Пути назад

Его портрет, его безукоризненный портрет был совершенно невыносим в своей безупречности. Это было самой жестокой насмешкой. То, что было увековечено, не принадлежало ему более. В эту минуту Дориан ненавидел весь мир, а больше всего — Бэзила, совершившего такой подлый поступок и сокрывший его. Его рука непроизвольно потянулась к ржавому куску металла, лежавшему неподалеку. Сжимая его во вспотевшей ладони, он медленно занес его над головой. Была ли это игра светотени или ухищрения воспаленного сознания Дориана, но тому вдруг почудилось, что портрет усмехнулся и подмигнул. В следующую секунду он вонзил свой импровизированный нож прямо в щеку своей копии, награждая ее таким же шрамом. Из груди у молодого человека вырвался отчаянный вопль, и, будучи не в силах сдерживаться, он принялся кромсать картину, с непривычной жестокостью разрывая холст на мелкие клочья и топча их в приступе совершенно сумасшедшей радости. Рука Грея поднималась и опускалась, пока не затекла; пока на прежде идеальной картине не осталось ни одного неповрежденного кусочка. Кажется, он кричал. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра проник в тесное помещение, разгоняя затхлый воздух. Тяжелая дубовая рама накренилась и опрокинулась на пол, ломаясь и покрываясь трещинами. Задыхаясь, Дориан отступил на несколько шагов, с непониманием оглядывая то, что он сам только что натворил. Где-то неподалеку послышались торопливые шаги, и в комнатку ворвался Бэзил, который не удержался от короткого вскрика при виде представшей перед ним разрухи. Опираясь на косяк, он переводил взгляд с раскрасневшегося, совершенно растерянного юноши на то, что когда-то было его лучшей работой, поводом для оправданной гордости, а теперь представляло собой лишь мусор. — Что вы наделали? — спросил он враз севшим голосом. Больше всего Дориан был похож на убийцу, застанного врасплох на месте преступления. Он пошатнулся, падая на колени, и обхватил голову руками. — Я не знаю, — выдавил он в ответ, буквально парализованный от ужаса. Его широко распахнутые от ужаса глаза смотрели куда-то поверх художника. Холлуорд опустился рядом: его тоже не держали ноги. — Дориан… — Нет, я знаю! — неожиданно выкрикнул тот. — Я знаю, Бэзил! Вы так любили этот проклятый портрет, настолько же сильно, насколько я его ненавидел! Вы не представляете, как невыносимо знать, что он будет все таким же, в то время как я буду потихоньку увядать, пока не наступит время, когда он станет вам дороже меня. Художник приподнял брови, собираясь возразить, но юноша остановил его яростным движением руки. — Я хочу, чтобы вы любили меня, и если вы предпочитаете любить меня за красоту, то пусть будет так. Но теперь… теперь ничего нет. Он больше не пытался скрыть изъян. — Дориан, это неправда, — Холлуорд все-таки сумел найти голос. — Мне нравится ваша внешность, не спорю, и я, как художник, весьма ценю внешнее проявление вещей, но как художник же, я учусь видеть не только первый план. Верьте мне, в каждом из нас таится глубина, просто некоторые старательно засыпают ее, насильно заставляют мельчать. А у некоторых, как у вас, она еще нетронута, неизведанна, и меньше всего на свете я хочу, чтобы она сдалась под чужим влиянием. Я хочу раскрыть ее. Позвольте мне, Дориан. Позвольте мне. Молодой человек, не сопротивляясь больше, уткнулся лбом ему в грудь, подчиняясь ласковым прикосновениям. — Неужели я все еще нравлюсь вам? — прошептал он, почти засыпая, безмерно усталый после недавней встряски. И прежде чем он окончательно заснул, Бэзил успел шепнуть: — Несовершенство может быть куда прекраснее. Несовершенство делает нас живыми. В идеал можно влюбиться, но не любить со всей искренностью. Помните это, Дориан.