Путешествие в Крейзиленд

Нож соскользнул, и кусок сыра, который она отрезала, получился кривым, с одним очень тонким, полупрозрачным краем и безобразно толстым вторым. С полминуты попялившись на тарелку с двумя кусками хлеба и недорезанный сыр на разделочной доске, Баффи сгребла все в одну неаккуратную кучу и бросила в мусорный пакет, разложенный в углу, возле стола. И это испортила. Даже несчастные бутерброды не в состоянии сделать как полагается. На глаза навернулись слезы. Раздраженно фыркнув, она достала из маленького холодильника бутылку воды и пошла в спальню, злясь на собственную глупость. Есть перехотелось. По правде, не так чтобы очень уж хотелось изначально. Не то чтобы у нее вообще были хоть какие-то желания в последнее время. Ну, кроме поспать. Желательно — пару столетий. Прошло уже больше двух недель с того дня, как… С трудом сглотнув застрявшую вдруг в горле воду, Баффи глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Думать о том дне, о том кошмаре было все еще тяжело. Так, чтобы не впадать в истерику или не застывать в панике, не в состоянии пошевелиться. Она села на кровать и уставилась на пыльный коврик под ногами. Надо бы почистить… И белье постельное следовало бы постирать. Наверное. Она все равно спала в основном поверх покрывала, не расстилая. Зачем? Где-то посреди ночи, иногда раньше, иногда позже, кошмары становились невыносимыми даже для самого уставшего мозга, и Баффи просыпалась в холодном поту, часто еще и с мокрым от слез лицом. Путаться ногами во влажных простынях было бы только дополнительным «бонусом». Так хоть можно было сразу встать и пойти бродить по фабрике, как и положено порядочному призраку. Или даже сбежать на пару часов в город, когда стены начинали давить особенно настойчиво, напоминая очень большой гроб. Не то чтобы на кипящих жизнью в такие часы улицах становилось лучше. Только в разы яснее, что мир чужой и жизнь тоже. Зачем упорно продолжает исхаживать вдоль и поперек такой же чужой город, притворяющийся своим, знакомым, Баффи понятия не имела. У нее был вопрос получше: зачем она продолжает жить? И на него ответа тоже не находилось. Ходит на работу (стараясь не вздрагивать каждый раз при взгляде на новую официантку, Роуз), послушно съедает все, что в середине смены с неумолимым лицом ставит перед ней Рикарда (и наверное, это основная причина, почему Баффи еще в состоянии стоять на ногах), плетется вечером домой и пытается поспать, чтобы утром начать все с начала. Зачем? Если она делает все только хуже… Если бы она не отпустила Джоша, с Кейт все было бы в порядке. И Баффи не пришлось бы… Нет, не так. Правда звучала по-другому: Баффи не стала бы убийцей. Снова. Интересно, можно ли стать убийцей снова? Повторно. Или это случается только раз? И остается навсегда, как клеймо. Спайк, конечно, сломал шею Джошу, вот только Баффи знала, что тот был уже мертв. Это она его убила, Спайк просто… пожалел ее?.. Попытался избавить от чувства вины, которое даже не в состоянии понять?.. На это был бы еще, наверное, способен ее Спайк (и не дикость ли думать о нем так? Впрочем, разделять-то их все равно как-то нужно, верно?), игнорирующий порой (ладно, часто) все существующие правила поведения для нормальных демонов и творящий нечто такое, что выходило за все рамки и нормы. Но не этот, которому плевать на нее, а не на правила. Где-то глубоко внутри, почти на грани слышимости (или ощущаемости?) осознание этого кололо обидой. Или разочарованием. А может, банальным уязвленным самолюбием. Ведь, чего греха таить, она успела привыкнуть и к его постоянному (часто вопреки ее желанию) присутствию, и к жарким, дразнящим, влюбленным, обожающим, раздраженным… ко всей той