Заснувшие в скворечнике

Старый завод дышал ржавчиной и забвением. Ветер носил по бетонным коридорам клочья полиэтилена, будто выдранные страницы чужих писем. Воздух пах тиной и пылью. Сырость подступала к стенам, смешиваясь с ржавчиной, оставляя на бетоне мутные разводы, похожие на старые пятна крови. Казалось, это место уже давно никто не посещал — лишь сквозняки приходили, чтобы гулять по бетонным коридорам и гладить искорёженные стены ледяными ладонями. Дверь открылась без стука. Скрип её казался чужим, неживым. В глубине комнаты, затянутой полупрозрачным светом весеннего неба, сидел подросток. Поздняя тень детства, застрявшая в хрупком теле. Он казался незавершённой копией взрослого человека, словно жизнь лепила его наспех, а потом — бросила, недовольная результатом. Длинные, почти женственные пальцы обвивали подлокотники кресла. Кожа его была бледной, с тусклым синеватым отливом, как у старинных фарфоровых кукол, оставленных под дождём. Слева и справа от него находились двое. Молчаливые, широкоплечие, будто их вырезали из ночной тьмы. Они принадлежали этому месту так же естественно, как и плесень на стенах — часть чужого забвения. Дверь скрипнула снова, и в проёме показался силуэт. Высокий человек в длинном чёрном пальто. Он двигался неспешно — шёл так, словно шагал по сцене старого театра. Его пальто почти не шевелилось — воздух, казалось, расступался, пропуская его вперёд. Один из молчаливых охранников привстал — напряжённый, как зверь, почуявший чужой запах. — Ты кто такой? — хрипло спросил он. Незнакомец не ответил. Он смотрел вокруг, будто читал воздух. В его взгляде не было страха — лишь лёгкое любопытство, смешанное с равнодушием. Подросток даже не удивился. Он чуть приподнял подбородок, поворачивая лицо к слабому весеннему свету. Кожа на щеках была сероватой, почти прозрачной. Он напоминал не живого человека, а медицинскую иллюстрацию, оставленную на осмотр в пустой аудитории. — Ты глухой?! — крикнул второй охранник — грубее, нетерпеливее, как сорвавшийся с цепи пес. — Тебя спросили… Но подросток не шелохнулся. Он смотрел на пришедшего пристально, морщась, будто пытался поймать ускользающую мысль. Незнакомец медленно сделал шаг вперёд. Его движения были точными, будто отрепетированными заранее. Пальто по-прежнему не шелохнулось. — Странно, — произнёс он наконец, и голос его был тихим, почти задумчивым. — Здесь должно было быть пусто. А нашёлся ты. Охранник, сидящий справа, напрягся — он уже почти поднялся, собираясь что-то предпринять, но подросток медленно поднял два пальца вверх — жест не столько властный, сколько усталый, как взмах руки, отгоняющей надоедливую муху. И этого движения оказалось достаточно. Охранник подчинился. Сел обратно. Шумно выдохнул сквозь зубы. Подросток медленно склонил голову набок. Его взгляд скользнул по незнакомцу. — Ты что-то хотел? — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, холодно, без цвета и тепла — будто говорил не человек, а устройство, настроенное на монотонную частоту. Незнакомец едва заметно кивнул. — Хотел. Увидеть, как выглядит конец иллюзий. Он остановился в шаге от той невидимой черты, где свет, падающий из пыльного оконного проёма, встречался с полумраком, наползающим из глубины помещения. Эта граница была почти осязаемой, как водная гладь между двумя реками — река света и река тьмы. Чужая территория. Их территория. Лицо подростка выходило из полутени — угловатое, выточенное остро, будто скульптор не успел завершить работу. Скулы тянулись резкими линиями, губы потрескались от сухости, и в этой болезненной худобе всё ещё угадывалась призрачная тень красоты — такой, которая могла бы раскрыться, если бы тело решило расти, если бы кости подчинялись законам возраста, если бы время сжалилось. — Слушай, странник, — бросил он равнодушно, — если ты пришёл за покупками — опоздал. Магазин закрыт. — Я не люблю торговаться, — спокойно ответил человек, — особенно с теми, кто сам забыл цену своему товару. Теперь взгляд подростка изменился. Прежняя скука исчезла, уступив место чему-то острому, точному. Он вглядывался в лицо незнакомца, словно пытаясь выловить из него ускользающую нить воспоминания. Не слова — голос. Не смысл — звук. Эхо. Глухое, давнее, будто услышанное сквозь толстые стены прошлого. — Ты меня с кем-то путаешь, — произнёс он снова, но уверенность в голосе ослабла. — Когда-то в твоей жизни был другой