Заснувшие в скворечнике

— Всё, можно вычёркивать этот кошмар из жизни, — хмыкнула Аня, ковыряя носком кроссовки землю. Солнце, опершись на верхушки деревьев, зацепилось бликом за металлическую серёжку на её губе. Та сверкнула, как колючая искра. Весна разлилась по улицам дерзко — тёплым асфальтом под подошвами, влажной землёй в парках, парящим в воздухе запахом сырой листвы и подсохших почек. Воздух дрожал в прозрачной неге, и всё казалось странно живым. Чирикали птицы. Они сидели на поваленном дереве за университетом. Ветки его распластались в траве, как старые крылья. Перед ними лежало поле — футбольное, серо-зелёное, местами влажное от недавнего дождя. Рядом — детская площадка, где в песке сиротливо лежал забытый мяч. На турниках в стороне кто-то из студентов пытался подтягиваться. — Я ведь даже не подозревала, что эти таблетки… — начала Алиса. Её голос был почти шёпотом, как будто произносить название «эмульгардер» вслух всё ещё было страшно. — Ну, хрен знает, — отозвалась Аня, не глядя на неё. — Я с самого начала чувствовала, что с ними что-то не то. — Да ладно, всё уже позади, — лениво ответила им Кенни, болтая ногами в воздухе. На ней была белая блузка без рукавов, с тонким кружевом, будто с чужого плеча. Светло-серая юбка тихо шевелилась на ветру. Ни чёрного, ни кожи, ни цепей — ни одного признака прежней Кенни, взрывной и необузданной. Что-то в ней стало другим. Лёгким. Хрупким. Алиса смотрела на неё и не могла оторваться. Было ощущение, что перед ней человек, вышедший из долгого и опасного сна. Та же — и не та. — А антидепрессанты, которые ты теперь принимаешь, они… ну… как-то иначе работают? — спросила Алиса, всё ещё не зная, как правильно об этом говорить. Кенни фыркнула, скосив на неё взгляд: — Ну да. Не вставляют, а приглушают. Эмульгардер меня швырял — истерика, вдохновение, паника… я — бог, я — говно, по кругу. До тех пор, пока башню окончательно не снесёт. А эти… просто гасят шум. Без шоу. — Срезают самые отстойные частоты, — кивнул Никита, ковыряя ветку. — Ты что, тоже на них? — удивилась Алиса. Никита усмехнулся. — Нет, я просто читал статьи в интернете. — Саша рассказывал мне об этом. Я представляю, через какой стресс ты прошла, — осторожно сказала Апрелова, снова обращаясь к Кенни. — Представляешь? — переспросила та, приподняв бровь. — Ну, может, и правда. Мозг орёт, сердце бьётся, ты выдумываешь песню с трясущимися руками, думая, что нашла гениальный образ. А на деле — бред, замешанный на истерике… Она засмеялась, коротко, резко, почти горько. — Я всё это своими глазами наблюдала… — буркнула Аня. — Как Андрей к этому отнёсся? Когда узнал, что ты сидела на… — Эмульгардере? — спросила Кенни, и, получив утверждение в виде кивка от Алисы, продолжила, — Андрей меня спас. Если бы не он, я бы никогда не узнала всех подробностей. — Ты даже в поведении изменилась, — подтвердила Алиса. — Не то слово, — вставила Аня. Если бы кто-то глянул на них со стороны — случайный прохожий, или, может быть, группа студентов, решившая выкурить по сигарете за корпусом — их вполне могли бы принять за две странные парочки. Не потому что так и было, а потому что они странно подходили друг другу — как лоскуты с разных тканей, сшитые одной нитью. Никита и Кенни. Алиса и Аня. Или наоборот. Аня по-прежнему выглядела как существо промежуточного порядка: мешковатый тёмный худи, слишком широкие штаны, кроссовки и пушистые волосы — грива, из которой упрямо выбивались светлые пряди. На её лице не было макияжа, но был вызов. Он жил в прищуре, в повороте головы, в том, как она отвечала на вопрос ещё до того, как его успевали задать. Алиса — совсем другая. Пломбир в розовой бумажке. Мягкие локоны, большие глаза, лёгкие движения, как у девочки из анимации, которая до последнего верит, что добро победит. Кенни — новая крайность. В светлых, почти невесомых тонах одежды она казалась мягче, тише. Но это была та же Кенни. Яркая. Неоновая. Как вывеска над заброшенным кафе, которая уже не мигает. Блеск, не нуждающийся в оправдании. И только Никита, с его вьющимися волосами, нежной кожей и тем странным, притягательным отсутствием чёткости в жестах, как будто растворялся среди них — ни мальчик, ни девочка, просто свой. Кенни поднялась с места — собиралась кому-то позвонить. Достала телефон и отошла на пару шагов, глядя в экран. — Слушайте, а как её на самом деле зовут? — вдруг спросила Алиса, лениво потягиваясь и делая вид, что вопрос родился сам собой, на фоне разговоров. Никита обернулся, полуулыбка скользнула по его лицу. — Кого? Кенни? — Ну да, — пожала плечами Алиса, как будто этот вопрос был случайностью. Малаев встретился взглядом с Аней. Это длилось не больше секунды — в короткой вспышке было что-то, к чему Алиса не имела доступа: воспоминания, знакомые только им. — А ты не… — начала Аня, но Алиса перебила: — Просто вы всегда называли её Кенни. Она даже в сети Кенни… Кенни Сова, — произнесла она, уже не стараясь казаться равнодушной. Они не могли узнать, что Апрелова знала это имя задолго до их личного знакомства. Что оно жило в её поисковых строках, всплывало в комментариях, обрастало значениями, когда Алиса по ночам листала их старые фото и пыталась понять, кто есть кто в этой компании. — Она тоже Аня, — коротко бросила Аня. — Серьёзно? — переспросила Алиса, сначала бросив взгляд на Аню, будто пытаясь найти в её лице подтверждение, потом — на Никиту. Она хотела уловить в его лице хоть что-то: лёгкую усмешку, удивление, какую-то общую с ней реакцию. А может, ей просто хотелось, чтобы Малаев смотрел на неё. Чтобы видел, что она — внимательная, включённая, неравнодушная. Алиса уже не боялась его взгляда. И в этом было освобождение. — Просто так удобнее, — спокойно добавила Аня. — И нам, и ей. — Это чтобы её отличали от подруги? Или… — Алиса чуть наклонилась вперёд, пытаясь уловить в голосе Ани намёк на игривость или секрет. — Да нет… — протянула та, чуть пожав плечами, — Кенни с детства была одержима вымышленными именами. То она Кейли, то Фокс. Мы даже как-то подыгрывали. А потом одно из них просто приелось. Никита слушал с полуулыбкой. Он не перебивал, только взглядом давал понять, что тоже в курсе всей этой чепухи — и что она ему почему-то дорога. — А фамилии у вас тоже одинаковые? — Нет. Она Васильева, а я — Поморцева, — закончила Аня и привычным движением поправила свой пирсинг на губе. Алиса медленно кивнула. — Почему я не спрашивала об этом раньше? — произнесла она вполголоса. Аня хмыкнула. — У себя спроси, — буркнула она, не без привычной, почти тёплой колкости. На последнюю пару идти не было смысла. Апрелова решила не изобретать причин остаться, но и сразу ехать домой ей не хотелось. День был какой-то скользящий. Как если бы сама весна решила задержаться у корпуса, между скамейкой и турникетами, в тополе, в болтовне студентов, обсуждающих чьи-то сплетни и вечерние планы. Ребята ещё не написали, хотя и обещали собраться ближе к вечеру. Где, когда, зачем — оставалось покрытым легкой дымкой из «ну там увидим» и «я отпишусь». Неопределённость давала свободу: пока можно было просто быть. Притормозить, остаться у универа — не ради чего-то, а просто чтобы дожить до следующего сообщения. Теперь не нужно было торчать на лавочке возле входа в корпус, чтобы наблюдать за красивыми мальчишками — незаметно следить за Никитой Малаевым, который смеётся в окружении своих. Теперь можно было просто пересечься с Кенни. Написать им, позвать на перекур. Теперь можно было просто стоять в одной компании, ничего не изображая. Когда Алиса проходила мимо главного входа в университет, весенний свет лениво отражался от капота чёрного «Рено», припаркованного в полутени тополей. В водителе она сразу узнала Артёма. Он как будто всегда появлялся на стыке реальности и сновидения. Дегтярёв выглядел, как и прежде, немного старше своего возраста, немного тише своего времени. Словно стоял по другую сторону жизни, наблюдая. Алиса сначала замедлила шаг — неуверенно, будто бы просто осматривала двор. Потом, будто бы между прочим, поддалась какому-то внутреннему толчку и дёрнула за ручку передней двери, не спрашивая разрешения, не уточняя — просто села. Артём не обернулся. Его пальцы уверенно вставляли стик в айкос. Он сделал затяжку, продолжая глядеть сквозь лобовое стекло, будто Алиса возникла здесь не по его воле и не по своей, а по какой-то высшей логике, которой оба давно не сопротивлялись. — Как дела? — спросила она легко, почти играючи. — Хорошо, — так же спокойно, будто подстраиваясь под её дыхание, ответил Дегтярёв. Повисла тишина. Мягкая, не обязывающая. — Чёрт, — выдохнула Алиса. Артём повернул голову, уловив изменение её взгляда, проследил за ним: у крыльца стояли Яна Лиманская и… — Что случилось? — Ева… Опять приехала к Яне. Блин, как хорошо, что я к крыльцу не пошла. — Мне кажется, она и не к Яне приехала, — произнёс Артём задумчиво, всматриваясь. В этот момент к девушкам подошёл парень. Алиса напряглась, словно вспоминая кадр из сна. Да — она точно его видела. Он был из компании Никиты — тот самый, кто целовался с Кенни в туалете. Тогда она перепутала его с Малаевым и почти поверила, что Кенни и Никита вместе. Он подошёл сзади, закрыл Еве глаза ладонями, и та, не испугавшись, накрыла его руки своими, чуть сжала пальцы — будто хотела угадать по кожным линиям, кто это, как будто на ощупь вспоминала его. — Боже… Камень с плеч свалился. Артём слегка повернулся, скосив взгляд в сторону Алисы. В его лице было что-то удивительно мягкое и точное. — Камень, говоришь? — спросил он. — И долго ты его таскала? С августа? — Где-то с октября, — буркнула она, уткнувшись взглядом в бардачок. — Ну, у тебя роскошная выносливость. Восьмимесячный забег с булыжником морали на плечах — не каждая выдержит… Алиса тихо усмехнулась. — Боже, Декс… Мне правда было неловко. Всё это вышло… некрасиво. Думаю, она решила, что Саша ушёл ко мне… — Не закапывай себя ещё глубже, — продолжал Артём, и Алиса в непонимании посмотрела на него, а потом он добавил, — Саша не ушёл — его к тебе притянули. Нити. Сверхсилы. Кармические каскады. — Сверхсилы, говоришь, — пробормотала Апрелова, наконец улыбаясь. — То есть, я не коварная разлучница, а… магическая жрица, спутавшая чужие линии судьбы? — Ну, разлучниц у нас и так на факультете хватает, — усмехнулся он. — А вот с жрицами туго. Ты хотя бы одна на поток. Она рассмеялась — коротко, хрипло, но светло. Что-то действительно отпустило, как будто внутри неё стало больше места для воздуха, для настоящих слов, для простого взгляда в сторону без испуга. И именно в этот момент, когда всё стало тише, тоньше, почти прозрачней — зазвонил телефон. Алиса взглянула на экран, не торопясь — интуиция подсказывала, что это связано с Сашей. Так и было: высветился Валерка. Конечно. Бельский редко входил в кадр напрямую. Чаще он посылал намёки, метафоры, людей. В то же время мимо машины в неспешности прошла знакомая троица. Кенни, Аня и Никита. Совсем рядом. Они уже прощались несколько минут назад. Всё выглядело так, будто реальность капризно решила повторить