гамме эмоций, которую выражали его взгляды. Все они всегда говорили об одном — ему не все равно. Этому Спайку было все равно. Единственное, что порой мелькало в его глазах, — это желание. Темное, жгучее, на которое послушно (и привычно, если уж быть совсем честной) отзывалось ее тело. Но не душа. Не она сама, или по крайней мере та ее часть, которая пережила более чем жесткую принудительную транспортировку с Небес обратно на землю. Ей нужно было что-то большее, что в этом Спайке просто отсутствовало. То, что позволяло ей говорить тогда и то, что не рискнула бы сказать больше никому. И не потому на самом деле, что нельзя ранить чувства, которых у него нет и быть не может. А потому, что глубоко внутри знала, что Спайк всегда примет ее в любом виде, состоянии и настроении. Не как нечто, нуждающееся в исправлении, наставлении на путь истинный или прочих починках, а как данность, как просто то, чем она является, не сравнивая с каким-то вымышленным идеалом, которым она должна быть. Не так, как, кажется, воспринимали ее все остальные. Именно это раз за разом притягивало ее к нему после воскрешения. Ощущение свободы: быть собой, не притворяться, не беспокоиться, каково другим смотреть на нее такую, поломанную, пустую. Ощущение… дома? Когда можно снять маску, закутаться в любимый потрепанный халат и расслабиться — потому что в безопасности. Да, Спайк мог не затыкаясь докапываться до каждого ее шага, что и делал с огромным удовольствием, — но ровно до того момента, когда доходило до чего-то по-настоящему важного. Когда это действительно имело значение — Баффи знала, что может рассчитывать на его безоговорочную поддержку. И вряд ли речь могла идти о банальном желании заработать очки в призрачной надежде когда-нибудь затащить ее в постель — мертвое, постепенно разлагающееся тело, которым она пробыла больше четырех месяцев, в постель не уложишь. Но Спайк продолжал выполнять данное обещание, продолжал заботиться о ее сестре — потому что это было важно. Для нее. Для этого существовало название, и Баффи его даже знала, как бы ни пыталась всеми силами отрицать. И господи, ну не ирония ли, что признать это она смогла только здесь? И ответ на этот, риторический в общем-то, вопрос Баффи знала тоже: нет, никакой иронии, все закономерно — здесь это было безопасно. Она могла сколько угодно думать (обо всем, о чем обычно думать строго возбранялось), сколько угодно рыться в самых темных уголках души, вытаскивая на свет давно похороненные (чтоб они при этом еще умирали…) мысли и желания, могла даже признаться себе в чем-то совсем непозволительном для истребительницы — здесь все это не имело значения. Всем на нее наплевать. Некому порицать, некому в ней разочаровываться… И некому ей ответить. А значит, грош цена всем ее внезапным (ха-ха) инсайтам. Тишина пустого помещения вдруг стала невыносимой. Резко вскочив, Баффи направилась к выходу, едва не забыв захватить по дороге валяющееся на диване в «гостиной» пальто. Ей нужен был воздух. Лучше бы хорошая драка, конечно, но с людьми драться не позволяла совесть, а с демонами — чертов чип. Если она не хотела поджарить себе мозги окончательно. Не то чтобы эта мысль не приходила ей в голову в последнее время как вполне приемлемый вариант, но… нет, она еще не настолько впала в отчаяние. Пока. На улице было свежо. А ближе к обжитым местам стало еще и… людно, наверное, не могло считаться подходящим словом, учитывая, что людей-то там как раз было раз-два и обчелся, но другое на ум так и не пришло. Поломав пару минут от нечего делать голову, Баффи обругала себя за глупые мысли (будто остальные умными были, да) и принялась выбираться из особенно плотной толпы, собравшейся вокруг