спектакль. С актёрами. С декорациями. Ты играл главную роль. Правда, твой зритель был слишком мал, чтобы понять, что идёт постановка. Правый охранник, сидевший ближе к свету, шевельнулся. Казалось, он собирался вставить слово, но подросток метнул в него острый взгляд. Тот замер. — Ты навсегда изменил структуру его памяти. Его речь. Его тишину. Он стал другим. Ты вырезал из него фрагмент и оставил шрам. Была ли в этом цель? Тот молчал. В его лице не было ни испуга, ни раскаяния — лишь скука, тонкая, усталая, почти изящная. — Цель?.. — проговорил он наконец с усмешкой, скользя взглядом по фигуре в пальто, потом — на левого охранника, как бы проверяя, не слишком ли тот замер от пафоса происходящего, — ещё скажи, что я его душу на части порезал, да? Левый охранник хмыкнул. Правый чуть усмехнулся — в этом была скука, но ещё больше — безразличие. — Ты откуда вылез? Из театрального кружка? — голос подростка был ленивым, но в этой лености сквозил яд. Человек в пальто не ответил. Он просто стоял — неотвратимый, как затмение. — Слушай сюда, — голос подростка чуть подрос, стал звонче, с той металлической хрипотцой, которую приобретают, когда горло воспалено собственным цинизмом. — Я даже не знаю, о чём ты мне тут втираешь. Правда. Я не знаю, что там тебе наплели эти сопливые друзья бывших сосателей таблеточек… Но ты серьёзно думаешь, что можешь прийти сюда, прочитать мне по ролям эту свою хуйню и вызвать у меня… что? Раскаяние? — он усмехнулся, коротко, резко. — Чтобы я сказал тебе: «простите, сэр, я был ужасен, виноват, исправлюсь»? На мгновение в комнате стало почти тихо. Человек в пальто не перебил. Только поднял взгляд — медленно, как будто разглядывал не людей, а какую-то породу редких насекомых. — Ты вообще кто? — бросил подросток уже прямее. — Без имени. Без приглашения. Кто тебя сюда заслал? — Я лишь тень, — ответил человек в пальто. Охранники переглянулись. Один хмыкнул, второй криво усмехнулся уголком рта. — Тень, значит? — протянул подросток, кидая взгляд на своих. — Слышали? К нам тут тень пожаловала… Но человек не двигался. Даже плечи его оставались неподвижны. Только глаза. Они медленно скользнули по телу сидящего перед ним. Холодно, без интереса. В этом взгляде не было угрозы. Ни презрения. Ни жалости. Только точность. Холодная, почти лабораторная. Взгляд врача, который уже знает диагноз, но ещё не сказал его вслух. Подросток уловил это. Почувствовал, как тонкий холодок, будто лезвие, пробежал вдоль позвоночника. Как пальцы на подлокотниках сами по себе начали сжиматься, будто вспоминая, что когда-то могли быть кулаками. — Ты дрожишь, — тихо сказал человек. — Но не от страха. Это болезнь. Она у тебя в костях, в ногах, в голосе. Ты учился её прятать. Учился создавать из неё стиль. Он двинулся вбок, неторопливо, словно даже не шагал, а плыл по воздуху. — Хрупкая кожа. Серо-прозрачная. Пальцы, слишком длинные для детской руки. Под ногтями — синева. Ты застыл в возрасте, но не по милости времени. Оно не щадило. Оно тебя наказало. Стерпело — и бросило. Воздух сгустился. Охранники уже напряглись, как собаки на цепи, которые ещё не знают — бросаться или ждать команды. И всё-таки страх пробрался и к ним — какой-то странный, липкий страх, когда ты понимаешь, что перед тобой не псих, не урод, а что-то другое. Что-то, что пришло не для того, чтобы угрожать. Оно просто пришло. — Что за хрень ты несёшь? — прошипел подросток, срываясь, как струна, перетянутая слишком сильно. Голос — хриплый, злой, но в этой злости было уже другое — тревога, тонкая, почти незаметная. Пальцы вцепились в подлокотники крепко, так крепко, что кожа на костяшках побелела. И тут слева раздался голос. Тихий, осторожный, будто сказанный не вслух, а прямо в затылок: — Слушай… точно всё нормально? Левый охранник медленно поднялся, поворачивая голову, будто опасаясь, что любое резкое движение может разбудить что-то худшее. Он сделал шаг вперёд. Ровно один. Ладонь потянулась к чужаку — осторожно, не для удара, а для захвата, крепко, уверенно, как берут под локоть тех, кого нужно вывести вон — с уважением, но твёрдо. Подросток вздрогнул. Его рука резко поднялась вверх. — Не трогай. Левый охранник застыл, оборачиваясь. Правый встретил его взгляд и молча пожал плечами. Подросток медленно повернул голову, точно кто-то невидимый поворачивал её за него, сантиметр за сантиметром. Глаза его метались, как затравленные