кадр, чуть изменив интонацию. Кенни о чём-то оживлённо говорила в телефон — резко жестикулируя, как будто спорила или защищалась. Аня шла рядом, опустив взгляд. В её походке отражалась рассеянная усталость. Может, думала о чём-то своём. А Малаев замыкал строй, слегка сутулясь. Алиса приняла звонок. — Да? — Я у остановки, выходи, — раздался знакомый голос Меркурьева — всё такой же живой, шальной, будто ветер в лицо. — Окей, иду. Апрелова попрощалась с Декстеном — он остался в машине, задумчивый. Сумка перекинулась через плечо, шаги повели её мимо сквера. У входа в университет стояла Ямайка — одна, отстранённая. Евы рядом не было — та, вероятно, уже ускользнула с кавалером. Лиманская взглянула на Алису быстро, вскользь, почти равнодушно, и скрылась за дверями. Возле остановки дожидалась машина. Алиса подошла ближе и потянулась к задней двери. Открыла и на мгновение замерла. Там уже сидели они. Все трое. Никита — ближе всего к ней, у самой двери. Кенни — втиснутая между. И с другого края — Аня. — Привет, прыгай вперёд, — сказал Валерка, не теряя фирменной жизнерадостности. Он выглядел так, как будто собирался везти всю команду на пикник. Алиса села, и они двинулись. За окном проплывали обочины, деревья с нежной листвой, ранние одуванчики на газонах. А внутри было тихо. Почти слишком. — Саша даже не предупредил, что ты заедешь… Ну молодец, устроил сюрприз, блин, — хмыкнула Алиса, пряча усмешку. В её голосе ирония сплеталась с тёплой нежностью, которую она уже не пыталась скрывать — перед собой, по крайней мере. — Это не Саша. Андрей, — беззаботно ответил Валерка, ловко переключая передачу. Его голос невольно отрезал надежду — не грубо, но точно. — Андрей? — Ага. Просил забрать свою царицу. — А почему ты мне… — начала Апрелова, но Валерка сразу подхватил: — Мы же, вроде как, вместе собирались… Или ты не хотела? Пацаны созванивались с вами, что-то решали… Я просто думал, ты в теме. — Ладно, всё окей, — коротко кивнула она, улыбнувшись почти автоматически. Из-за её спины донёсся голос Малаева — ленивый, будто растянутый, но с тонкой ноткой досады: — А до скольки мы, интересно, будем «гулять»? Он явно адресовал вопрос Кенни — голос прозвучал как просьба о ясности, но с примесью иронии. — Мы планировали тусоваться до ночи, — безразлично отозвалась Кенни. — Камо-он, ну нет… Мы ведь должны были… — Нет, никакого Храма, — отрезала она. — Либо привыкай к моей новой компании, либо продолжай шароёбиться по этим местам один. Никита хмыкнул. Но смеха в этом не было — лишь глухая, мрачная усмешка, в которой прозвучало что-то вроде позднего понимания. Или обида. — Замечательно, — отрезал он. Алиса усмехнулась про себя. Абсурдность происходящего приятно чесала изнутри. Компания, в которую она когда-то попала по воле обстоятельств, теперь принадлежала и Кенни. Ей, той самой, в круг которой Алиса когда-то очень хотела попасть из-за обаятельной натуры Малаева. Она смотрела в окно, но видела осень — ту самую, когда они с Ямайкой поехали в Мерзость. Всё это тогда казалось игрой в шпионов: она следила за Никитой издалека. И, как ни странно, именно в ту ночь что-то могло произойти. Малаев мог встретиться с Бельским уже тогда. Всё могло пересечься раньше. Если бы… Именно в тот вечер Алиса впервые увидела Валерку. Сейчас он сидел за рулём, спокойный, сосредоточенный, но не отрешённый. Изредка он бросал короткие вопросы назад — доброжелательные, мягкие, сдержанно-ироничные. Ему было важно, чтобы в машине не повисла неловкость, чтобы ехать было комфортно — особенно с новой девушкой Андрея. Алиса чувствовала это — его осторожное, почти незаметное старание быть правильным человеком рядом. Не навязчивым, не лишним. Просто — своим. Она перевела взгляд в боковое стекло — и встретилась глазами с Аней. Та сидела, откинувшись, полуразвёрнутая к окну, в наушниках, чуть отстранённая. Но взгляды пересеклись — случайно, мягко, почти невесомо. И вспыхнуло в памяти: если бы в тот вечер она не подошла в клубе к похожей на неё девочке и не одолжила у неё паспорт, чтобы провести Аню, они бы не познакомились. Тогда это казалось глупой импульсивностью. Сейчас — почти чудом. Если бы не эти странные повороты, не случайности — ничего бы не случилось. Ни одного вечера, ни одного взгляда. Всё это осталось бы сном. Никита оставался немного далёким — каким-то внутренним счётом, сложной тенью. Но всё же стал ближе. На вдох. На пару прикосновений словами. И, может быть, если бы не все эти странные пересечения, она бы никогда не поцеловала Сашу Бельского. И не было бы ничего того, о чём она мечтала перед сном. Ни мягкой боли в груди, ни странного счастья, ни желания всё запомнить — до последней интонации. Все они могли остаться для неё полусонными миражами, тенями в чужих сюжетах. Но нет. Теперь они были здесь, в её жизни. А она обрела что-то, что казалось невозможным. И — странно — лучше этого она и не могла себе представить. * * * — Да вы совсем оборзели! — выдохнул Лазарев, резко остановившись у порога. В его голосе прозвучала не просто досада — там была злость, едва сдерживаемое раздражение, будто кто-то влез грязными ботинками в нечто личное, интимное, священное. В старой комнате заброшенного Скворечника — их бывшем логове, которое Тимур по привычке считал неприкосновенным, — сейчас сидели трое. Неразрешённые, чужие, слишком громкие. Самвел, Байда и Бельский. Тимур застыл на пороге. Он даже не сразу понял, что разозлило его больше — сам факт вторжения или то, что это сделал Саша, зная, как он к этому относится. Они ведь говорили. Тимур просил. Мол, не нужно сюда тащить народ. Не надо превращать их личное прошлое в коллективный музей. — Боже мой, это твои школьные друзья, чё началось-то? — беззаботно бросил Саша. — Среди нас есть кто-то, кому ты не доверяешь? — прожужжал писклявым тоном Байда, откинувшись назад и положив руки за голову. Его конопатое лицо сияло самодовольством, как будто он только что взломал сейф и нашёл там не деньги, а детские секреты Лазарева. Тимур ничего не сказал. Он только сделал шаг внутрь, устало, будто сдаваясь, и шлёпнулся на потёртый диван. Он опустился рядом с Байдавлетовым, как будто хотел подчеркнуть: вы тут гости, да, но я — всё ещё дома. А Бельский с Самвелом сидели напротив, на брошенном на пол пледе. Разговор застыл в воздухе, не решаясь продолжиться. — Да ну вас к чёрту, — сказал Тимур, не то усмехнувшись, не то бросив очередной щит в лицо собственному раздражению. Улыбка тронула его губы, лёгкая, почти неуловимая, как отблеск старого света. И только Саша её заметил. Он уже научился вылавливать эти маленькие проблески. За последние недели — медленные, будто бесконечные — он учился читать лицо Тимура заново. И это ощущение, странное, но тёплое, крепло внутри: Лазарев начал к нему привыкать. — Не, слушай, Тим… Ты тут прям классно обжился, мне нравится, — вдруг выдал Байда, встряхнув пространство своим голосом. Он шлёпнул по дивану ладонью, потом мельком пробежался взглядом по стенам, — ты бы ещё плакаты новые повесил. Типа… вот эта херня — она ведь уже не в моде. Вы так не считаете? Самвел? Все молчали. Егор жаждал реакции. Он терпеть не мог, когда его игнорировали. А сейчас как раз это и происходило. — Остынь, — тихо бросил ему Бельский. И в этом слове прозвучала власть. Какая-то новая, неожиданная, немного дерзкая. Та, которую Тимур не сразу признавал, но всё чаще замечал в нём. Лазарев не смотрел на Сашу, но слышал. И в том, как Тимур перестал искать в нём вызов, была перемена. Он всё реже смотрел на Бельского с вопросом. Всё чаще — просто принимал его голос как данность. И Саша, черт подери, надеялся, что это был хороший знак. — Ладно, пойдём мы, пожалуй, на перекур, — сказал Самвел, вставая, немного неуклюжий сейчас в своих движениях — тёплые карие глаза метались по комнате, ища точку опоры. — А что вам здесь-то не курится? — спросил Тимур, прищурившись. Самвел не ответил. Только бросил короткий, почти незаметный взгляд на Сашу. Но и этого было достаточно. Бельский уловил посыл — и кивнул в ответ. Едва, будто бы нечаянно, но предельно осознанно. Как по условному сигналу. Тогда Самвел перевёл взгляд на Егора. — Да, мы лучше на улице… это… перекурим, — пробормотал тот. В его голосе больше не было прежнего запала. — Что за схемы? — бросил Тимур, переводя взгляд с Самвела на Байду. Саша сидел молча. Дышал ровно. Его лицо не выдавало ни напряжения, ни интереса. И Лазарев, несмотря на свою привычку к настороженности, не заметил в нём ничего лишнего. Парни, будто почувствовав, что натянутая струна сейчас дрогнет, просто переглянулись и одарили Лазарева лёгкой, почти дружелюбной улыбкой. Не проронив ни слова, они вышли. Комната будто опустела — но не до конца. Тимур медленно повернул голову к Саше. Его взгляд, прямой, открытый, лишённый игры, словно проверял — насколько тот готов говорить по-настоящему. — Чё за приколы? Саша не сразу ответил. А Лазарев уже доставал сигарету. Вспыхнул огонёк — резкий, мимолётный, хищный. Дым сразу же потянулся к потолку — тонкой, нервной спиралью, как мысли, не успевшие обрести форму. — Они просто покурить вышли, — отозвался Бельский и быстро, почти нервно, повёл бровями вверх-вниз. Почти мгновенно за этим последовала лёгкая, прерывистая усмешка — будто автоматическая. Светлые волнистые волосы спадали на лоб, глаза молча смотрели в тишину — голубые, ясные, с прищуром, в котором скрывалось то самое, что Лазарев давно умел считывать, но не любил признавать. Что-то, что тревожило. Не отпускало. — Валяй уже, ну… — повторил Тимур, монотонно, с еле заметной надавленностью. Саша помедлил. Плотно сжал губы, прикусил нижнюю, чуть помял её — будто слова, которые он держал, были хрупкими и требовали подготовки. Он поочерёдно смотрел то на Тимура, то мимо — взгляд его скользил, как будто фиксироваться на его лице всё ещё было труднее, чем позволить себе врать. — Мы сюрприз для тебя устроим, — выдал он наконец. Слова прозвучали почти неуверенно — где-то между робкой попыткой пошутить и запоздалым извинением. Ни веселья, ни настоящего интереса в этих словах не было — только тонкий налёт принуждения, будто он сам не до конца понимал, зачем сказал это вслух. — Какой сюрприз? Лазарев не выдал ни малейшего намёка на волнение. Саша первым перевёл дыхание. Едва заметно усмехнулся, как человек, чья идея начала трещать по швам прямо в руках. Эта усмешка — почти нервный тик, привычка скрыть растерянность — не прибавляла уверенности. — Увидишь, — сказал Бельский, но голос дрогнул. В словах сквозила не интрига, а просьба. Пожалуйста, не спрашивай. Пожалуйста, поверь, что это стоит того. И Тимур почувствовал это. Слабость. Неуловимую, скользкую, но реальную. — Говори, — Лазарев затянулся сигаретой и перевёл взгляд в потолок. Он понимал: стоит ему дать Бельскому паузу — тот сгорит. Он всё ещё поддаётся, — подумал Тимур. Или просто делает вид? Он не мог понять до конца: то ли это был остаточный страх, та самая старая школьная зависимость, с которой Саша никак не мог разобраться, то ли просто нерв — в нём, в Бельском, теперь