импровизированной арены, устроенной за каким-то мелким баром. Лучше уж по кладбищам пройтись — там хоть всегда спокойно и без… ладно, пусть будет безлюдно. Или необитаемо? Пусто? Настроение внезапно упало еще ниже, похоронив под собой ту крохотную искорку интереса, которая мелькнула было при ее неуклюжих словесных изысканиях. Потому что да, именно так там и было — пусто. Баффи и сама не заметила, в какой момент перестала убеждать себя в том, что прогулка по кладбищу — это просто прогулка по кладбищу, приступ профессиональной ностальгии или желание проверить, правда ли никто там не затевает чего недоброго. И что эта прогулка, независимо от того, на каком кладбище начиналась, не завершится в обязательном порядке перед одним очень хорошо знакомым ей склепом. Смысл? Никому, ровным счетом никому не было дела, куда именно, зачем и почему она ходит. Так зачем тратить силы? Не то чтобы это, правда, как-то меняло тот факт, что там не было никого. Но если не заходить внутрь, как она и делала в последнее время, то можно было притвориться. В конце концов, разве это не то, что она делала постоянно? Менялись причины и обстоятельства, даже сама суть притворства, неизменным оставался лишь факт — вечная попытка казаться кем-то, кем она не являлась. Даже хуже: не казаться — быть. Быть хорошей дочерью, а не Истребительницей. Быть нормальной. Быть матерью сестре-подростку. Быть благодарной подругой, когда хотелось только кричать без остановки: «Как вы могли сделать это со мной?!» Иногда — с добавлением кулаков. Быть живой, наконец. Единственное, чего она не пробовала, — быть собой. Разве ей позволено? Смогли бы ее, настоящую, принять друзья? Семья? Джайлз? Она не знала. И слишком сильно боялась, чтобы рискнуть однажды — и узнать. А сейчас, здесь, где она могла быть какой угодно, кем угодно (и с кем угодно), Баффи вдруг обнаружила, что понятия не имеет, какая же она на самом деле. Кто она на самом деле. Если отнять все роли — что останется от Баффи Саммерс, Истребительницы вампиров? И есть ли еще чему оставаться, после всего, что с ней произошло. Дома, здесь. Особенно здесь. После всего, чему она позволила произойти, чему позволила вырваться. Она до сих пор не была уверена, что видела именно Джоша, когда раз за разом опускала кулак на его лицо. Его ли? Или Джайлза, в тот момент, когда он произносил его маленькую лицемерную речь о необходимости ей научиться наконец стоять на своих собственных ногах? Или Уиллоу, когда та радостно рассказывала, как они осуществляли свой план… свое чудовищное преступление? А может, там было ее собственное лицо? Никчемной истребительницы, которая оказалась неподходящей… настолько незначительной для Небес и Высших Сил, что ее позволили выдернуть обратно, как нечто лишнее? Кого она убила там на самом деле?.. Почти выбравшись из толпы, разгоряченной идущим в центре площадки боем, Баффи вдруг налетела на мелкого, едва ей по грудь, демона, больше всего похожего на вставшую на задние лапы лягушку. Пупырчатую, конечно же. В скудном освещении от стоявших поодаль фонарей видно было плохо, но на коже, кажется, еще и слизь поблескивала. Тут же затошнило, и Баффи принялась лихорадочно отряхивать пальто в тех местах, которые хоть теоретически могли соприкоснуться с ходячей мерзостью. К счастью, столкнулись они не очень сильно, так что чип послал только слабую предупредительную волну — может, и одежде повезло? Увы, рука тут же наткнулась на влажное — и липкое! — пятно, и Баффи скривилась, глядя на капающую с пальцев слизь. — Фу-у… Ну только этого мне еще не хватало… Демон что-то пробулькал и потянулся к ней длинной перепончатой лапой, с которой тоже текло и капало. — Да отстань ты от меня наконец! — выкрикнула