собаки, а потом вдруг замерли. И в этот момент что-то вспыхнуло. Нет, не понимание. Не страх. Не злость. Взгляд словно поймал отражение старого слайда, выцветшего от солнца, пролежавшего слишком долго в пыльной коробке на чердаке. На этой плёнке всё было размыто, силуэты выцвели, лица превратились в пятна, но в них всё ещё можно было узнать солнце, бьющее в окна. И чей-то смех. И запах мокрой древесины после дождя. И — секунду спустя — ржавчина. Вездесущая, липкая, съедающая даже лучшие воспоминания. Он смотрел — и не знал, вспоминает или боится вспомнить. Или одно было уже неотделимо от другого. И потому ухмылка вернулась. Грязная. Нервная. Как плохо зажившая рана, снова расползшаяся по лицу. — Ну давай, философ, — голос хрустнул, будто проржавел изнутри. — Что дальше? Расскажешь, как я уничтожил чью-то душу? Смех вырвался резко, неестественно, как крик птицы, которой сломали крыло. Этот смех был чужим даже ему самому — мешал, как лишний голос в голове. Словно где-то в груди сидел ещё кто-то, спрятавшийся давно, и сейчас дёргал за голосовые связки. — Влад… — тихо сказал правый охранник. Не уговаривал, не приказывал — просто говорил, как говорят, когда в комнате вдруг становится слишком тихо и даже стены слушают. — Может, хватит? Ну его… — Ты боишься? — отрезал подросток, не удостоив его взглядом. — Он что, укусит? У него даже лица нормального нет, как у… — он запнулся. Слово уползло, как змея под досками. — Как у живого. Смотрит — и не моргает, мать его… Он снова перевёл взгляд на человека. Тот стоял всё так же, будто врос в пол. С тем же лёгким наклоном головы, как если бы ветер когда-то толкнул его — и он так и остался. Даже тень от него лежала неправильно, будто на мгновение отказавшись подчиняться законам привычного света. Подросток затаил дыхание. Совсем чуть-чуть. На пару секунд. Даже губы едва заметно дрогнули. И только он один знал, что это было. Ошибка. Незаметная для других, но ощутимая для него самого — как крошечная трещина на стекле, которую больше никто не видит. И чтобы заткнуть эту трещину, он снова выдавил ухмылку, уже тише, почти личную — как шёпот для себя: — А ты не священник случаем? — прошептал он, словно бы нехотя. — Или… судья с надземного этажа. Пришёл посмотреть, как тут у нас в аду — порядок наведен или нет? Слова выходили легко, почти привычно. Он всё ещё делал вид, что смеётся, но глаза уже почти не моргали. И в этих глазах появилось то самое — серое, липкое, как грязная вода. Настороженность. Та, что бывает у зверя, поймавшего вдруг в листве незнакомый, чужой запах — слишком неправильный. — Ну давай, — почти шёпотом добавил он. — Проповедуй. Только учти: я твою поэзию разжую и выплюну. Хрипя, кашляя, но выплюну. Ты мне не отец и не суд. Пальцы сжались на подлокотниках, побелели от напряжения. Мышцы помнили — помнили, что когда-то могли вставать. Могли бить. Могли убегать. Но не сейчас. — И вообще — кто ты, нахуй, такой? Ты откуда? Человек наконец двинулся. Один шаг. Второй. Медленно, беззвучно. И с каждым движением, казалось, температура в помещении опускалась. — Я оттуда, — произнёс он тихо, — где твой голос ещё звучит. Где мальчик с вырезанной памятью всё ещё идёт по коридору и ищет, кто выключил свет. Оттуда, где ты не герой. Где ты — просто фигура в зеркале, которое отказывается отражать. Тишина повисла тяжёлая, бетонная. Даже охранники, кажется, не знали, что сказать. Правый нервно втянул в себя воздух. Левый почесал шею, резко, будто хотел содрать с себя этот момент. Подросток всё ещё сидел в кресле. Взгляд его был цепким, почти испуганным — но испуг этот был спрятан в складках иронии. — Пиздец… — прошептал он. — Вот это сказка. Ты это сам написал? Или тебе кто-то на ушко нашептал в психушке? Но голос его уже звучал не так уверенно. Ему было важно дослушать. Хотя он и сам не знал — что именно. Он хотел улыбнуться, но губы дрогнули. Зубы стиснулись, дыхание стало неровным — короткое, с шорохом. Веки чуть подрагивали, будто сквозь них пробивался спазм. — Влад, — сказал правый охранник, уже без ухмылки. — Ты как? — Нормально. — Ответ сорвался слишком резко, почти злобно. — Я в норме, блять… Он попытался выпрямиться, но плечо соскользнуло, левая рука не послушалась. В лице появилась жёлтая испарина, как у человека, который держится за равновесие только взглядом. Всё тело стало чуть плотнее прижато к креслу, как будто гравитация вдруг