существовало что-то порывистое, почти животное, и Тимур не знал, как это читать. — А если я не скажу? Голубой прищур скользнул по лицу Лазарева и исчез, будто и не было. Еле ощутимый ветер — то ли провокация, то ли смущение. Тимур не ответил. Он сделал затяжку — и дым, густой, медленный, скрыл его лицо. На миг. Потом развеялся. А напряжение осталось. — Я не люблю сюрпризы, — сказал он сухо, почти с отвращением. Саша почти улыбнулся — уголком губ, едва заметно. — Мне нужно до магаза сгонять. — Тут до магаза-то минут двадцать. Пешком. Но Бельский только пожал плечами: — Это быстрее поможет решить задачу. — Какую? — Потом всё узнаешь. Он поднялся. Слишком резко, словно испугался, что всё затянется. Конечно, ему хотелось обернуться. Поймать на себе взгляд Тимура, угадать реакцию, но… куда сильнее было желание выглядеть тем, кого Лазарев не может до конца раскусить. Он вышел, сбежал по полусгнившим ступеням Скворечника и выскочил наружу — туда, где воздух уже тянул вечерней прохладой. Возле крыльца блестел в лучах заходящего солнца мотоцикл — чёрный, будто бы нарочно слишком глянцевый для этой разрухи. Сзади послышались шаги. Саша не ожидал. Обернулся. Тимур стоял в дверях. Он не задал ни единого вопроса. Ни слова, ни взгляда, ни жеста, который можно было бы истолковать. Только шагнул вперёд, мимо, легко. Запрыгнул на мотоцикл. Завёл. Двигатель отозвался сразу — глухим, низким рёвом. Тимур бросил, не оглядываясь: — Прыгай. Саша повиновался. Почти сразу, без театра. Уселся сзади, чуть ближе, чем требовала необходимость, но не настолько, чтобы это выглядело нарочно. Слишком давно он не чувствовал этот запах. Запах Тимура. Прохлада — мимолётная, от вымытой кожи или мыла. Куртка, насквозь пропитанная дымом. Что-то острое, мятное, щемящее — будто тот самый день, когда они в последний раз общались как друзья. Саша потянулся вперёд, к самому уху: — Смело, — проговорил, стараясь перекричать ревущий двигатель, — как ты вообще сюда… а… ну да, дорогу подсушило. Он даже не знал, услышал ли его Тимур. Или проигнорировал. Или просто не счёл нужным отвечать. Мотоцикл тронулся с места мягко, почти неслышно — как будто зверь, выскальзывающий из логова. Они мчались туда, где ещё месяц назад дорогу размывало до хлюпанья под ногами. Тогда пройти было невозможно — а теперь мотор урчал спокойно, с лёгкостью объезжая деревянный мостик. Они выехали на асфальтированную дорогу. Саша щурился — ветер бил в глаза, пыль врезалась в щёки. Он всматривался вперёд. И… Нет. Боже. На выезде к просёлочной улице, в зыбком мареве между солнцем и пылью, Саша разглядел силуэты. Самвел. Байдавлетов. И… она. Он не успел даже понять, как вцепился в куртку Тимура. Лазарев тут же сбросил скорость. Не резко — почти нежно, почти сонно, но Саша почувствовал, как под кожей у того напряглись мышцы. Весь он вдруг сделался будто каменным, закованным изнутри. Он её увидел. Он узнал. Саша даже не подумал, не успел — просто понял. Это будет плохо. Это будет как всегда. Мотоцикл свернул. Молча, бесшумно, как будто не он, а кто-то другой принял решение. Не по дороге, не к магазину — в сторону. К старому частному сектору, к бетонным коробкам, похожим на надгробья. Мимо ржавых ворот, мимо старых теней, в прохладу, где уже начинал бродить вечер. И там — посреди травы и глухого пустыря — Лазарев остановился. Резко. С хрустом в тормозах и невыносимым толчком, будто весь мир дёрнули за нитку. Секунда. И голос Тимура. Хриплый, сорванный, злой: — Слезай нахер! Он даже не обернулся. Это было хуже злости. Бельского будто ударило током. Он отпрыгнул назад, пошатнулся. — Чего?! — выдохнул он, захлёбываясь словами. Не потому что не услышал, а потому что не мог поверить. Всё произошло слишком резко. Тимур уже соскочил с мотоцикла. Его лицо будто выточили из металла. Резкие скулы, сжатые губы. — Блять… — он выдохнул, не поднимая взгляда. — Ну?! — В этом заключался твой сюрприз?! — Тимур почти кричал, но глотал слова. — Что не так?! — Ты в своём уме?.. Ты вообще понимаешь, что она меня… — он запнулся, обернулся, будто хотел убежать — не физически, а из этой ситуации, из этого времени, из самого себя. — Что она тебя — что?! — Саша уже знал, что Тимур понял. Всё. Каждую нитку. Каждый намёк. — Она меня боится… Блять… Вот какого хуя?! Почему ты не предупредил?! Лазарев опустился прямо на траву. Весенняя, живая — она хрустнула под ним, как будто не хотела пускать. Запустил пальцы в волосы. Голова была опущена, плечи сжались. Он сидел, как будто переживал не приступ, а крушение. Саша стоял. Не знал — подойти или дать ему выдохнуть. — Да что не так? — Кретин, — выдавил Тимур. Голос срывался, он всё ещё пытался прийти в себя, сглатывал воздух, как воду. Саша осторожно опустился на корточки. Присмотрелся — и увидел в Лазареве то, чего не замечал: хрупкость. Упрятанную глубоко под злобой. Взведённость. Боль. — Да чё ты как взъелся-то?.. — сказал он уже мягче, почти извиняясь. — Да иди ты к чёрту. — Тимур дёрнулся. Лихорадочно полез в карман, вытащил мятые сигареты. Одна — в зубы. — Сука… Где зажигалка… Саша молча достал свою. Протянул. Их пальцы не коснулись, но жест был… почти мирный. Бельский тоже закурил. Глубоко затянулся. Горький дым, привычный и едкий, расплылся по лёгким, усмиряя дрожь. Было странное чувство: будто между ними снова что-то возникло. Не примирение — общая усталость. — Забей, а? — тихо сказал Саша. — Ты думаешь, она тебя узнала? Тимур выдохнул. Словно сдался чему-то внутри, но не до конца. Он посмотрел в сторону, туда, где оставалась дорога. В этом движении было что-то странно красивое: напряжённые жилки на шее, покрасневшие губы, прикушенные в гневе. — Блять… Ладно — пацаны. А её-то куда?! — Забей. И погнали в магазин. Успокойся. Мне кажется, ты о многом не догадываешься. Он заглядывал в глаза Тимура, пытался разглядеть — не злость, не страх, а то, что за ними. Настоящее. И увидел. Паника. Угрюмый, жгущий стыд. То, что пробрало Лазарева до костей — его, наверное, испугались. Тимур словно и не был уверен, но его уже резануло по живому. — А ты, чей поди, много знаешь, да?.. — проговорил Тимур глухо, с раздражением. Как будто изнутри укусил себя за язык, но не сдержался. Глаза метнулись на Сашу, хмуро, жёстко — и всё равно чуть дрогнули. — Достаточно. Бельский смотрел за сигаретой, тлеющей в пальцах Тимура. И затянулся своей. Пепел сорвался и упал между ними. — Тебе так сидеть-то удобно, а? — Лазарев вдруг посмотрел на него, скользнул глазами снизу вверх. Саша плюнул и молча уселся рядом. В траву. На них легла тишина. Протяжная, откровенная. Такая, в которой курят и не смотрят друг на друга. Которая держит сильнее, чем любые слова. Но Бельскому всё равно было не по себе. Не от вспышки злости, не от того, как Тимур ругался. А из-за сравнения. Из-за той дурацкой, жгучей несправедливости, которую никто, кроме него самого, не замечал. Он вспомнил ту первую встречу. Когда Лазарев впервые за долгое время его увидел. Ноль эмоций. Ноль тепла. Ноль сбоев в голосе или дыхании. Просто — взгляд. Чужой. Без отголосков прошлого, без намёка на волнение. И вот сейчас — от одной только Астафьевой Тимур чуть не вылетел из себя. От страха. От стыда. От чего угодно. Но реакция была. Настоящая. Яркая. — Ты ей всё ещё нравишься, — выдал Бельский, кусая губу так, будто хотел наказать себя за эти слова. Он не собирался говорить это. Не сейчас. Не здесь. Он сравнивал. Бессознательно, мучительно — но сравнивал. Реакция Тимура на Лену и её отсутствие на себя. — Да откуда ты знаешь?! — вырвалось у Тимура. Голос у него дрогнул, покачнулся, как зыбкая струна. И вдруг — глаза. Открытые. Без маски. Глубокие, с этой пугающей, почти детской искренностью, которую он не позволял себе даже в одиночестве. Словно сорвался — и теперь уже не мог спрятаться. Саша не отвёл взгляда. Не отступил. Просто смотрел — ровно, прямо. Слишком спокойно, чтобы это было безопасно. — Оттуда, — сказал он. Просто. Без объяснений. И этого хватило, чтобы тишина треснула. — Как был ёбнутым, так и остался, — выдал Тимур, не повышая голоса. Бельский едва не подавился воздухом. Это было жарко. Вот оно. Вот этот голос — с хрипом, с нажимом, с тем самым мраком на дне, от которого в школе у него сводило горло. Вот эта тембральная угроза. Видимо, только так и можно было достать Лазарева до настоящего. Цеплять. Выводить. Провоцировать. Влезать в душу через грязь и занозы. В голове всплыли голоса. Щемящие, дурацкие, болезненно близкие: «Дай мне закурить… — Нет. Ты псих что ли? Иди обратно… — Почему ты защитил меня? — Не делай такое лицо, ты похож на утку… — Что? — У тебя утиное лицо, Бельский. Ты похож на чокнутую утку, когда спрашиваешь меня о чём-либо. Не делай такое лицо…» Он невольно усмехнулся — будто привкус прошлого растворился на языке. Горький. Но родной. — А ещё? — спросил Саша, не поворачивая головы. — Что — ещё? — лениво отозвался Тимур. — Как-то слабо. Жёстче можешь? Он бросил это будто мимоходом, но голос… Голос дрогнул. Чуть-чуть. И этого хватило, чтобы Лазарев насторожился. А когда он понял — смех вырвался сам. Тихий, шероховатый, с каким-то уставшим хрипом, как будто внутри не осталось сил защищаться. Или, наоборот, больше не хотелось. Они сидели на обочине, в высокой, некошеной траве. Ноги — вытянуты, плечи чуть напряжены, словно оба боялись случайно задеть друг друга. Глаза — вполубока. Будто они оба знали: если встретиться взглядом, всё выйдет из-под контроля. Запах травы был густой, живой. Лёгкий ветер колыхал высокие стебли у обочины. Свет садился медленно, как будто тоже не хотел уходить. Небо затягивало сиренью, и птицы стихали, будто давая им пространство. — Ты чего добиваешься? — спросил Тимур, не глядя прямо, будто мимоходом, но в голосе его вибрировала настороженность. Саша сидел, свесив руки между коленей. Кончики травинок щекотали запястья. — А ты сам как думаешь? Лазарев скривился. — Ёбнутый псих… Решил меня подставить? По его лицу бродили следы усталости. В глазах — пепел чего-то выгоревшего, но в уголке рта всё ещё теплилась искра, живая и опасная. Дышал он неровно, сдавленно, будто каждое слово давалось ему ценой мелких внутренних разрывов. — Как именно? Голос Саши был тёплый, почти вызывающе спокойный на фоне хриплой колкости Тимура. — Перед Ленкой. Ты знал, что она придёт. Видел, как я выгляжу. Ничего не сказал. Дождался момента. Посмотрел, как я среагирую… специально. — Враньё. — Сука… Бельский чуть усмехнулся — не в издёвку, а будто в ответ на что-то слишком знакомое. Он слегка наклонил голову, будто разглядывая его под новым углом. — Ладно, — сказал он после короткой паузы. — Допустим, специально. Лазарев выдохнул — резко, коротко, почти как смешок — но внутри этого звука плескалась не радость. — Ты просто конченый, Бельский. — А ты — трусливая мразь. Сдриснул при первой опасности. — Да иди ты нахуй, — бросил Тимур, почти не разжимая зубов. Слова вышли хрипло, будто сквозь спазм в горле, и осели где-то между нервной усмешкой и внутренним надрывом. В этой усмешке не было ни капли веселья — лишь отголоски панического