она, едва удерживая внутри… что она там ела сегодня в кафе. Баффи не помнила, но точно не хотела напоминания путем демонстрации. Демон булькнул еще раз, кажется, обиженно. И потянулся снова. Баффи буквально отпрыгнула назад, снова врезавшись в кого-то. Судя по вспыхнувшей в мозгу сверхновой — в еще одного демона. — Смотри, куда прешь, курва! — рыкнули сзади. — Или ты так услуги предлагаешь? Так можем договориться… Согнувшись от боли, она почувствовала, как сзади прижалось крепкое горячее тело, тыкаясь особенно твердой частью в ягодицы. Здоровенная лапа тут же полезла по-хозяйски небрежно щупать грудь. — Черт, — вырвалось мимо воли. Что-то ей подсказывало, что разогнать туман, затянувший сознание, следует очень и очень быстро, иначе… — Сдурел, идиот? — неприятными волнами отдаваясь в и так раскалывающейся голове, прогрохотал другой голос. — Это же человек! — Гы! От ты лох, Ольдаг! — радостно присоединился третий. — Надо ж было так набраться, чтоб и нюхалку на человечью вонь отшибло. Ну лошара!.. Позади заржали на несколько голосов, а лапа и прочие конечности, настаивавшие на тесном контакте с ее телом, внезапно исчезли, буквально отдернулись, будто обжегшись. Однако не успела Баффи вздохнуть с облегчением (и невольной мыслью, что не так уж и плохо тут быть человеком), как ее, схватив за плечо, резко развернули. Прямо перед ней стоял здоровенный амбал со светло-коричневой шерстью по всему бугрящемуся мускулами телу. Маленькие темные глазки под выступающими надбровными дугами пылали злостью и отвращением. Видимо, упомянутый Ольдаг, или как его там. — И правда человеческая падаль, — протянул он разочарованно, затем, словно боясь, что не так поймут, быстро добавил: — Видать, ведьма наученная, сучка! Что-то со мной сделала, зуб даю! — Ага, ага, харэ оправдываться! — Признайся уже, что на человечку встало, извращенец! — Не стесняйся, все свои! Мы никому не скажем! Может быть. Собравшаяся вокруг мини-толпа демонов в шесть снова загоготала. Ольдаг шумно втянул воздух носом, а выпустил его вместе с низким рыком. Баффи попыталась попятиться, но лапа, вцепившаяся в плечо, все еще была там и разжиматься не собиралась. Даже напротив, стиснула до боли, дернув вперед, ближе к волосатой морде с прищуренными в гневе свиноподобными глазками. — Какого ляда молчишь?! А ну, говори, что за хуйню ты сотворила! Что, захотелось, чтоб тебя хоть раз в жизни трахнули нормально, а, сучка? Баффи аж рот приоткрыла от возмущения. Нет, скорее это стоило назвать офигением, полным и абсолютным. Этот… Это… Вот это считает, что она могла бы хотеть его?.. Ну, в каком-то другом смысле, кроме как в качестве груши для битья? Нет, это уж совсем чересчур. Внутри полыхнула ярость, как-то даже успокаивающе, знакомо. Освобождающе. Не так, как в последний раз, когда она… Споткнувшись на обжегшей виной мысли, Баффи среагировала почти неосознанно — рефлекторно перенесла все бурлившее внутри наружу, вложив в удар, который, попав точно в челюсть шерстистому уроду, отправил его на мостовую целоваться с асфальтом. Увы, Баффи он отправил почти туда же — упав на колени, она свернулась в тугой клубок, зажимая руками голову и тихонько поскуливая от слепящей, тяжелыми болтами пробивающей мозг боли. Ни гневный многоголосый рев над головой, ни посыпавшиеся пинки под ребра не изменили почти ничего — перед глазами по-прежнему крутилась и выворачивалась тошнотворная муть, а сознание едва регистрировало дополнительную боль. Даже злость угасла, единственное, что осталось, — слабое желание, чтобы все прекратилось. Не особо важно как. И оно прекратилось. Баффи не сразу поняла, что произошло, но спустя какое-то время сквозь пелену постепенно убывающей