Пути назад

Холлуорд стоял, угрюмо сдвинув брови, не в силах поверить в то, что он только что услышал. — Вы правда так считаете, Дориан? Грей не заметил холодности и каких-то почти угрожающих ноток в голосе художника и только равнодушно пожал плечами. — Только не пытайтесь меня переубедить. — Нет, вы, кажется, никак не возьмете в толк, — изумленно продолжил Бэзил, опускаясь перед юношей и отшатываясь, когда тот вздрогнул всем телом от близкого контакта. Помедлив, он протянул руку и положил ее на здоровую щеку Дориана, заставляя его смотреть перед собой. Затем осторожно стянул тонкий бинт. Шрам под ним был еще совсем свежим, покрытым засохшей кровью, и в темноте он казался почти черным, как клеймо, зловещая отметина, призванная вечно напоминать обладателю о его неблагоразумии. Молодой человек беспокойно зашевелился, пытаясь избежать этого пристального разглядывания. — Прекратите, в самом деле, — зло шептал он, пытаясь встать. — Если вам так нужно поглазеть, найдите себе урода на ярмарке… Не удержавшись, Бэзил легонько встряхнул его за плечи. — Вы должны прекратить это, Дориан. Немедленно. Хлесткая фраза ошеломила юношу, который немедленно выхватил из пальцев Бэзила снятый бинт и попытался неуклюже примостить его обратно. — Послушайте, мне не доставляет никакого удовольствия давить на вас, — продолжил тем временем художник, без труда подмечая состояние своего собеседника, однако решаясь продолжить. — Но сейчас я готов согласиться с лордом Генри: вы ведете себя, как ребенок. Губы Дориана слегка вздрогнули от обиды и сложились в едва заметную гримасу, что, казалось бы, только подтверждало слова Бэзила, но тому было не до смеха. Холлуорд твердо намеревался положить конец затянувшейся ситуации, потихоньку превращавшейся в фарс, но в голову ему не приходил ни один подходящий способ. Тем временем, на ресницах молодого человека вновь заискрились предательские слезы, и художник устало стер их большими пальцами. И все же он не мог не признать, что даже сейчас, в синяках и царапинах, с покрасневшими от плача глазами и обкусанными губами, Дориан выглядел необыкновенно притягательно. В нем таилась какая-то необъяснимая, почти внеземная сила, заставляющая смотреть, не отрываясь, подчиняющая себе даже самых отъявленных завистников и окончательно пленяющая неравнодушных. Его лицо наверняка можно было добавить в список вещей, на которые можно смотреть вечно. Но Бэзилу всегда казалось, что было что-то иное за этим лицом, что-то гораздо более содержательное и глубокое, гораздо более прекрасное. Но это «что-то» было совсем слабым, едва заметным, словно застрявшим в своем невинном детском обличии — настолько глубоко, что сам Дориан, должно быть, не подозревал о его существовании. Именно за это и боялся Холлуорд, опасаясь влияния лорда Генри — он страшился того, что эта и без того затухающая искра может потухнуть окончательно, исчезнуть без следа, так и не получив шанса на плодотворный огонь. Как рассказать это Дориану? Поймет ли он его или навсегда останется в неведении относительно самого себя? Бэзил взял его за руку. — Я все равно люблю вас, — сказал он просто, отбрасывая всю бессмысленную шелуху фраз. Но юноша лишь отстранился в ответ. Щеки его полыхали от негодования. — Вы смеетесь надо мной! — воскликнул он в отчаянии и внезапно сорвался с места. Дориан бежал, стремясь найти какое-нибудь укромное место и дать волю своему горю. Он не заметил, как попал в подвал. Осторожно перемещаясь между покрытым паутиной хламом, он остановился перед пюпитром, накрытым сверху покрывалом. Было очевидно, что за этим предметом ухаживали: на нем не было ни пылинки. Сердце Грея отчаянно забилось, и, подчиняясь какому-то разъедающему любопытству, он стянул тяжелую материю, чувствуя, как замирает в груди дыхание.