пульса, звона в ушах, дрожи, которая нарастала в теле. — Ты уже был там. Как тебе, понравилось? Тимур резко перевёл взгляд на него. Это был не просто взгляд — он будто держал его. Молча, но с силой. Не стоит. Не заводи меня туда. Я всё ещё не знаю, что сделаю. — Блять, остывай… — глухо выдохнул он, как будто пытался этим звуком отвести беду, сбить пламя прежде, чем оно поднимется выше горла. Он смотрел на Сашу в упор — будто не просто глазами, а чем-то глубже, чем зрение. Пытался раскусить, ощупать нутром: это упрямство или намеренный вызов? Но Бельский смотрел вперёд. Не на него. В даль. В сгущающиеся сумерки. Всё вокруг теряло резкость: дорога, деревья, очертания реальности — а он сидел, как нарисованный, будто не принадлежал этой размытости. Взгляд Саши был прямой, упёртый, почти наивно отважный. — Не хочу, — сказал он. Тихо, почти без эмоций. Но в этой простоте было то, что обрушивалось лавиной. — Ты нарвёшься. — Давай, я не против… Тимур усмехнулся. Почти беззвучно. — Дрочер на драму… Саша застыл. Слова будто прорезали его изнутри, не сразу, а с замедлением — как лезвие, вошедшее в плоть. — Лучше дрочить на драму, чем бояться собственной тени. Рывок. Не удар — столкновение. Саша ответно вцепился в край его куртки, а Тимур резко прижал его за плечо. Их тела сомкнулись на границе между агрессией и чем-то иным. Это не была драка — скорее, танец без хореографии. Столкновение тех, кто слишком долго молчал. Их движения не были продуманы, не были рассчитаны — они были инстинктами, памятью мышц, накопившейся злостью, смешанной с чем-то другим. Тимур повалил его в траву — не жестоко, но с силой. Молния куртки Саши щёлкнула, как знак перехода. Саша попытался перевернуться, но не успел. Тимур навалился сверху, сдерживая. Повисла тишина. Влажная, напряжённая, электрическая. Только дыхание — их общее, спутанное, рваное. Злое. Живое. Почти счастливое — как счастье тех, кто наконец сказал вслух что-то, что годами не мог выговорить. — Ты стал тяжелее, — выдохнул Бельский, не удержавшись. Тимур усмехнулся, не отводя взгляда. — А ты всё равно лезешь под меня. И вдруг оба замерли. Лицом к лицу. Дыхание в лицо. Руки по-прежнему цеплялись друг за друга, но уже не для драки. Всё затихло. Только сердца бухали, как молоты. — Ты когда-нибудь… — начал Саша, и тут же осёкся. — Нет, — ответил Тимур. — И не начинай. * * * Машина резко качнулась на последней кочке, прежде чем окончательно остановиться. Асфальт здесь давно сдался под натиском времени — трещины, словно морщины, расходились во все стороны, а кое-где сквозь тёмное покрытие пробивался мох, нежно обволакивающий разломы. Когда все вылезли из машины, Валерка молча подошёл к багажнику, достал какой-то тёмный пакет — судя по движению, не слишком тяжёлый — и пошёл вместе с ними по тропинке, утонувшей в вечернем мареве. Алиса замедлила шаг. Всё казалось зыбким, как сон. Мир становился мягче по краям, будто растворялся. Впереди их ждал Андрей Лиманский. Когда они подошли ближе, он без слов шагнул вперёд и притянул Кенни к себе. Легкий поцелуй в щёку — почти рассеянный, почти по привычке. Алиса уловила в этом жесте не столько страсть, сколько неосторожную нежность. Сквозь кусты и выцветшие металлические конструкции, что торчали из земли, как ржавые рёбра, уже проглядывало здание. Оно выглядело как декорация из чужого сна — брошенное, но не забытое. И именно здесь, возле облупленных стен, стояли трое подростков. Алиса пригляделась. Одного она узнала почти сразу — Самвел. Второго — немного погодя: конопатое лицо, невысокого роста, насмешливый рот. Егор Байдавлетов. И ещё была девочка — светловолосая, с открытым взглядом, будто застыла в попытке понять, зачем вообще пришла. Алиса вздрогнула от неожиданного узнавания. Это была одноклассница Саши. Лена. Она часто всплывала на фотографиях в старых школьных постах — Алиса иногда искала их. Признавала лица, пыталась понять, в каком мире жил Саша. Перед ней сейчас стояла частичка той жизни — живая, настоящая, растерянная. Никита и Аня держались чуть поодаль. Неловкость на их лицах была почти физической: Лиманский, увлёкшись беседой, сразу утащил Кенни чуть дальше. Разговор там шёл напряжённый, но с лёгкой оболочкой флирта — Алиса чувствовала, как напряжение вибрирует где-то сбоку, даже если не слышала слов. — Тут такая тема… — начал Самвел, понизив голос. Он стоял с видом человека, который скорее думает вслух, чем говорит. Байда стоял рядом, косил глазами на Лену. — Какая? — спросила Алиса, остановившись ближе. — Тимур… Он ни о чём не знает, — Самвел говорил тихо, почти шепотом. — Он не знает, что вы все сюда приехали. — В каком смысле? — Лена нахмурилась. Голос её дрогнул. — Лен, я потом тебе объясню, ладно? — Самвел глянул на неё чуть виновато, но уже отворачивался — словно перегруженный мыслями человек. Он снова провёл взглядом по группе, будто искал в пространстве подходящее оправдание. Что-то, что можно будет сказать Лазареву, если тот вернётся в привычной своей манере — отстранённый, молчаливый, наблюдающий так, как будто все вокруг в чём-то виноваты. — Почему вы ничего не сказали? Я думала… вы его предупредили, — произнесла Лена. — Не… Это должен был быть сюрприз, — тихо пробормотал он. — Сюрприз? — Придуманный Бельским, — вставил Байда. Алиса обернулась. Возле крыльца заброшенного здания стояли двое — Кенни звонко смеялась, откидывая волосы назад, а Лиманский что-то шептал ей в ухо — чересчур близко, слишком свободно. Никита и Аня стояли в стороне, будто случайно выброшенные за пределы этого мини-театра. Они говорили о чём-то своём — тихо, почти интимно, хотя и стояли не ближе обычного. Но Малаев смотрел не туда. Он, наоборот, избегал взгляда. Старательно. Неловко. Он ни разу не повернулся в сторону Кенни, но вся его спина выдавала напряжение — ту самую ревность, которую нельзя было признать вслух. Валерка оставил свой пакет у входа в здание и развернулся, следуя в сторону оставленной на обочине машины. — Валер, ты куда? — крикнула Алиса. Он обернулся через плечо: — Машину отогнать. Вернусь на такси. И в ту же секунду, как только он отвернулся, издалека — будто снизу, будто из-под земли — донёсся звук. Громкий, вкрадчивый, почти звериный. Шум мотора, от которого по коже прокатилось: вот оно. Алиса инстинктивно подняла голову. Обернулась. Из-за поворота, в просветах рваного золотого заката вылетел мотоцикл. Чёрный, как уголь, быстрый, уверенный. Тимур вёл его как зверь, с привычной злостью в плечах, будто пробирался сквозь пространство, а не ехал по дороге. Апрелова поймала очень странное дежавю. За его спиной сидел Саша. И в этом было что-то пугающе красивое: два парня, как будто из разных миров, но вместе — как тень и солнце, как удар и эхо. Тимур — тёмный, растрёпанный, с прищуром. Взгляд колкий, затаённый. Настроение — ни с кем не говорить. Саша — наоборот. Его лицо сияло. Он казался почти ангельским, слишком чистым для всего происходящего вокруг. Мотоцикл остановился чуть в стороне. Тимур заглушил мотор, спрыгнул первым, даже не взглянув на них. Саша спрыгнул следом, по-другому — легко, гибко. Как кошка. Алиса поймала его взгляд. Не сразу — сначала он глянул по сторонам, потом — на Тимура, и только потом — на неё. Но когда их глаза встретились, время будто сделало вдох. Он не улыбнулся сразу. Только смотрел. Как будто тоже по ней скучал. Как будто только сейчас вспомнил, что не видел её весь день. Лазарев резко повернулся к ним — будто до последнего надеялся, что всё это не сбудется. В его взгляде скользнула короткая, колючая тень. — Класс, — бросил он глухо, отрешённо. — Спасибо за сюрприз. Он пошёл вперёд, плечом чуть задевая Самвела — не сильно, но явно не случайно. Байда сзади тихо кашлянул, будто хотел выдать шутку, но осёкся. — Да блять, Тимур… — Самвел произнёс это почти беззлобно, с натянутой улыбкой, но в уголке его глаза дрогнула мелкая морщинка тревоги. Повисла неловкая пауза. Байда фыркнул, прикрыв рот ладонью. Аня бросила быстрый взгляд на Никиту. Лена, наоборот, не отводила взгляда от Тимура — будто пыталась что-то угадать в его лице. Тимур чувствовал эти взгляды. Он чувствовал всех. Но делал вид, что не замечает. Особенно — Лену. Её он старался как будто стереть из поля зрения, не смотреть, не реагировать. Слишком ясно представлял её лицо: удивление, разочарование. Всё это было бы слишком — и он не хотел проигрывать себе при всех. — Бля, Тимур, остынь… — прозвучал голос Саши у него за спиной, мягкий, но настойчивый. Лазарев обернулся к нему — почти резко, почти намеренно. И только потому, что так было легче: проще повернуться к Бельскому, чем случайно столкнуться взглядом с Астафьевой. — Окей. Хорошо. Развлекайтесь. — Тимур… — Я всё понял. Молодцы, — сказал он с жёсткой вежливостью, будто ставил точку. — Да хорош, мы все здесь… те, кто тебя ждал! — искренне вставил Байда. И вдруг — тише всех, почти шёпотом, но отчего-то звонче — прозвучало: — Тимур… ты даже не поздороваешься со мной? Он застыл. Словно звук этот пронёсся не рядом, а внутри. Пришлось повернуться, встретиться глазами. — Привет… — сказал он негромко, чуть хрипло. — Я просто не знал, что ты тут… будешь. — Ну да, — Лена кивнула, — я и сама не знала, что буду. На мгновение в его лице что-то дрогнуло. Словно хотел спросить — зачем она здесь, зачем так на него смотрит, почему так легко с ним заговорила. Но он промолчал. Осмотрел всех — быстро, скупо. — Ладно, — выдохнул он, — дайте мне остыть, — и, не дожидаясь реакции, шагнул в темноту заброшки. * * * Тени прыгали по облупившимся стенам, превращая трещины в шрамы, а ржавые балки — в скелеты давно умершего здания. Алиса прижалась спиной к холодной бетонной колонне, пальцы держали стаканчик с вином. Она не говорила ни слова — просто слушала, наблюдала, впитывала этот момент. Байдавлетов, конопатый и вечно взъерошенный, заливался смехом, размахивая руками, будто пытался изобразить что-то неприличное. Его хохот разносился по пустым коридорам, отражаясь от голых стен. Кенни, запрокинув голову, смеялась вместе с ним — звонко, беззаботно. Андрей кривился в ухмылке, поддакивая, а Аня, прикрыв ладонью лицо, тряслась от смеха, словно стесняясь собственной реакции. Чуть в стороне Никита говорил с Самвелом. Малаев что-то рассказывал, жестикулируя, его слова падали в тишину между ними, а Самвел слушал, кивая, изредка вбрасывая короткие, как выстрелы, реплики. Их разговор казался одновременно и чужим, и своим — будто они оба знали, что завтра, возможно, уже и не вспомнят, о чем говорили сегодня. Саша сидел чуть поодаль, прижав к груди бутылку вина. Губы его периодически прикасались к горлышку, но пил он мало — больше наблюдал. Его глаза, отражавшие мерцающий свет от чьей-то зажигалки, перебегали от одного лица к другому с выражением странного торжества. Он впервые собрал их всех — таких разных людей, чужих друг другу. Лазарев откинулся на груду старых досок — одна его рука сжимала бутылку, а пальцем другой он выводил что-то на пыльном полу — может, схему, может, просто бессмысленные линии. Лена сидела рядом, поджав