боли начали пробиваться обрывки разговора. — …тебе! Отвали, чувак! — Да ни на хер, в общем-то… …так, по-приятельски… …с уебками из общественников-человеколюбов потом мурыжиться, не мне. — А и правда, Чес… ну… …хуй с ней! — …эта сука! — Да забейте, вон… Сознание прояснялось как-то волнами, точно так же возвращалась способность слышать (точнее, различать то, что слышно), и громкая, но совершенно непонятная по уловимым кускам речь только раздражала слишком чувствительные уши. Зато Баффи сообразила, что уже не сидит, скрючившись в три погибели посреди улицы, а лежит, подтянув ноги к груди и обхватив их руками. Мда, ненамного лучше… Или даже хуже… С точки зрения защиты — лучше, а вот с позиций гордости — хуже, наверное, могло бы быть, да некуда… Внезапное движение прервало ее «увлекательный» внутренний диалог, и Баффи обнаружила, что уже даже не лежит, а висит. И порадовалась, что так и не съела злосчастный бутерброд, потому что иначе тот бы сейчас точно узрел свет заново — болтаться в такт широким шагам на твердом плече было ну очень уж неуютно, особенно после интенсивной и совсем недавней шоковой терапии. — Э-эй… — протянула она слабо, не совсем понимая, что же намеревается сказать дальше. Или сделать. Кто и куда бы ее ни нес — не то чтобы она могла как-то помешать или хотя бы поучаствовать в выборе направления. — Захлопнись ради своего же блага! — буквально прорычал Спайк, и Баффи обмякла: знакомое зло, которое, как известно, всегда лучше незнакомого. Спорное утверждение, но… Да, выбора у нее по-прежнему не наблюдалось. И конечно же, она слышала его голос, там, спорящим с демонами, решившими сделать из нее отбивную, и если бы не была настолько… гм, не в форме, то даже узнала бы сразу. Вот только зачем так трясти-то?.. Поморщившись, она попыталась донести свое недовольство до его наверняка выбелившегося вместе с волосами серого вещества: — Мхмм… О да, просто образец красноречия! Баффи мысленно издевательски поаплодировала себе, но, увы, ее язык и губы, похоже, решили упорно бастовать и дальше, и на подначку не поддались. Спайк тем временем продолжал говорить, едва не шипя от злости: — Кровавый гребаный ад, Саммерс! Это такой дурацкий способ самоубиться? Не могла ничего лучше придумать? Или хотя бы выбрать гребаное место, где я тебя не увижу? «А тебя, идиот, кто-то заставлял вмешиваться?! И типа я вообще знала, что ты где-то поблизости! Не льсти себе, придурок!» — Что за гребаный идиотизм? Надоело жить — пойди утопись! Или веревку затяни на своей тощей никчемной шее! Через пару недель найдут. Правда, выглядеть ты будешь не так чтобы аппетитно… Но после того, как эти мудаки с тобой бы закончили, ты б тоже не красавицей была. Впрочем, не то чтобы ты ею вообще была, так что, наверное, и неважно. «Ах ты морда обесцвеченная! Ну подожди, если я когда-нибудь… Нет, ради того, чтобы начистить твою самодовольную рожу, я точно избавлюсь от чипа! Тогда и посмотрим, кто и каким «красивым» будет, кучка пыли ходячая!» — А вот эта вот выходка была просто смешной, Саммерс. Решила быть клоуном — шла бы в цирк! Всем бы легче стало! Особенно мне — не пришлось бы тащить твою тушу обратно на фабрику. Думаешь, мне больше заняться нечем?! Или мне Дон мало проблем доставляет?! С твоей же, кстати, помощью! Черт бы вас, глупых куриц, побрал! «Хэй!.. Я не толстая! Туша?!.. Сам ты туша! Костлявая туша, вот! И не смей обзывать Дон!» — И не думай, что я не слышу, как ты там злобно пыхтишь, — последние слова гулко отдались в почти пустом помещении старой фабрики. — Стыд и срам, что сделать только ничего не можешь. Баффи как-то и не думала, что ушла настолько недалеко. Или это у нее с восприятием времени нелады? Или просто