стала весомей. — Хуйня, — пробормотал он. — Это просто… психосоматика. Правый охранник шагнул ближе, почти на уровень с ним. Глянул вниз и быстро выдохнул: — Видишь? Глянь на руки… — сказал он своему напарнику. Тот, второй, — уже без комментариев — обошёл со спины. Внимательно посмотрел. — Мы должны были к доку сегодня… Сегодня же день планового осмотра… Помнишь? Но если он сейчас опять так — надо звонить. Пусть приезжает сразу сюда. — Не надо никого, — сипло бросил подросток. — Я отдышусь. Это не… Он не договорил. Просто сжал зубы, будто боль, внезапная и внутренняя, толкнула его изнутри. Охранник молча достал телефон, отошёл чуть в сторону и уже набирал номер. Правая рука подростка дрогнула, будто он хотел остановить, но не смог. Человек в пальто стоял на прежнем расстоянии, не делая ни шагу ближе. — Ты не выдержал даже слов, — тихо произнёс он. — Значит, что-то в них было. Тот хотел ответить. Но губы не раскрылись. Он просто хрипло засмеялся, едва слышно, будто глотая свой смех вместе с воздухом. — Молчи, — выдавил он. — Просто молчи. Пока ты тут… я… Он зажмурился — резко, на пару секунд, словно проваливаясь куда-то вглубь себя. Потом распахнул глаза, как актёр, который вспомнил реплику и снова встал в роль. Левый охранник говорил по телефону — глухо, сдержанно, короткими фразами. Правый стоял рядом, заслоняя подростка — как будто пытаясь укрыть подопечного от чужих глаз… или от слишком явной правды. Подросток дышал неглубоко, прерывисто. Плечи едва заметно вздрагивали — он держался за образ привычной силы. В глазах ещё горела злость, обида, упрямство. Но под всем этим — другой слой. Тонкий, дрожащий, почти прозрачный. Настоящий испуг. Не перед человеком напротив. Перед собой. Человек в пальто стоял неподвижно, как будто даже воздух бетонного завода проходил сквозь него. Он молчал, не приближался — но и не уходил. — Ты… — хрипло начал подросток. — Ты чего ждёшь? — Ответов памяти, — мягко отозвался человек. — Не моей. Твоей. — Я всё помню, блять… Всё, что надо… Он кашлянул, сухо, болезненно. — Ты уверен? Он попытался рассмеяться, но внутри встал комок, тугой и горький, не давая воздуху пройти. — Мелкая шпана… — выговорил он с нажимом, — они пришли. Пинали, ржали, что-то снимали. Один из них… был с доказательствами. На меня. За что-то. Он говорил, будто вслепую перебирал потрёпанные обрывки — пыльные, рваные, слипшиеся временем и таблетками. Лоскуты, в которых память цеплялась за пустоту. — Родители отозвали заявление. Им сказали — если я не заткнусь, меня самого засудят. За… что-то. Он прикрыл глаза. Лицо стало серым, словно тень прошла под кожей. — Это всё мелочь. Древняя грязь. Кто это вообще… кто там был? — голос споткнулся, наткнулся на пустоту. — Мальчишка какой-то… вроде бы… тихий. Писал что-то. Или пел. Не как все. Человек чуть наклонил голову, взгляд его оставался неподвижным — без жалости, без укора. Только ожидание. — Имя, — произнёс он негромко. — Назови мне имя. Молчание. Подросток сглотнул всухую. Губы еле двигались, словно внутри поломанный механизм тщетно пытался собрать что-то простое — два слога, одну чужую жизнь. Но в голове было только месиво: разбитые зеркала, мозаика чужих голосов, обрывки воспоминаний, вспышки чужих лиц. Всё это снова и снова скатывалось в вязкий, давящий белый шум. — Бел… — сорвалось с его губ. — Бель… Бельский? Человек медленно выдохнул, как выдыхает актёр после последней реплики, зная, что сцена сыграна до конца. В этот момент послышался голос левого охранника: — Док выехал. Будет через двадцать минут. Сказал, чтобы не трогали, держали спокойно. Седативное — под язык, если начнёт задыхаться. — Я не задыхаюсь, — выдавил подросток сквозь зубы. Но голос его изменился. В нём вдруг проступило что-то более тонкое, чуть более юное. Растерянность медленно проступала из-под привычной злости. — Это всё из-за него, да? — прошептал он, словно самому себе. — Это я его… Это всё из-за него? Правый охранник подошёл ближе, осторожно, как к раненому зверю, и положил руку на плечо — мягко, без нажима. — Влад, ты устал. Всё нормально. Док сейчас будет. — Нихуя не нормально, — выдохнул тот, не сопротивляясь. — Но пусть едет. Он поднял взгляд — и теперь смотрел прямо на человека. В глазах уже не было прежней злости. Осталась только усталость, вязкая, будто затёкшая где-то в костях. И где-то глубоко внутри — тонкая, едва уловимая тень страха. — Ты