под себя ноги, и слушала его бормотание. Иногда она смеялась — тихо, будто боялась разбудить кого-то. Когда её пальцы касались его плеча, он замолкал на мгновение, будто её прикосновение вызывало короткое замыкание в потоке его мыслей. Комната Тимура стояла пустой, как заброшенный храм. Приоткрытая дверь зияла черным прямоугольником, и иногда кто-то из компании останавливался перед ней, заглядывал в темноту, но не переступал порога. Было ощущение, что это пространство по-прежнему принадлежит только Лазареву, даже если сам Тимур сейчас сидел среди всех, пожимал плечами в ответ на чьи-то шутки и подносил ко рту бутылку. Комната терпеливо ждала. Шум вечеринки накатывал волнами — то стихая до бормотания, то извергаясь громким смехом. Егор, раскрасневшийся, с глазами, блестящими детским восторгом, жестикулировал, выкрикивая обрывки сплетен, которые тут же забывал. Никита продолжал знакомиться с друзьями Бельского. Его вопросы были слишком выверенными, слишком осмысленными — наверное, его всё ещё не взял алкоголь. Кенни, развалившись на полу, выкладывала очередную историю из своего богатого на приключения прошлого. Она не стеснялась деталей, не пыталась приукрасить себя — напротив, казалось, ей нравилось шокировать окружающих. Её взгляд скользил по лицам: Малаев встречал её откровения своей фирменной ухмылкой — той самой, что ничего не означала, но заставляла гадать, а брутальная Аня то и дело закатывала глаза, но в уголках губ дрожала улыбка — ей было немного стыдно за подругу. Лиманский слушал молча, кивая — он уже слышал эти истории, но, кажется, был готов слушать их снова и снова. Где-то звенело стекло — кто-то поставил пустую бутылку или уронил её. Байдавлетов, не обращая внимания, переключил трек — колонка, которую притащил Самвел, захрипела, но выдержала, выплеснув очередную порцию матерного репа. Алиса поднялась с бетонного блока, отряхнула ладони о джинсы. Её стаканчик с недопитым вином оказался в руках Саши. Бельский оставался в кругу — между Самвелом и Никитой — но его взгляд то и дело ускользал к Тимуру и Лене. Наблюдающий. Осторожный. С едва уловимой улыбкой в уголках губ, которая могла значить что угодно. Алиса уже шла к выходу — навстречу Валерке, который вот-вот должен был приехать. Выйдя из заброшки, Апрелова зашагала по едва заметной тропинке, растворяющейся во мраке. Она достала телефон. Вспышка ослепительно выхватила из мрака покорёженные железные перекладины, заросли травы и — чуть дальше — фигуру, появляющуюся из-за поворота. Валерка шёл навстречу. В его руке болтался тёмный пакет. — Чего вышла? — спросил он, сбавляя шаг. — В поисках тебя, — ответила Алиса, и улыбка сама расплылась по её лицу, тёплая и искренняя. Меркурьев фыркнул — немного сконфуженно, будто не ожидал такого ответа. Перехватил пакет другой рукой. Его содержимое позвякивало при движении. — А… ну… блин, таксист долго ехал, — он мотнул головой в сторону пакета, — взял ещё алкашки, Самвел заказывал. Чего там происходит? — Просто тусовка. — А Тимур как? — У него всё в порядке, — уголки губ Алисы дрогнули, но ночь милосердно скрыла это движение. — Неужели… Добились, блять… — Ага, к счастью. Я только не поняла, они с этой девушкой… Они знали друг друга, получается? — С Ленкой? Да. Они же бывшие одноклассники. — Они явно нравятся друг другу. — Ой, и не говори, — Валерка сделал паузу, — там… очень долгая история. — Как и все истории, связанные с Тимуром, — тихо заметила Алиса. В её голосе прозвучала лёгкая грусть, которую она тут же попыталась скрыть. Она не ожидала, что в сердце Лазарева уже давно живёт целая романтическая сага — такая глубокая и настоящая, перед которой меркнут даже те яркие, но мимолётные искры, что иногда пробегали между ними. — А у вас как дела? Голос Меркурьева вдруг дрогнул, выдав нечто нехарактерное — тонкую, чуть смущённую неуверенность. — Ты о Саше? — Естественно, — бросил он, стараясь вернуться в привычный регистр. — А у тебя как дела? — мгновенно парировала Алиса. — Да ладно тебе, эй… — сказал он, качнув головой, словно отгоняя собственную неловкость. — Я ж всё понимаю. Я даже тогда всё понимал. Ну… немного… Лунный свет скользнул по его лицу, и Алиса вдруг увидела то, что обычно скрывалось за маской балагура — легкую уязвимость, почти детскую. Полгода назад она и представить себе не могла, что между ними с Меркурьевым будет возможен такой разговор. Тогда она была уверена — после отказа он исчезнет, растворится в обиде. Но Валерка удивил. С какой-то трогательной, почти мальчишеской самоиронией он переплавил свой неудачный флирт в дружбу. И теперь между ними возникла эта странная близость — нежная, как шрам, который уже никогда не заболит. — Ага, конечно, — протянула Алиса, прищурившись. — Ты бы сразу спросил о нём, если бы что-то понял. — А я и спрашивал… — начал он, но тут алкоголь, коварный союзник, развязал Алисе язык: — С самого начала, можно сказать… — слова выскользнули сами, горячие и необдуманные. — Аааа, погоди… Я вспомнил… Точняк… — Ага. Тот самый день, — перебила она поспешно, чуть резче, пытаясь вернуть себе контроль над разговором. — Вот же сука… А он же и номер твой тогда мне дал. Я ведь поначалу думал, там всё чисто. Я ж у него ещё уточнял, точно ли между вами… Алиса застыла. Ночь вокруг внезапно потеряла звук — только пульсация в висках и эти слова, врезающиеся глубже, чем она ожидала. — Чего? — её голос сорвался неожиданно громко, искренне, по-детски, — стоп… вот тут — хочу подробностей. Меркурьев, довольный произведенным эффектом, хихикнул: — Ааааа… Ага. Всё тебе расскажи. Не считается. — Валерка, блин! Я хочу знать… Что он тебе сказал тогда? Он закатил глаза — театрально, будто хотел ещё немного подержать интригу, подразнить. Но потом махнул рукой. — Ну ладно… Было это, как сейчас помню… я к нему подхожу, говорю: «слушай, там Апрелова такая… весёлая… дай номерок, а?» А он завис. Ты ж знаешь, как он умеет — вот этот его взгляд в потолок, в никуда… Алиса не дышала. Лунный свет скользил по её лицу, выхватывая из темноты широко раскрытые глаза. — А потом? — выдохнула она. — Ну… он сказал мне: «а ты серьёзно?» Я, типа, «да». А он: «просто… Алиса — она не из тех, к кому можно по стандартной схеме в личку доёбываться, общаться… она, типа, другая». Тут я его и спалил. Потому что с хрена ли Бельский вдруг стал так интересно девчонку описывать… — Серьёзно?.. — почти шёпотом, будто боясь спугнуть память, выдохнула Алиса. — Ага. — А номер? — Ну дал… — Валерка сделал многозначительную паузу, наслаждаясь моментом, — но спросил сначала у тебя. Я тогда подумал: ничего себе, одобрение запрашивает. Его усмешка стала мягче, почти нежной. Алиса замолчала. Весь мир вокруг — шум вечеринки, холодок ночи, даже земля под ногами — на мгновение перестал существовать. Остались только они двое и это воспоминание, чужое, но теперь навсегда ставшее частью её собственной истории. — Как интересно… — Так что… — Валерка понизил голос до доверительного шёпота, — у меня уже тогда появилась лёгкая догадка, что ты ему нравишься… — Это ты сейчас придумал или тогда заметил? — Тогда заметил. Сейчас просто сказал красиво, — улыбнулся он. Алиса тоже улыбнулась. — Слушай… — начала она тихо, будто признаваясь самой себе, — давно хотела сказать тебе… Я тогда поступила с тобой как идиотка… На самом деле я просто растерялась, — её слова теперь лились, как вода из прорванной дамбы, — мне так хотелось быть к нему ближе — хоть как-то. Хоть через это. Хоть через тебя… — Через меня, охренеть… — фыркнул Валерка, но в его голосе не было обиды — только лёгкая ирония. — Я и номер разрешила дать по этой же причине. Потом мне так стыдно было… Ты мне тогда… ну, ты мне очень понравился как человек. Весёлый, нормальный… — она замолчала, подбирая слова, — и я реально думала, что ты крутой. И что возле тебя всегда будут толпы крутых девчонок… Её голос сорвался на последних словах. Алиса упёрлась взглядом в землю, будто там, среди пыли и окурков, было написано продолжение. — А ты всё это сейчас решила вывалить, потому что пьяная, да? — спросил Валерка, и в его голосе прозвучала такая тёплая, почти братская снисходительность, что Алиса невольно подняла глаза. — Ой, вот не надо… Вспомни, как сам себя ведёшь, когда напьёшься. Он фыркнул, потирая переносицу. — Бляяяя… Не напоминай. Это был пиздец… Мне Андрюха потом рассказывал… Я ведь и не помнил ничего… Но… Алиса резко замерла. В груди что-то болезненно сжалось при мысли, что Лиманский мог рассказать Валерке про тот случайный поцелуй. — Что? — выдохнула она, боясь услышать ответ. — Не нужны мне толпы крутых девчонок. Это, ну… Типа… Херня полная. — А… Да, я понимаю. — Надо ту самую, чёткую… — добавил он тише, словно признаваясь самому себе. Алиса повернула к нему голову — лунные блики скользили по её лицу, выхватывая из полумрака неожиданную теплоту во взгляде. В этот миг она увидела то, что обычно скрывалось за его показной уверенностью — того самого Валерку, каким он был в их первую встречу — галантного, сдерживающего свою грубоватую манеру, подбирающего неожиданно мягкие слова. В его ухаживаниях тогда была какая-то трогательная неловкость, словно за напускной развязностью скрывалась робкая надежда быть замеченным — как человек, достойный искренних чувств… — А ты думал, что я — она? Валерка резко замотал головой, и его смех — обычно такой громкий — теперь прозвучал тихо, почти нежно: — Не-не… Я думал, что ты — это просто шанс. Ну типа… что с тобой всё будет по-настоящему. А потом понял, что ты просто классная подруга. — Но я же круче Евы? — выпалила Апрелова, явно шутя, но где-то в глубине души ожидая ответа. — Круче? — переспросил он, на мгновение замерев, — Алиска… да ты вообще не из той лиги. — Это плохо или хорошо? — Это охуенно, если по-честному, — усмехнулся он. — Ева — она красивая, базара нет. Только с ней сложно. Она пиздец… А ты — ты простая. Ну, не в смысле совсем простая, ты не бесись… — он засмеялся, прикрываясь поднятыми руками, но глаза его светились искренностью, — а в том смысле, что… с тобой легко. — Спасибо. — Ты и красивая, и настоящая, — продолжил он уже серьёзнее, понизив голос, — не понтуешься. Не на понтах, короче. Это большая редкость. Таких у нас на районе, знаешь, сколько? — Меньше одной? — Вообще ноль, если честно. Так что Сашке очень повезло… Меркурьев не подчеркивал это. Не делал акцента. Но в словах его было нечто большее, чем просто похвала. Алиса слегка улыбнулась, глядя куда-то в сторону. — О, ты аж засветилась, — подметил он, и снова стал прежним — легким, острословным, с этой своей фирменной ухмылкой. — Ладно, идём уже. Там народ без алкашки скоро засохнет. Они пошли дальше. Алиса шла молча, прислушиваясь к себе. В груди всё ещё вибрировали его слова — не про Сашу даже, а про неё саму. Простая. Настоящая. С ней легко. Это ведь нечасто кто-то говорит — именно так. Без флирта. Без давления. Просто потому что чувствует. Впереди уже вырисовывался знакомый силуэт. Бельский стоял у входа в заброшку, засунув одну руку в карман, а в другой — сжимая бутылку вина. В его позе