Спайк шел очень быстро? Задумавшись, она пропустила момент, когда ее небрежно скинули на диван. Изо рта только и вырвалось, что растерянное: «Уф!» Все еще чуть заторможенно Баффи привела себя в сидячее положение, судорожно цепляясь за ветхую обивку, и окинула испепеляющим (по крайней мере так хотелось думать) взглядом Спайка, стоявшего чуть поодаль и смотревшего на нее с умеренным любопытством. — Что? — раздраженно выплюнула она, мимоходом порадовавшись, что наконец-то может снова говорить. Хотя бы это. Склонив голову набок, Спайк чуть прищурился, словно пытаясь рассмотреть что-то не совсем ясно видимое, и проворчал: — Да вот, думаю, нести веревку или нет. — Чего? Какую еще?.. — Обычную такую, знаешь, вешаются на которой. Или ты уже передумала? — Да какая тебе, к черту, разница? — Мне — никакой. Но если тебя найдет Дон… Ей достаточно травмы, которую она получила — и опять-таки благодаря тебе! — когда увидела, что тот мудак сделал с твоей подружкой. Внутри поднялась тошнота, не столько даже от воспоминаний об истерзанном теле Кейт, сколько от того, что было потом. И все это тут же залило огромной волной вины — сразу перед всеми и за все, кажется. Баффи сглотнула и постаралась отодвинуть грозивший удушить клубок подальше. Вскочив на ноги, она чуть пошатнулась, но упрямо ступила вперед, глядя прямо в полные пренебрежения голубые глаза. — Господи, да разве это не то, от чего вы кайфуете? Наверняка Дон и не такое видела, особенно живя с тобой. Одни ваши фильмы чего стоят, вот уж где больная фантазия дает о себе знать. — Сравнила! На экране посмотреть или вживую. И вообще, она еще ребенок, которого ты, между прочим, уже дважды подвергала опасности! — Не было во второй раз никакой опасности! А в первый она… — Она могла сорваться! Она еще птенец, эмоциональный и с хреновым самоконтролем! Она могла его осушить, черт, да она могла на солнце выскочить, дура ты набитая! — А еще она могла бы меня остановить! — Нахрена?! — Чтобы я не убила человека! — ее голос взвился почти до истерического визга, но Баффи было плевать. Внутри бушевала ярость, прижигая невыносимо ноющие раны и заглушая боль. Уже даже без разницы было, на что именно она злится. — Я бы сказал, что нам не свойственно заморачиваться жизнями людей, тем более таких, но даже ты не можешь всерьез считать, что это дерьмо заслуживало права на существование. — Спайк недоверчиво приподнял брови, окинув ее таким взглядом, будто пытался определить, есть ли в этом теле мозги и если есть, то где именно. Кажется, его ставка была не на голову. — Он был человеком… — прошептала Баффи. Огонь внутри внезапно угас вместе с желанием — и способностью — что-то доказывать. — И? Какая, в хрени, разница? У него были мозги — предположительно — соответственно, способность принимать решения, а значит, и нести ответственность за них. А жизнь за жизнь — такое правило. Кстати, он наверняка не первый раз так развлекался. — Не первый? С чего ты взял? Сам же сказал, что жизнь за жизнь, и все такое… — Да, только это, как ты верно заметила, было человеком, а влезать в дела людей — все равно что в собачьи свары вмешиваться. Никому и даром не надо. Если б он с этой стаей идиотов-взрывателей не снюхался, и сейчас бы дела не было, так что ты, можно сказать, избавила своих горячо любимых человечков от угрозы. Гордись. — Гордись? Гордись?! Я убила человека, ты… Конечно, как ты можешь понять… — Твоих страданий из-за существа, отличающегося от гребаного животного только умением думать, да и то спорно, судя по последствиям? Да, это я отказываюсь понимать, что свидетельствует о наличии у меня интеллекта! В отличие от тебя. Думаешь, я не вижу? Единственное, что на самом деле не дает тебе