кто такой, а? — тихо повторил он. — Кто вообще ты, чтоб вот так прийти… и сказать мне… Человек не ответил. Влад смотрел на него — и в этом взгляде дрожало что-то неловко детское, уязвимое. Но это продлилось лишь миг. Уже в следующую секунду правый охранник шагнул вперёд и встал между ними. — Хватит. Он с тобой поговорил — всё, свободен, — голос прозвучал глухо, с усталой решимостью. Ни злости, ни угрозы — только бесконечная, вымотанная необходимость. — Уходи. — Я ещё не… — начал человек, но второй охранник уже подошёл с другой стороны, словно замыкая клетку. — Тебя сюда никто не звал, — бросил он. — Нам и без тебя тут театр абсурда. — Подождите… — глухо произнёс Влад, но слова растаяли в воздухе, как дыхание на стекле. Он не сделал ни одного жеста, не приказал. Только смотрел, будто хотел остановить, но не решился. Или не смог. — Он вспомнил, — тихо сказал человек, не отступая. — Хоть частично. А значит, я должен… — Ты что, глухой? — резко перебил его охранник. — Сказали же — вали отсюда. — Но… — На выход, философ, — устало бросил второй, легко толкнув его в грудь. Пальто качнулось. Человек ничего не сказал. Не стал сопротивляться, не попытался обыграть финал. Он только задержался на мгновение, глядя сквозь плечо охранника — туда, где подросток, всё ещё в кресле, с бледным лицом, сидел с выпрямленной спиной и взглядом, будто прикованным к нему. Их глаза встретились. В этом молчании было больше, чем вместил в себя весь разговор. Потом человека вытолкнули за порог. Дверь захлопнулась с металлическим скрежетом. * * * Белые стены. Приглушённый свет. Палата была наполнена тишиной и ровным, равнодушным писком аппаратов, отслеживающих упрямое биение жизни, которая цеплялась за тело почти неохотно. Влад лежал на спине — бледный, почти прозрачный, с болезненным светом в глазах. Он только что проснулся. Веки ещё наливались тяжестью, язык казался деревянным, но ощущение чужого взгляда разбудило его быстрее, чем самое сильное снотворное смогло бы усадить обратно в забытьё. Он медленно повернул голову. У окна, в полутени, сидел тот самый человек. Пальто было аккуратно сложено на спинке стула, руки лежали спокойно. Он смотрел на Влада так, будто был здесь всегда — частью интерьера, встроенной тенью. — …Ты, — прохрипел Конлак. Он попытался отодвинуться, но натянулась капельница, трубка жалобно зашуршала, и монитор рядом с кроватью выдал тонкий, острый писк. — Как ты меня нашёл?.. Уходи, блять… Слышишь? Уходи отсюда! — он снова попытался сесть, но тело не слушалось. — Сестра! Медсестра, сука… — выдохнул он, хоть и знал, что никто не прибежит сразу. — Ты, блять… что ты тут забыл?! Это частная палата! Человек не сдвинулся. Лишь мягко ответил: — Я представился твоим братом. На лице Влада что-то дрогнуло. Настоящий испуг. Почти детский. Мелькнул — и сменился злостью. — Пиздёж. Тебя не могли пустить сюда. Тут… тут всё проверяют. Тут спрашивают документы, тут… — он закашлялся, аппарат пикнул снова. — Ты что, купил, блять, охрану? Ты… — он закашлялся сильнее, лицо покраснело, как будто всё его существо рвалось выбросить этого человека из своей реальности. Человек не подошёл ближе, не попытался успокоить. Только тихо сказал: — Если ты меня не выгонишь, я расскажу тебе, кого ты забыл. Влад откинулся на подушку, судорожно втягивая воздух, как выбившийся из сил пловец. Он молчал. Но это молчание дрожало, как натянутая до предела струна. В пальцах судорожно мялся край одеяла — хватал и отпускал, хватал и отпускал. Он попытался усмехнуться — по-старому, колко, презрительно, но губы дрогнули, как будто не нашли, за что зацепиться. — Я тебя не звал… — наконец прошипел он. — Никого, блять, не звал. Тем более тебя. Думаешь, ты тут важный? Заявился с посланиями… Чего ты хочешь? Слёз моих? — он коротко фыркнул. — Ну давай, рискни… Продолжай ковыряться в этой хуйне… Только учти: я тебе катетером в харю заеду. Он дёрнулся — хотел подняться, сорваться с места, вырваться хотя бы движением, хотя бы жестом. Но тело опять предало. Аппарат зазвенел, подхватывая эту слабость как сирену поражения. А человек просто сидел. Спокойно. Молча. И это молчание казалось опаснее любых слов. — Ты говоришь — я что-то забыл? — процедил Влад сквозь зубы, задыхаясь от очередного кашля. — Может, мне так лучше. Может, всё это — грязь. Дерьмо, в которое лучше не впутываться. А ты кто такой, чтобы залезать ко мне в голову? — Ты