал. Тишина взорвалась. Со стола, покрытого зелёным и серебряным, донеслись аплодисменты — сдержанные, вежливые, но Катерина слышала в них что-то ещё. Любопытство. Изучение. Оценку. Она села на свободное место и только тогда поняла, что дрожит. Роман поймал её взгляд через весь стол. Улыбнулся. Поднял бокал с тыквенным соком — будто тост. Будто поздравление. Будто приветствие нового игрока на доске, которую она пока не видела. Катерина отвела глаза. Она не знала, что её распределение на Слизерин было решено задолго до того, как шляпа коснулась её головы. Не знала, что в замке её уже ждали. Не знала, что каждый её шаг отслеживают красные глаза из темноты. Она просто сидела за зелёным столом и чувствовала, как внутри просыпается что-то древнее. Что-то, что помнило нож. Помнило кровь. Помнило предательство.

***

После пира, когда первокурсников развели по спальням, Роман не пошёл в гостиную. Он шёл по пустынным коридорам — быстрым шагом, бесшумным, как тень. Свечи гасли за его спиной. Портреты шептались и отворачивались. Даже привидения разлетались, когда он проходил мимо — чуяли ту же тьму, что чуяли в его отце. Том Реддл ждал его в своём кабинете. Он стоял у окна — высокий, чёрный, с горящими красными глазами, которые отражались в тёмном стекле. За окном бушевала ночь, но здесь, внутри, была только тишина. И ожидание. — Отец, — Роман вошёл без стука. Это было позволено только ему. — Говори, — голос Тома был тих, но в этом шёпоте было больше силы, чем в любом крике. — Всё идёт по плану, — сказал Роман, закрывая за собой дверь. — Она здесь. На Слизерине. Ничего не помнит. Ни тебя, ни ритуала, ни... ножа. Том медленно повернулся. Красные глаза впились в лицо сына — искали ложь, искали сомнение, искали слабость. — Ты говорил с ней? — Да. Она назвала своё полное имя. Русское. Дрожала, когда смотрела на меня. — Хорошо, — Том сделал шаг вперёд. Тени потянулись за ним, как плащ. — Она должна доверять тебе. Слышишь? Должна. Ты — её друг. Её защитник. Единственный, кто понимает её в этом враждебном мире. — Я знаю свою роль, отец, — Роман усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от хищного зверька, который учится убивать. — Она уже смотрит на меня. Уже тянется. Думает, что я просто красивый парень, который обратил на неё внимание. — А ты не просто, — Том подошёл ближе. В красных глазах горел холодный огонь. — Ты — ключ. Через тебя я верну то, что принадлежит мне. Часть души, которую она забрала. Часть силы, которая до сих пор течёт в её жилах. Роман кивнул. Лицо его было спокойным, даже отстранённым, но внутри — внутри кипело. Он видел её глаза. Её страх. Её надежду. Она была красивой — той странной, сломанной красотой, которая притягивает палачей и спасателей. Она должна была остаться мёртвой. Но она вернулась. И теперь он должен был сделать так, чтобы она полюбила его. Чтобы доверилась. Чтобы открыла душу — ту самую, которую отец когда-то пронзил ножом. — Сколько у меня времени? — спросил Роман. — Не знаю, — Том отвернулся к окну. — Чем дольше она живёт, тем сильнее становится. Моя сила возвращается к ней. Каждый день. Каждый час. Скоро она станет... опасной. — Я сделаю, — сказал Роман твёрдо. — Знаю, — Том посмотрел на отражение сына в стекле. — Ты моя кровь. Моё продолжение. Ты не подведёшь. — А когда я верну тебе её душу... что с ней будет? Том молчал долго. Красные глаза смотрели в ночь, в звёзды, в бесконечность. — Это будет зависеть от того, насколько она меня разозлит, — сказал он наконец. — Иди. Присматривай за ней. Не оставляй одну. И запомни, Роман... — Что? — Она не человек. Она — вещь. Наша вещь. Не влюбись. Роман усмехнулся — криво, зло, красиво. — Не влюблюсь, отец, — сказал он. — Я на неё смотрел. Она... пустая. Как кукла. Ты вырезал из неё душу, когда убил. А теперь хочешь, чтобы я помог тебе собрать осколки. — Иди, — повторил Том, и голос его стал тише, но острее ножа. Роман вышел. В коридоре он остановился, прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Перед глазами всё ещё стояла она — Катерина. С её русским именем, с её дрожащими руками, с её глазами, в которых горела искра. Та самая, которую отец не смог задушить даже смертью. — Кукла, — повторил он шёпотом, пробуя слово на вкус. — Пустая кукла. Слово было горьким. И сладким. И неправильным. Он пошёл в спальню Слизерина, не оглядываясь. А в кабинете Том Реддл смотрел на своё отражение в тёмном стекле и улыбался. Холодно. Древне. Опасно. — Скоро, Катя, — прошептал он. — Скоро ты вспомнишь. И тогда я увижу, каким будет твоё лицо — во второй раз. Сердце в его груди стучало — в такт с её.