покоя, — что пришлось лично руки замарать! — Ты… Ты бездушная, мерзкая тварь! Вещь! — Вспыхнувшая внутри ярость не вызвала на этот раз никаких неприятных ассоциаций, никаких дурных предчувствий, лишь ощущение какой-то шальной свободы — сейчас было можно, сейчас было безопасно. — Ты ничего не можешь видеть и ничего не способен понимать! Тебе нечем! Нечем чувствовать! Боль, вину, угрызения совести! Ничего! Ты не можешь чувствовать ничего! Теперь и в его глазах вспыхнула ярость, а на скулах заиграли желваки. Сжав кулаки, Спайк ступил ближе, и на мгновение Баффи показалось, что сейчас он ее ударит. Наконец-то. Хоть какое-то наказание. Ребра все еще ныли от полученных ранее пинков, но этого было мало. За то, что она сделала, — мало. Спайк, однако, с видимым усилием расцепил зубы и процедил, с показным сочувствием качая головой: — Кажется, твой мозг все-таки поджарился непоправимо — не то чтобы там было особо чему жариться, конечно, — ты только что описала себя, детка. Обычное человеческое отребье. Подавшись вперед, Баффи едва удержалась, чтобы не врезать по его мерзкой издевательской улыбочке, наплевав на все чипы в мире. — Я?! Я чувствую! О, я очень хорошо чувствую, каждую чертову секунду чувствую вину за то, что сделала! — Так отмени все, чувствительная ты наша! — И в ответ на ее немой шок: — Не можешь? Тогда смирись. Подотри сопли и топай дальше. — Это то, что ты делаешь? — Баффи попыталась выдать максимально близкое подобие его ухмылки. — Игнорируешь все, что не нравится? Как удобно. И как трусливо! Спайк Трусливый, вот как тебя надо называть! — Оу, детка, ты снова все перепутала. Не ты ли пела по прибытии жалостливую песенку, как тебя с Небес выдернули, а ты, вся такая несчастная, после только ходила, молчала и… и молчала? Это ж насколько надо быть малодушной, чтобы даже собственных друзей бояться? Так кто из нас трус? — Ты не понимаешь! Они бы… Я не хотела причинять им боль, тупица! Не хотела, чтобы они чувствовали себя виноватыми, чтобы… А, что я говорю! Ты не способен этого понять! — Да, да, да, конечно, не способен, как же иначе. Зато знаешь, что я прекрасно понимаю? Что у тебя к твоим так называемым друзьям ни капли уважения нет. Даже настолько, чтобы дать им самое малое — правду и веру в то, что они в состоянии с ней справиться. Черт, все-таки не зря ни Рыжая, ни остальные тебя на дух не переносят — умнее, чем их двойники в твоем задрипанном мирке. — Я уважаю своих друзей, — прошипела Баффи. Горло стянуло, и голос получился хриплым, едва слышным. Как эта будущая кучка пыли только посмела предположить?.. Нет, в открытую заявить, что… — Я уважаю всех, кто достоин уважения. — О, это, похоже, был камень в мой огород, да? Прости, жаль разочаровывать, но получилось мимо цели. Как всегда, кстати, у тебя и выходит. — Он наклонился, почти касаясь ее лба своим. — Последний раз для особо одаренных: мне плевать на тебя, на все, что ты говоришь, что делаешь и что думаешь уж тем более. Похрен. Дошло? — Да неужели? Что ты тогда здесь делаешь, мистер Мне-Плевать? Спайк подался было назад, словно намереваясь отступить подальше от нее, но тут же взял себя в руки и упрямо сжал челюсти. — По какой-то непонятной причине Дон к тебе хорошо относится, не хочу, чтобы она получила еще одну траву, обнаружив твой протухший труп. — Так надо было оставить меня там, на улице, там бы она меня точно не нашла. — Баффи не могла бы сказать, ни к чему она ведет, ни зачем продолжает разговор вообще. Единственное, что на каком-то уровне еще регистрировало сознание, — что внутри все кипит. Раздражение, обида, злость, страх, возбуждение — все смешалось в странных пропорциях, нагревая нервные окончания и покалывая кожу искорками