прав, — спокойно ответил человек. — Я тебе никто. Влад уставился на него. Прищур. Жёсткость. Но в этом взгляде уже что-то ломалось. Как будто он сам не до конца верил собственным словам. Как будто слишком знакомым было лицо напротив — или имя, застывшее где-то на краю сознания. — Ну? — хрипло выдохнул он. — Ты хотел припомнить мне кого-то… — Саша Бельский, — сказал человек. Внутри что-то щёлкнуло. Влад не дернулся. Только взгляд дрогнул. Едва заметно. — Не знаю такого, — выдавил он наконец. Тише, чем хотелось бы. И сразу, словно испугавшись собственного голоса, отвёл глаза в сторону. К окну. К серой плёнке улиц за стеклом. Хотелось спрятаться туда. В эти случайные силуэты, в равнодушие прохожих. Хотелось исчезнуть хотя бы взглядом. Имени он не повторил. Но оно уже было здесь. Как привкус крови на языке — металлический, приторный. Как слово, которое не успел проглотить. — Ты сделал вид, что забыл, — мягко, почти с сожалением сказал человек. — Но у таблеток забвения есть побочные эффекты. Слишком большие дозы — и стирается не только вина. Исчезает связность. Контекст. Даже память о том, с какого момента ты начал бояться тишины. Влад напрягся. Едва заметно сжал зубы, чувствуя, как челюсть предательски дрожит, будто он стоял на холодном ветру. Сделал глоток воздуха — резкий, жадный, будто пытался нырнуть с головой туда, где никогда не было имен, взглядов, чужих рук. Но воздух не спасал. — Ты сам их принимал, — добавил человек. — Вместе с эйфорией выпил и собственную историю, чтобы стереть себя. Аппарат рядом равнодушно отсчитывал секунды. Механический свидетель чужих воспоминаний. Пилик-пилик. Пилик-пилик. Всё было слишком правильным, слишком безучастным. Влад закрыл глаза. Не от усталости. От бессилия. От желания исчезнуть хоть на секунду, спрятаться за веком, как ребёнок, который думает, что если он не видит чудовище — значит, и чудовище его тоже не видит. Даже сейчас, в этом полураспаде, в этой усталой позе, что-то в нём оставалось вызывающе телесным. Изломанная, но всё ещё эстетически нежная порода тела. Запавшие скулы. Тонкая, будто нарочно подчёркнутая жилка на шее, проступающая из-под воротника. — Уходи, — хрипло выдохнул он. Почти искренне. Почти честно. — Я не могу тебя слушать. Но человек не двинулся. Даже дыхание его не изменилось. Человек наклонился ближе. Не было ни резкости, ни угрозы. Пальцы, тонкие, прохладные, легли на запястье Влада так легко, словно касались не руки, а тени под кожей. Прикосновение было невесомым, прозрачным. — Что ты, блядь, делаешь… — выдохнул Влад сквозь стиснутые зубы. Глаза оставались закрытыми — как будто так легче было держаться. Слабость разливала по телу липкое, мерзкое тепло, похожее на лихорадку. — Отцепись… слышишь, блять? Убери… руки свои. Но ладонь оставалась. Спокойная. Холодная. Без давления. Он будто проверял его, как врачи проверяют пульс мёртвого: зная, что там пусто, но всё равно проверяя. Не удерживал — изучал. Реакции. Слабость. Остатки злости. — Ты пришёл за чем-то, да? — выдавил он тише. — Скажи честно, ты хочешь, чтобы я сдох от воспоминаний? Влад поднял взгляд вверх, туда, где под потолочной плиткой гудели старые лампы, изливавшие бледный, будто разбавленный хлоркой свет. Он моргнул. Свет рассыпался в линзах его глаз бурыми пятнами, дрожащими призраками. Эта стерильная больничная чистота резала его глаза. — Ты всё ждёшь, да? — выдохнул он, всё ещё не глядя на человека. — Ждёшь, когда я сломаюсь. Когда скажу что-то страшное. Когда признаю. Он чуть повернул голову. Глаза блеснули — на дне этого взгляда ползала, клубилась чёрная живность: что-то затравленное, но всё ещё колючее. — Я не торгую ничем. Уже давно. Сдох бы я от них. После той истории… после той ебучей «развязки»… я… — губы дёрнулись, натянулись в уродливое подобие усмешки, — я пил их горстями. Неделями. Или месяцами. Я даже не помню, как это было. Он замолчал. Слова застревали, словно язык забыл, как ими пользоваться. Даже губы дрожали — как у человека, который давно разучился говорить честно. — Таблетки стёрли мне память. Не сразу, не за один раз. Я не помню, что делал. Я слышал — они говорили, — он криво усмехнулся, — родители, адвокаты, эти их приторные голоса… Я слышал, что я говорил. Что я просил делать… Он медленно повернул голову и посмотрел. В этот раз — прямо. В лицо. И в этих глазах уже не было прежней дерзости. Не было страха. Только вязкое, тяжёлое