читалась та особенная пьяная грация, когда тело уже не слушается до конца, но душа, напротив, чувствует себя свободнее обычного. — Ну что, дождались? — бросил ему Валерка, выразительно потряхивая пакетом с заветными бутылками. — Ай, красава! — лицо Саши моментально озарилось улыбкой, — заноси внутрь. А ты куда утопала? — он неожиданно повернулся к Алисе. — Встречать ходила. Бельский лишь ухмыльнулся в ответ. Алкогольный румянец на его скулах, блеск в глазах, расслабленность в чертах — именно в таком состоянии он становился особенно… опасным. Как ребёнок, внезапно получивший в руки спички — и ласковый, и дерзкий, и совершенно непредсказуемый. Саша неспешно опустился на бетонную ступеньку у входа в заброшку. Бутылка в его руке казалась почти нетронутой, но он пил её с каким-то особым, почти медитативным спокойствием — не для жажды, не для опьянения, а просто потому, что так было правильно в этот момент. Алиса пристроилась рядом, выдерживая дистанцию — не слишком близко, но и не далеко. Вскоре за их спинами захлопнулась покорёженная дверь — Валерка растворился внутри. Из-за ветхих стен доносились приглушённые удары басов, чей-то смех, но звуки эти словно скользили по поверхности, не проникая в образовавшееся между ними пространство. — Ты специально не заходишь? — наконец нарушила тишину Алиса. Он лишь пожал плечом, продолжая смотреть куда-то в сторону, будто там, в темноте, было что-то невероятно интересное. — Может быть. В его интонации вдруг что-то изменилось. Алиса усмехнулась — только себе, только уголками губ. Промолчала. Слова, которые обычно приходили так легко, теперь куда-то испарились, оставив после себя лишь тягостную пустоту. — Странно, — вдруг произнёс Саша, и в его голосе, казалось бы, ленивом и рассеянном, Алиса мгновенно уловила тот самый подтекст, что заставил её внутренне сжаться. Саша медленно повернул голову. Его взгляд, обычно такой насмешливый, теперь был спокойным и… пронзительным. Казалось, он видел не только её лицо, но и все те мысли, что метались за ним — сомнения, надежды, страх. Видел и понимал куда больше, чем хотелось бы. — Что странного? — наконец выдавила она, и собственный голос показался ей неестественно громким в этой тишине. — Ты ведь сама не понимаешь, что происходит, да? Алиса всё ещё не совсем понимала, о чём он, но почему-то спросила: — А тебе важно знать? Бельский вскинул бровь, и в уголке его губ заплясала знакомая искорка. — Мне? Нет. Я наблюдаю. — За чем? Саша наклонился чуть ближе. Теперь между ними было меньше воздуха, чем раньше, и Алиса явственно ощущала тепло его дыхания, смешанное с терпким запахом вина. — За тем, как ты хочешь задать вопрос — и не задаёшь. — Ты всё придумываешь. Саша слегка улыбнулся. Это не была его обычная дерзкая усмешка — улыбка получилась почти нежной, но от этого только опаснее. Он знал. Всегда знал. Читал её как открытую книгу, пока она сама едва понимала, что написано на этих страницах. Алиса отвернулась, сжимая пальцы в кулаки, чтобы скрыть их дрожь. В груди что-то сжалось — то ли страх, то ли предвкушение, то ли их странная, необъяснимая смесь. — Пей, — он протянул бутылку. Стекло блеснуло в тусклом свете, отражая её собственное напряжённое лицо. — Я уже пила… — Ещё пей, — он кивнул с той самой загадочной детской ухмылкой, и светлые пряди упали ему на лоб, почти скрывая внимательные серо-голубые глаза. Глоток вина обжёг горло, но не принёс желанного облегчения. — Ну и? Бельский ухмыльнулся — не той наглой улыбкой, которой дразнил малолеток, а чем-то более… галантным. Почти что нежным. — Ты думаешь, я тебе просто так бутылку даю? — Чтобы мне стало легче говорить? — она провела пальцем по горлышку бутылки. — Чтобы тебе стало сложнее молчать. Она закусила губу, чувствуя, как учащается пульс. — Не боишься, что скажу что-то лишнее? — Мечтаю об этом. — Почему? — Ты хочешь спросить, что я к тебе чувствую, — продолжил он. — Но тебя куда больше мучает не это. — Ты специально это делаешь? — Что именно? — он провёл языком по губам, не отрывая взгляда. — Говорю то, что ты боишься услышать? — Почти. Саша замер на секунду. — А разве не в этом вся прелесть? — В чём? — В том, чтобы видеть, как ты пытаешься противостоять. Пауза стала ещё плотнее. И он продолжил: — Тебя бесит, что я не прикасаюсь. Хотя мог бы. Много раз. Алиса резко посмотрела на него. Саша улыбнулся, и в его улыбке было что-то вкрадчивое. Беспощадное. — А если я… — она на секунду зажмурилась, будто собираясь с мыслями, — если спрошу… то что тогда? Саша рассмеялся. — Бляяять… — протянул он, запрокидывая голову назад. Светлые волосы рассыпались по плечам. — Терпеть не могу… Ты — самая сумасшедшая загадка в моей жизни. Он покачал головой, и в этом движении было столько обаяния, что Алисе захотелось засмеяться вместе с ним. Она улыбнулась. Сердце бешено колотилось, но теперь это было больше приятное, пьянящее чувство. — Я чувствую то же самое, — тихо произнесла она. — Да? — Саша вскинул брови, и на мгновение в его голубых глазах вспыхнуло что-то настоящее, почти мальчишеское — чистое и незащищенное, но уже в следующую секунду он натянул привычную маску, и губы его искривила легкая насмешка, — значит, оба дурака. Она кивнула, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Потом, словно невзначай, бросила в пространство между ними: — Твой Тимур теперь тоже… Бельский замер. Он медленно повернул голову к ней. — Что — тоже? — Ничего, — прошептала она, уставившись в темноту перед собой. — Забудь. Он хмыкнул. — Ага. Конечно. Теперь уж забуду, как же… Давай, Алиса. Договаривай. Она нахмурилась, стиснув зубы. Слова застревали в горле, но она знала — он не отступит. Бельский всегда был таким — упрямым, настойчивым, требовал ясности там, где ей хотелось оставить все в тумане недомолвок. — Он… теперь тоже с кем-то. Она же… ваша одноклассница, да? Саша смотрел на нее долгим, изучающим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то острое, почти опасное — но тут же погасло, словно он проглотил это чувство, заставил себя успокоиться. — Смешно, — сказал он. — Ага. Даже он теперь в паре. Мы тут сидим, как два подростка, шарахаемся от слов и прикосновений, а он… — Бельский провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость, — к слову… Почему ты о нём задумалась? Ревнуешь? Алиса рассмеялась — звонко, чуть смущенно, вспомнив, что действительно задумывалась об этом. — С чего ты взял? — Пей, — он снова протянул ей бутылку. — Да хватит, боже, — Апрелова, всё ещё смеясь, опять приняла из его рук бутылку и выпила ещё. Саша наблюдал за ней, его взгляд скользнул по ее губам, слегка влажным от вина, потом поднялся к глазам. — Ты ждёшь, что я скажу, и всё станет проще? — голос его звучал почти насмешливо, но в глубине — где-то там, куда он редко пускал даже себя, — сквозила неуверенность. — Станешь целоваться смелее, когда у тебя появится штамп? — Какой штамп? — Образный. — А, понятно… Бельский вдруг усмехнулся — так, будто в голове промелькнула какая-то абсурдная мысль, и она его развеселила. — Блять… — Что? — Вспомнил о том, что мне нельзя жениться… — Почему? — Алиса напряглась. — Я ещё ребёнок, Австрия. Пьяный, раскованный, весь будто светящийся изнутри — таким она редко его видела. Его светлые волосы растрепались, а в глазах плескалось море эмоций — озорство, нежность, досада. Он медленно перевёл взгляд на её губы, задержался там, заставив её сердце бешено колотиться, затем поднялся к глазам. В этом взгляде читалось всё — и вызов, и какая-то детская ранимость. — Я просто с тобой, — сказал он наконец. — Не знаю, что это. Но ты рядом. И мне пиздец как нравится, что ты рядом. Алиса вздохнула — глубоко, с дрожью. В этом вздохе смешались месяцы невысказанного, усталость от бесконечных уловок, вина за свои чувства и такая нежность, что даже Саша на мгновение остолбенел, увидев всё это на её лице. — А, то есть даже после этого ты будешь молчать? — спросил он, и в его голосе снова появились знакомые нотки поддразнивания, но теперь в них чувствовалось и что-то еще — нетерпение, может быть, или даже легкая неуверенность. Алиса продолжала молчать, но уголки её губ дрогнули, выдавая улыбку, которую она пыталась сдержать. Она опустила глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Хорошо. Победила, — ответил Саша спокойно, разводя руками в преувеличенном жесте капитуляции. — Ты меня сводишь с ума, — прошептала она наконец. Бельский усмехнулся. — А… Хорошо. А то я уж думал, что только ты меня, — и он в очередной раз потянулся к бутылке. Шаги сзади заставили Алису обернуться. Тимур и Ленка выходили из заброшки, направляясь к мотоциклу. Лена шла чуть впереди, поправляя растрепавшиеся светлые волосы, а Тимур следовал за ней, держа в руках их куртки. — Ты куда? — окликнул его в спину Бельский. — Детям спать пора, — ответил Тимур. — А, ну… окей, — Саша лишь кивнул, но в этот момент Лена обернулась. Её улыбка, брошенная через плечо, была многослойной. Как будто благодарной. Словно между ними существовал негласный договор. Алиса не выдержала: — Ты же пил, Тимур! Лазарев остановился, медленно повернулся. Его глаза в темноте казались абсолютно черными. — И? — Тебе нельзя за руль, — настаивала она. — Можно, — отозвался он. Спокойно. Сдержанно. Как будто не спорил, а просто ставил точку. Но когда он подошёл к мотоциклу и повернулся к Лене — в его лице вдруг что-то изменилось. Её пальцы нервно перебирали прядь волос, а глаза светились особенным светом — теплым, живым, настоящим. Тимур стоял перед ними — всё тот же сдержанный, немногословный — но теперь в его взгляде читалось что-то простое и человечное. Они уселись на мотоцикл, двигатель заревел, и через мгновение их силуэты растворились в ночи, оставив за собой лишь эхо мотора да лёгкий вихрь пыли. — Он был не таким, — пробормотала Алиса. — А каким? — Другим. Не таким живым. — Есть момент. Алиса вздохнула, обхватив колени руками. — Но девушка очень милая. Саша усмехнулся, откинув голову назад. — Мы в начальной школе за неё бились… С ним, — бросил он небрежно, будто говорил о чём-то незначительном. Но Алиса почувствовала — за этой лёгкостью скрывалось что-то ещё. — Ты проиграл? — Нет. — Губы Саши дрогнули в усмешке, но в глазах уже не было привычного озорства. — Мы оба её разочаровали. Алиса улыбнулась в ответ, но взгляд её снова скользнул к дороге, где давно уже не было ни мотоцикла, ни огней. Ночь сомкнулась вокруг них, мягкая и бескрайняя. Где-то в траве стрекотали сверчки. Ветер шевелил её розовые пряди, лаская шею. — Она его любит, — сказала она наконец. — Это видно. Даже… слишком. Саша вдруг повернулся к ней. Его движения стали чуть неуклюжими от выпитого, но в этом была своя грация — расслабленная, опасная. — А ты? — голос его звучал хрипло, слова слегка заплетались. Она вздрогнула не телом — дыханием, взглядом, как будто её застали врасплох на личной, слишком тонкой границе. — Что — я? И только теперь она поняла, насколько он был пьян. Не грубо, а по-своему — медленно развинченный, как будто в нём ломались шестерёнки, удерживающие внутренние пружины. — Ты слишком. Любишь, — выдохнул он, глядя не на неё, а сквозь, будто в её глубину. Апрелова замерла — не могла понять, о чём он. Не сразу. И, главное, боялась спросить. Потому что знала: вопрос может оказаться страшнее ответа. — Ты… про Тимура? — наконец произнесла она, натянуто улыбнувшись, будто хотела перевести это в шутку. Бельский покачал головой. Словно собирался сказать «нет», но не стал. Он просто вскинул на неё глаза — мутноватые, но острые, уязвимо-цепкие. — Я про тебя. Ты вообще умеешь любить… так, чтобы… не сдохнуть? Слова упали между ними, как будто он сказал что-то невозможное. — А ты? Он усмехнулся. Но в его усмешке было не озорство, не игра, а какая-то откровенная, тёплая и беспомощная боль. Словно он и сам не знал, как быть собой — и упрекал в этом весь мир. Саша отвёл взгляд, провёл пальцами по волосам, словно хотел в них спрятаться, и снова посмотрел вдаль — туда, где недавно исчез Лазарев. Кусал ногти, как ребёнок, которого никто не научил иначе справляться с тревогой. — Нет, — сказал он наконец. И в этом простом слове была странная, ранящая смесь вызова и обнажённости. — И, знаешь, в этом ты пугающе похожа на меня… — Вот бы ты мне этого не говорил, — выдохнула Апрелова почти неслышно. — Я так устала быть похожей на кого-то, кого сама не могу понять. Саша снова замолчал, завис в какой-то затуманенной прострации. Он опьянел так резко, будто слетел с обрыва. Алиса осторожно коснулась его руки, что лежала на ступеньке. Мягко провела ладонью по его пальцам, потом — скользнула к волосам, прочесала их, заправила за уши. И в этом было не столько утешение, сколько жест тихой, почти невольной любви. Саша смотрел на неё — то с растерянной нежностью, то вновь уходя глазами куда-то в пустоту. — Он сегодня впервые был живым, — прошептал Саша. — Тимур? — Ага. Он вернулся. Это типа как… это типа как он всегда будет здесь… рядом… — Ты его любишь? — Конечно… а как иначе, — сказал он с какой-то простой обречённостью. — А меня? Саша медленно провёл пальцами по её колену — не в пошлости, не в притяжении, а как будто проверяя: она здесь, настоящая, не мираж. Глаза у него блестели. Он был пьян до предела — не до потери себя, а до той границы, где уже нечем защищаться. — Знаешь, когда ты мне впервые понравилась? — вдруг пробормотал он, не поднимая взгляда. Алиса замерла. Она чувствовала, как по спине пробежала лёгкая, осторожная дрожь — не от волнения даже, а от предвкушения, от нежданного тепла. — Когда? Саша усмехнулся, будто сам не ожидал, что вспомнил это. — Когда ты сказала что-то там типа… «у Яны нормальная причёска»… — А что не так было с её причёской? — Да хрен его знает… Не помню… Его пальцы теперь нервно перебирали этикетку на бутылке, отрывая кусочки бумаги. — А когда это было? — В первый день… — его язык предательски заплетался, слова выходили чуть медленнее, чем обычно, но от этого они казались только искреннее. — Я так плохо помню, — соврала Алиса, мысленно млея от этой ситуации. От того, как он сейчас выглядел — пьяный, растрёпанный, с рубашкой, расстёгнутой настолько, что виднелись ключицы и тень впадин у основания шеи… — Ты ещё говорила мне что-то в духе… «хули ты уставился на меня?» — он засмеялся, и смех его был тёплым, немного хрипловатым. — Ты меня тогда напугала. Я даже не заметил, что так на тебя залип. А потом… — он закрыл глаза на мгновение, будто пытаясь уловить воспоминание, — потом твоя смелость куда-то начала скатываться. С каждым днём. Ты стала тише. Осторожней. Будто боялась ошибиться рядом со мной. Или… быть собой. — И я тебе разонравилась? — Нет, — сказал он тихо, словно боясь, что слова нарушат хрупкое равновесие между ними. Его пальцы вдруг нашли её руку, лежащую на бетоне между ними, и коснулись её — легко, почти невесомо. — Просто ты стала… сложнее. И я не знал, как к этому привыкать. В этот момент из заброшки начали выходить остальные. Один за другим, они появлялись в дверном проеме, прощались объятиями и рукопожатиями, а затем — растворялись в ночи. Первыми на крыльце появились Аня с Никитой — Алиса впервые заметила, что они ушли вместе, о чём-то споря, но без привычной для них напряжённости. Обычно они не особо ладили, их общей точкой пересечения всегда была Кенни. Самвел окликнул Никиту, и тот задержался, будто между ними осталось что-то недоговорённое. Затем вышел Валерка. Байда выскочил за ними следом, размахивая пустой бутылкой: — Эээ, а прибираться после себя? — Завтра, — обернувшись, сказал ему Никита. Алиса молча улыбнулась. Это означало, что Малаев влился в тусовку, стал своим. Что они с Кенни будут возвращаться сюда — а значит, и Аня, скорее всего, теперь заглянет сюда снова. Спустя ещё какое-то время заброшку покинули Кенни с Андреем. Они задержались внутри дольше других — будто в их молчании были особые причины, не поддающиеся расшифровке. Музыка всё ещё доносилась из колонки, оставленной Самвелом — рваная, весёлая, немного нелепая. Она как будто оживляла пространство, не давая ему остыть слишком быстро. — Как её отрубить, — произнес Андрей как-то странно, задерживаясь на пороге. — Давай я сделаю, — словно подыграла ему Кенни. Всё это — колонка, музыка, их неторопливость — словно оберегало их тайну от посторонних глаз. — Вы домой? — сонно откликнулась Алиса. Она сидела всё там же, на ступеньках, сжимающая в своих руках пальцы Саши. — Да, все уже разошлись, — ответила Кенни. Её голос был тёплым и чуть охрипшим от усталости. Они улыбнулись друг другу — легко, без нужды объяснять что-либо словами. Лиманский обошёл их, слегка покачиваясь — весёлый, как мальчишка после выпускного. В его походке была расслабленная дерзость человека, у которого в этот вечер не было обязательств, только ветер и остатки вина в крови. — Посмотрите на них, а? — сказал он задорно, но мягко. В этом было не поддразнивание, а что-то ласковое, почти братское. — Что? — Саша лениво поднял голову. Веки его были тяжёлыми, как будто он давно плыл между сном и явью. Рука его, не размыкая пальцев с Алисой, потянулась куда-то в сторону, ощупывая пространство — то ли за сигаретами, то ли за бутылкой, которую он оставил рядом. — Голубки… — От голубка слышу, — лениво отозвалась Алиса. — Чего? — рассмеялся Андрей. — От голубков, в смысле, — добавила она и обернулась к Кенни. В её голосе слышался смешок, но и какая-то женская мягкость, доверие, от которого Кенни только улыбнулась — без слов, без лишних жестов. Всё было понятно. — Пошли уже, — сказала она Андрею тихо, почти интимно. — Мечты сбылись… Ну что, бай-бай? — пробормотал он, отводя взгляд. — Пока, — протянула вдруг Алиса, и голос её дрогнул — не заметно для всех, но ощутимо для него. Она говорила это иначе. Будто только сейчас поняла, что Андрей уже давно не держит на неё обиду. Она встала, потянулась — не спеша, с ленивой грацией, как кошка после сна. А потом подошла и обняла его. Прижалась крепко, будто через прикосновение хотела сказать больше, чем могла бы сформулировать словами. Лиманский тоже обнял её. Немного сдержанно, но даже в этом движении было что-то почти братское, защищающее. Он знал, что Апрелова это чувствует. — Ну что ты, Алиска? Как будто насовсем прощаемся… — усмехнулся он, стараясь вернуть лёгкость. — Откуда ж мне знать… — Увидимся ещё. Завтра, может быть… Давайте. Не гуляйте слишком долго… И он растворился с Кенни в тёплой, ночной тени улицы. После их ухода всё стихло. Вечер замедлился, будто бы природа сама нажала на паузу. Алиса медленно помогла Саше встать. Они вроде бы собирались поехать к ней — но куда там… Ни шагать, ни ехать, ни даже думать не хотелось. Хотелось только остановиться и лечь. — Пошли в комнату, — вдруг сказал Бельский, голос его прозвучал глухо, но неожиданно осмысленно. Как будто в нём что-то прояснилось. Как будто он вспомнил, где он, кто он и зачем. — В комнату Тимура? — Да, — кивнул он. — А он вернётся? — Хрен знает. Наверное. Ленка же с родаками живёт… — А как её родители относились к нему? Саша поморщился, будто вопрос уколол какую-то внутреннюю жилку, о которую он предпочёл бы не спотыкаться. — Хрен знает… Я спать хочу, жесть просто… Пошли… Он направился вверх по лестнице, будто был уверен, что Алиса последует. И она пошла — медленно, ступенька за ступенькой, следуя за ним, не потому что была готова, а потому что остановиться сейчас было бы страшнее. На втором этаже стояла глухая, почти театральная тишина. Всё вокруг будто замерло, и даже скрип половиц под ногами казался здесь каким-то слишком живым, слишком настоящим. Алиса снова увидела ту самую дверь — не закрытую, но будто всё ещё охраняемую чьим-то взглядом изнутри. Комната Тимура. Его логово. Его убежище. Саша поднял смятый плед, разложил его на полу и собрался ложиться. — А диван не раскладывается? — спросила Алиса. — Нет, — покачал головой Бельский. Он уже лежал, глядя в потолок. — А где ты оставила бутылку? — Внизу. — Блять… — выдохнул он с обречённой тоской. — Но ладно, нам ведь уже и так хватило… Он сонно вытянулся на пледе, уткнувшись щекой в мягкую ткань. Алиса легла рядом. Не впритык, но достаточно близко, чтобы чувствовать его дыхание. — День потрясающих откровений, — пробормотала она. Слова вышли чуть смазанными, будто пропитанными тем же вином, что кружилось у них в крови. Губы её едва коснулись его плеча, когда она говорила. — И не говори, — отозвался он, не открывая глаз. Она придвинулась ближе, её нос уткнулся в впадину между его ключицами, вдыхая запах его кожи. Её руки обняли его за живот, нежно, без давления, пальцы слегка впились в ткань его рубашки, будто проверяя: он здесь, настоящий, не исчезнет. Он обернулся к ней, и их губы встретились в медленном, сонном поцелуе — без страсти, но с какой-то новой, странной нежностью, которой между ними раньше не было. Они целовались лениво, словно и это было частью засыпания, ещё одним шагом в сторону сна. И в этой хрупкой, почти ускользающей близости между ними установилась тишина. Не пустота — а наполненность, в которой даже дыхание становилось чем-то важным. Прошло несколько минут. Или, может быть, вечность. Время в этом состоянии текло иначе — тягуче, как мёд. Алиса уже начинала проваливаться в сон, сознание её становилось лёгким, прозрачным, когда внизу, где-то в глубине дома, послышались шаги. Как будто кто-то долго стоял в темноте, затаившись, и только сейчас решился двинуться. Она открыла глаза. Саша тоже пошевелился — не испуганно, а настороженно, его тело напряглось на секунду, прежде чем расслабиться снова. — Менты? — Алиса тут же напряглась. Саша, не открывая глаз, вдруг тихо рассмеялся — коротко, сквозь усталость. — Вряд ли. Алиса вздохнула, приподнялась и тут же заметила знакомую тень у двери. В проходе стоял Тимур. Лицо его было неразличимо, силуэт казался почти картинным — плечи, затенённые курткой, чуть наклонённая голова, взгляд, пронзающий полутьму. — А, боже, у вас тут… — начал было он, но на полуслове замер. — Нет, — отозвался Саша лениво. — Ложись рядом. Лазарев молча стянул куртку, бросил её в угол и шагнул ближе. Он опустился на пол с другой стороны от Саши. — Как