отчаяние, густое, как вода в подвале, когда всё затопило, и ты уже не плывёшь, а просто лежишь под ней, глядя на мутный свет сквозь рябь. И ещё там было — впервые — что-то похожее на стыд. — Всё, что я помню — это как меня избивали. Как я лежал и орал. И как позже родители сказали, что дело закроют. Он усмехнулся, закрывая глаза. Облизал пересохшие губы. Язык скользнул по трещинам, будто пробовал вкус собственной боли. — Может… может, так и надо. Может, справедливо. Только если ты пришёл сюда спросить… — он опять усмехнулся, но даже сам испугался этого звука, — как я с этим живу — я не живу. Я просто… завис. Тут. Между. В палате повисла тишина. Только прибор у изголовья тихо щёлкал, отсчитывая хрупкий пульс. Человек молчал. Он сидел спокойно — не двигался, не дышал громко. Влад медленно открыл глаза. Даже разбитым он всё ещё умел двигаться так, как будто каждое движение — продолжение угрозы. Медленный поворот головы, чуть прищуренные глаза — как тогда, когда он смотрел на кого-то, зная, что может сделать с ними всё, что захочет. Именно в этом было что-то мерзко-прекрасное. Опасность, завернутая в остатки былой власти. — Ты… говорил про его тишину. Что я её изменил. Я сначала подумал — ну, хуйня какая-то, философия для бедных. А теперь… блять. Оно где-то внутри крутится. Он повернулся. С усилием, будто мышцы сопротивлялись даже такому простому жесту. — Было что-то… помню, как он сидел рядом. Я что-то ему дал. Или заставил взять. — Он нахмурился. — Но я не помню, зачем. Не помню, что хотел. Только помню, как он дрожал. Не от холода. От меня. Пальцы дрогнули. Словно вспоминали, как это — сжимать кулак. Словно злость ещё где-то оставалась, но уже без тела, только в тени былого желания быть сильнее всех. Рука бессильно упала на простыню. Ногти скребанули ткань, оставляя складки. Влад опустил глаза. — А потом… потом я просыпаюсь. И этот мент… — губы скривились в подобие усмешки. — Говорит, мол, заявление отозвано. Всё нормально. Всё улажено. Родители стоят — смотрят на меня, как на поломанную игрушку, что жалко выбросить. Адвокат улыбается — будто я выиграл. А я даже не понял, во что играл… Он поднял глаза. — Ты знал его? Ты… его знал, да? Человек кивнул. Приборы щёлкнули раз, другой. Казалось, они отсчитывали не пульс — остатки. Влад смотрел в лицо собеседника. В упор. Словно хотел прорваться сквозь него взглядом, дотянуться до чего-то настоящего, что ещё могло дать смысл происходящему. Разбитый, чужой самому себе, он всё равно умел смотреть так, как смотрят только хищники. Даже загнанные. Даже смертельно раненные. — Скажи, зачем ты пришёл? Ради мести? Или… чтобы я сказал это? Он чуть наклонился вперёд. — Чтобы я признал, да? Что был чудовищем? И тут он улыбнулся. Слабо, упрямо. Почти по-детски. — Знаешь… — прохрипел Влад, едва шевеля губами. — Самое отвратительное… что я ведь правда, сука, верил в это дерьмо. Он медленно моргнул, словно глаза устали быть открытыми. — Думаешь, я сразу родился вот этим? — он кивнул на себя. — Этим ублюдком. Да нихера подобного. Уголки губ снова дрогнули. — Я ведь… мечтал, прикинь? — смешок оборвался резким кашлем, в котором слышался старый сигаретный дым и привкус крови. — Мечтал делать красиво. Эти таблетки… они ведь не сразу гадостью стали. Они… были как идея. Я правда думал — детям помогу. Пусть мечтают. Пусть пишут свою хуйню про светлое будущее. Пусть им светит то, чего у меня никогда не было и не будет. Он замолчал. На секунду показалось, что задохнётся. Пальцы впились в ткань простыни, ногти собрали тонкие складки. — А потом… — Он хрипло выдохнул, взгляд стал тусклым. — Потом ты просыпаешься, и вся жизнь вокруг — полная херня. И сообщения эти, от школоты, пачками, как молитвы. Чтобы я им помог. Чтобы я был их героем. — Его лицо исказила гримаса, что-то между злостью и жалостью. — А я им в ответ — давай, братец, продолжай, я помогу тебе стать кем-то. Он закрыл глаза. Веки дрогнули, как у спящего, которому снится что-то нехорошее. — Я ведь правда так думал. Или делал вид, что думал… — Голос оборвался, он выдохнул так, будто выпустил из себя последние остатки настоящего. — Честно, уже и сам, блять, не знаю… Мгновение — только тиканье прибора, и хрупкий, запоздалый вдох. Влад медленно повернул голову. Посмотрел на человека снизу вверх. В этом взгляде было и что-то детское, и что-то старческое сразу — как у тех, кто слишком долго живёт в одиночестве и уже перестаёт различать время. — Меня взрослые как школьника швыряли, — сказал он тихо. — Не брали никуда. Колледж мой… послал меня нахуй. Всё было так, как… как будто я был чем-то неправильным. Как будто я всегда был ошибкой системы. Он хрипло рассмеялся. На этот раз — по-настоящему. — Ну и что мне оставалось? Я решил, что раз вы мне детство оставили — я этим детством вас и затравлю. Красиво звучит, да? Поэтично. Вот только пахнет плохо. Пальцы снова дрожали. Но теперь дрожь была не от слабости — от злости. От слов, которые не слушались. От того, что внутри что-то ещё шевелилось, рвалось наружу, но было слишком поздно. — И потом — бах. Эти ребята. Влетели. Сломали мне всё — лицо, жизнь, память. После этого я и сам жрал эти таблетки, мешал с водкой, мешал с чем попало. Хотел забыть. Хотел стать пустым. И стал. Он посмотрел на человека, и на мгновение в его взгляде мелькнула усталость — старая, безнадёжная, как забытая музыка, которую никто больше не включит. — Всё, — прохрипел Влад, отдёргивая пальцы, но рука осталась безвольной. Только слабое напряжение в суставах, как дрожь натянутой струны. — Всё, хватит. Иди нахер отсюда. Понял, умник? Со своими речами. С жалостью своей. Я не терплю жалость. — Он попробовал сесть, стиснул зубы, лицо его побелело, будто кости проступили наружу. — Иди… иди, сука… Он уже не смотрел — упрямо косился в сторону, будто хотел упреться в стену и исчезнуть за ней. И тогда прозвучало это спокойное: — Я не за прощением пришёл. Человек смотрел прямо. Ровно. Почти мягко. Но эта мягкость была твёрже камня. — Я пришёл посмотреть в глаза тому, кто хотел быть человеком. Хоть когда-то. Он сделал короткую паузу. — И ты был им. Недолго хватило. Но был. Влад хотел что-то сказать, но только тихо выдохнул, как будто выронил слова на пол. — Да пошёл ты, — выдавил он почти с улыбкой. Слабой, кривой, глупой. Совсем подростковой. — Я знаю, — мягко, почти лениво ответил ему человек. — Ты думал, что они дают мечты. А они давали забытье. И ты стал их рекламным щитом. Но объясни — по кой чёрт ты до сих пор ведёшь себя как последняя дрянь? Влад улыбнулся. Нет, даже не улыбнулся — уголок губ дрогнул, будто он разжёвывал внутри что-то горькое, жёсткое, почти ядовитое. Словно яд, что держал за щекой — на случай, если станет совсем невмоготу. — Для себя, — тихо выдохнул он, почти не шевеля губами. — Чтобы хоть как-то… хоть как-то держать лицо. Пока оно ещё моё. Пока ещё не отняли. Он отвернулся, глядя куда-то в угол комнаты, где пыль клубилась тусклым облаком. Глаза блестели — не от слёз, нет. Это была какая-то иная влажность. Влага усталости, безысходности, испарины мертвых дорог. — Мне недолго осталось, — продолжил Влад. — Врачи не говорят вслух, но я вижу, как они смотрят. Мутно, быстро, с уклончивыми улыбками. Всё хуже. Год. Может, два. Может, завтра. Кто их знает. Болезнь медленная, но капризная. Когда захочет — прихлопнет. Он посмотрел на собеседника. И на этот раз в его взгляде не было вызова, только странная, мутная открытость. Взгляд одного живого на другого. Равного. На время. — Бывает, — начал он, — иногда ночью… всплывает. Как будто что-то забыл сделать. Что-то важное… Он медленно поднял взгляд к потолку, будто там, за пятнами сырости, можно было разглядеть очертания чужих лиц. — Там… — Влад сглотнул, — был один случай. Не помню толком. Как будто всё размыли кислотой. Только ощущение осталось. Будто хотел сделать что-то мерзкое. Специально. Чтобы было больно. Чтобы знали, что я тоже умею. Я тоже могу. После всего, что… Он осёкся. Пальцы чуть шевельнулись, скребанули простыню. Слишком много вспомнилось. Слишком мало сложилось в связное. — Вроде сделал. Или хотел. Или придумал, что сделал. Я не помню. Всё в дыму… Хер с ним. Всё равно уже поздно. Всё это теперь ничего не значит, да? Он попытался улыбнуться — вышло криво. Человек напротив молчал. Глаза у него были спокойные, неподвижные, будто там внутри кто-то сидел и ждал, не вмешиваясь, но всё видя. Взгляд подростка метнулся — быстрый, почти детский, цепляющийся к глазам собеседника. — Но оно чешется. Как будто должен что-то завершить. Если вдруг вспомню… — Влад посмотрел искоса, почти искренне, как редко смотрят люди, которые слишком давно умеют лгать. — Дашь слово? Если я вспомню — сделаешь так, как надо? В этот раз в голосе больше не было колкости. Не было позы. Только глухая усталость.