она? — Ленка? Всё нормально… — тихо отозвался Тимур. — Я же говорил… — Ну да… Блять, да всё равно… Ёбнутый ты… Нельзя было так резко… Они говорили шёпотом, как когда-то — в ту самую ночь, когда Тимур впервые залез к Саше в окно. — Я тоже хочу знать, — вдруг сказала Алиса. Тимур не пошевелился. — О чём? — О том, что у тебя появилась девушка. Лазарев хмыкнул, но ответил не сразу, будто взвешивая каждое слово. — Громко сказано. — Мы с Сашей так не думаем. — А как вы думаете? Молчание. Потом — смех. Легкий, почти невесомый, но в нём слышалась какая-то общая, понятная только им троим шутка. — Расскажешь, в каком классе всё это началось? — спросила Алиса. Тимур хмыкнул — коротко, почти неслышно. — Завтра… — произнёс он сдержанно. Но, вопреки нарочитой сухости, в его голосе зазвучало нечто живое, почти нежное. — Знаешь, мы ведь можем завтра ещё раз собраться. Может, завтра соберёмся? Или пойдём погулять парочками — ты с Леной, я с Сашей… Куда бы пойти, к слову… — Куда-нибудь, — отозвался Бельский сонным голосом, не открывая глаз. Он лежал и лениво вслушивался в разговор, не участвуя, но и не покидая его. — А ты как хочешь, Тимур? Но Тимур не ответил сразу. Вместо слов он глубоко вдохнул, медленно — почти медитативно. В полутени было видно, как он потирает переносицу. — Мы же не убрались… — добавила Алиса, — чёрт, завтра предстоит сгребать весь этот срач… Кто-то приедет? Я слышала, что Никита хотел… — Так… давай всё это завтра решим, ладно? — тихо прервал её Тимур. В его голосе не было раздражения. Только просьба. — Почему не сегодня? — Алиса не сдавалась. Она будто искала способ удержать этот вечер, не отпустить его в ночь. Её голос стал тише, теплее. Тимур снова не сразу ответил. Пауза затянулась, но не ломала — обволакивала. — Потому что сегодня я уже… — он запнулся, с трудом подбирая слова, — сегодня я исчерпан. — Но мы же просто говорим… Саша хрипло рассмеялся, не открывая глаз: — Оставь его. Тимур в режиме энергосбережения… — Именно, — пробормотал Тимур, — сегодня максимум, на что я способен — это не захрапеть слишком громко. Он говорил словно сквозь вату — уставшим, но всё ещё цепляющимся за слова голосом. Затем чуть повернул голову в сторону Алисы, глаза его приоткрылись, и в глубине зрачков промелькнуло что-то — не то насмешливое тепло, не то мягкая, нечёткая тень обещания. — Но завтра… — добавил он с чуть хриплой иронией, — завтра я для вас буду кем угодно. И уборщиком, и барменом, и генератором идей… А сегодня… сегодня я предпочитаю остаться просто заснувшим в скворечнике… Последние слова почти потерялись в зевании. Алиса хотела сказать что-то ещё, но увидела, как его веки окончательно смыкаются. Комната погрузилась в мягкую тишину. Лунный свет продолжал скользить по стенам, словно желая им спокойной ночи. Все вопросы могли подождать до завтра. * * * Тёплый майский ветер, напоённый ароматами свежескошенной травы, гудел в приоткрытых окнах машины, создавая странную симфонию с рокотом двигателя. Город мелькал за стеклом — тёмные силуэты домов, размытые огни фонарей, внезапные вспышки неоновых вывесок. На заднем сиденье кот — пушистый комок недовольства — топтался по спинкам, нервно перебирая лапами с выпущенными когтями. Его зелёные глаза были неестественно расширены и светились в полумраке, а зрачки превратились в чёрные вертикальные щели. Низкое, ворчливое урчание то и дело прорывалось сквозь шум ветра и гул мотора — звук, полный первобытного страха перед этой металлической коробкой, несущейся с невообразимой скоростью сквозь ночь. Он не привык к этому — к реву асфальта под колёсами, к резким поворотам, к тому, как мир за окном превратился в размытое пятно. Я улыбнулся, поймав его тревожный взгляд в зеркале заднего вида — два зелёных огонька, полных немого укора. «Ещё бы», — подумал я, чувствуя странную солидарность с этим напуганным существом. Всего день назад его жизнь текла медленно и предсказуемо, как речка в глухой деревне — сонные дни на подоконнике, размеренные часы между миской с едой и любимым креслом, тихие вечера под мурлыканье. А теперь — город, ночь, скорость… Всё чужое, всё слишком громкое, слишком резкое, слишком большое. Мысли неслись быстрее, чем машина. Сколько лет назад, будучи счастливым ребёнком с растрёпанными волосами и ободранными коленками, я представлял себе эту же жизнь — свободную, стремительную, наполненную движением и возможностями. Тогда, засыпая в своей детской комнате, я видел себя именно таким — за рулём, под рокот мотора, с ветром в волосах, хозяином своей судьбы. Но пришли подростковые годы, и вместе с ними — страх. Липкий, как мёд, но без сладости. Он не кричал — шептал. Не бросался в глаза — полз под кожей. Шептал, что путь окажется сложнее, чем в мечтах. Что мечты так и останутся фантазиями, растворившись в серой обыденности будней. Машина вздрогнула на кочке, и кот жалобно мяукнул, впиваясь когтями в обивку сиденья. Я машинально сбросил скорость, хотя знал — это не поможет. Ему нужно просто пережить этот путь, как когда-то и мне пришлось пережить свои страхи. Дворы, тёмные и безлюдные, проносились за окном, словно кадры старого кино. Я снова взглянул на кота — он прижался к сиденью, будто пытался стать меньше, незаметнее. Давным-давно, когда мои мечты ещё не обрели формы, когда они были просто смутным ощущением где-то под сердцем, мне казалось, что мы уже живём в раю. Что стоит только захотеть — и мир подарит тебе всё необходимое. Еду на столе, крышу над головой, тёплую одежду, родительскую любовь… Разве это было не чудо? Я верил: возможно, все мы уже прошли через ад. Через чуму, войны, страхи прошлых веков. И теперь — вот он, рубеж, где всё иначе. Нас переместили. Нам позволили посетить этот дивный сад. Учителя в школе вдалбливали в нас ужасы истории, заставляли зубрить даты кровопролитий, цитировать строки о страданиях. А я смотрел в окно. Солнечный свет падал на парты, искрил в волосах девочки через проход. Мир, увы, не был готов к моей простоте. Люди — алчные, злые, вечно недовольные — смотрели на меня с насмешкой. Называли глупцом. Шептали, что мои мысли — безумие. Ветер стих, едва я заглушил двигатель. Тишина. Далёкий гул ночного города. Я вышел из машины и открыл дверцу заднего пассажирского. Кот. Он сидел, прижавшись в угол. Зрачки — два расширенных чёрных круга в полумраке. Я протянул руку, и он на секунду замер, будто решая: принять эту участь или дать бой. Но усталость взяла верх. Он лишь глухо заурчал, когда я бережно подхватил его и усадил в переноску. Протест без сил. Капитуляция. Сейчас, в это странное, сдвинутое время, люди вдруг начали активно визуализировать. Лепить карты желаний из вырезок глянца, бормотать аффирмации перед сном, верить в астральные полёты, как в новый способ не быть здесь и сейчас. С задержкой в десятилетие красть мои жесты, мысли, ходы. Смешно. Когда-то — не так уж и давно — они смеялись надо мной. Называли мои юные теории бредом. Снисходительно кивали, как врачи сумасшедшему. Теперь эти же самые люди плачут в кабинетах у терапевтов. Потому что наконец-то — с опозданием на несколько лет — ощутили это на своей шкуре. То, о чём я пытался их предупредить, пока ещё верил, что меня услышат. Аутентичность всегда побеждает. Те, кто не сдался, кто не отрёкся от своих мечтаний, кто не позволил другим убедить себя, что его мысли — всего лишь фонарики безумства… Они всегда побеждают. Код от домофона я разузнал заранее. Я мог бы просто спросить у неё — она бы без лишних слов скинула цифры в мессенджер. Но тогда исчезла бы вся суть. И анонимность, которая была необходима ради чистоты жеста. Подъезд встретил меня затхлым запахом каменной пыли. Над почтовыми ящиками мерцала лампочка — жёлтая, дрожащая. Кот в переноске зашевелился — едва заметно, лениво. Но не издал ни звука. Странное дело: казалось, он тоже понимал. Лестница скрипнула только один раз, но я замер, будто застигнутый за чем-то преступным. Я дошёл до нужной двери, ещё раз сверился по телефонной заметке, поставил переноску на пол. Достал записку, развернул, пробежался глазами. «Несколько лет назад ты похоронил Маркиза. Он был слаб здоровьем и долго не прожил, чем подкинул мне самую гнусную затею в моей жизни. Бабуля, земля ей пухом, до последних дней так и не заметила подмены. Возвращаю украденное. Приношу извинение за все мои паршивые поступки. ВК» Сложил листок, подсунул под ручку двери. Звонок. Три гудка. Потом — стук. За дверью послышались шаги. Я развернулся — слишком резко, будто опаздывал на поезд, которого нет — и быстро спустился вниз. Я вернулся в машину, привычным движением повернул ключ. Мотор отозвался усталым хрипом. Достал телефон. Уведомил заказчика о выполнении его просьбы. А потом — поехал, сам не зная, куда. Не было цели. Не было даже желания. Только дорога — чёрная лента под колёсами, без обещаний и направлений. Я ехал вслепую, доверяя бессознательному. Оказался на набережной. Как будто кто-то потянул за невидимую нить. Тонкую, почти неощутимую, но настойчивую. То ли интуиция, то ли старая привычка бродить туда, где легче дышится. Машина устало вздохнула, заглохнув, а я вышел и, не оглядываясь, пошёл к воде. Река была тёмной и медленной. Волны лениво лизали бетонные сваи, будто животное, неспешно исследующее границы своего вольера. Их ритмичный, убаюкивающий шёпот сливался с отдалённым гулом города, оставшегося за спиной — как фон, как память, как слабое эхо чего-то важного и не до конца осознанного. Здесь время текло иначе. Оно будто сгущалось, обретало вес, позволяло мыслям всплывать на поверхность, как пузыри со дна затопленного колодца. Мечты. Более поздние. Другие. Те, что совсем недавно жгли внутри, оставляли ожоги и казались единственно возможной траекторией жизни, на которую я был согласен. Где они теперь? Рассыпались, испарились. Остался лишь лёгкий привкус горечи. А может, всё пошло именно так, как и должно было? Может, жизнь, отказавшись играть по моим новым правилам, выбрала сценарий куда точнее? Именно тот, что я и выбирал себе в детстве, когда всё было чище — до того, как меня унесло бурное течение новых иллюзий. Сигарета загорелась оранжевой точкой в темноте. Я затянулся, наблюдая, как дым клубится и тает в ночном воздухе. А может, я просто ещё не дождался? Не дошёл? Сонно наблюдаю за городом. Радуюсь настоящему, но чувствую, как самые важные части меня медленно растворяются. День за днём. Но кто знает… Может, прямо сейчас, в данный миг, пока на этом берегу времени мрачный чернокнижник в потрёпанном плаще уныло смотрит на волны и на луну, чувствуя, как его мечты разъедает ржавчина сомнений, где-то там — через годы или в параллельной вселенной — великий гитарист Декстен Фальковски выходит на сцену и берёт первый аккорд — резкий, чистый, как удар молнии, он разрывает тишину. Музыка нарастает, становится дикой, неудержимой, живой. Толпа радостно кричит. Сотни рук тянутся к нему. Свет прожекторов слепит, пот стекает по вискам, а он играет, играет, играет… Ловлю едва осязаемые невесомые импульсы души. Жду, обнимаю, слышу, адски нуждаюсь, обожаю вечно.