нетерпеливого предвкушения, как перед хорошей схваткой. И одно она знала точно — вся эта неразбериха, весь этот запутанный (и путающий) коктейль был далек от привычного онемения, пронизанного горчащими нитями вины, примерно настолько же, как Луна от Солнца. — Могу исправить. Скажи только слово — и к черту равные шансы! Я прикончу тебя прямо здесь и сейчас. — Давай! Растянув губы в болезненной полуулыбке-полуоскале, Баффи придвинулась еще ближе, почти соприкасаясь своим телом с его — таким же напряженным, с едва сдерживаемой энергией, кипящей под поверхностью гладкой бледной кожи. Как сжатая до предела пружина, готовая вот-вот сбросить сдерживающее ее давление и распрямиться. Казалось, еще мгновение — и даже воздух вокруг заискрится. Баффи автоматически вдохнула поглубже, подсознательно ожидая почувствовать запах озона. Выделанная кожа, слабые нотки табачного дыма и свежий, чуть терпкий запах, который у нее всегда ассоциировался со Спайком, — ничуть не хуже, по факту даже лучше… Намного-намного лучше… Все тепло ее тела внезапно будто устремилось в одну точку, собираясь в пульсирующий комок жара внизу живота, оставляя после себя тянущее напряжение в каждом мускуле, жаждущее разрядки, жаждущее действия. Она облизала губы и увидела, как чернота зрачков почти поглотила прозрачную голубизну радужки напротив. Спайк приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, наверняка очередное оскорбление, но Баффи не собиралась ждать. В конце концов, из всего, что помогало ей оставаться живой истребительницей так долго, умение чувствовать момент и действовать на инстинкте были не последними вещами. Сейчас инстинкт подсказывал, что у нее есть лишь крохотное мгновение, прежде чем все изменится непоправимо. И даже на долю секунды Баффи не хотела задумываться, почему эта перспектива так пугала. А потому она просто вцепилась чуть дрожащими от напряжения пальцами в его плечи, притягивая ближе, уничтожая то почти несуществующее расстояние, которое все еще оставалось между ними, и, не дав ни себе, ни Спайку времени подумать, прижалась к его губам своими. А еще секунду спустя забыла, почему не сделала этого гораздо раньше. И она не ошиблась: что бы ни думал Спайк о ней, что бы он ни говорил, что чувствует или, скорее, не чувствует, кое-что оставалось неизменным и неопровержимым — он ее хотел. Какое-то едва существующее мгновение Баффи еще ощущала его сопротивление — по тому, как окаменели его плечи, по тому, как напряглись мышцы под ее ладонями, готовясь оттолкнуть, по застывшей неподатливости губ. Однако все изменилось в доли секунды — она почувствовала ответ, ничуть не уступающий по силе ее первоначальному натиску. Будто плотину, невероятно долго сдерживавшую слишком большой напор воды, наконец прорвало. Прохлада. Освежающая, живительная прохлада его рта против ее горячечного жара… Уверенные руки на бедрах, крепкой, почти болезненной хваткой привязывающие ее к реальности… Этой новой, неизведанной реальности, в которой у нее была свобода и осознание своей власти и не было ни капли страха. Словно в отместку, огонь внутри вспыхнул с удвоенной силой, обжигая, требуя успокоения, наполнения, завершенности. Нетерпеливо застонав, Баффи скользнула ладонями вверх, к его затылку, и, вонзив ногти поглубже, с силой протянула вниз, без сомнения оставляя глубокие царапины — чип выдал предупредительный сигнал. Спайк зарычал, кожа на его лице на миг стала жестче, а ее язык укололся об удлинившиеся клыки. А еще мгновение спустя Баффи почувствовала грубую кирпичную кладку стены за спиной и прикосновение прохладных рук к голой коже ягодиц — треск раздираемой ткани ее узкой юбки прошел почти мимо сознания. Подчиняясь направляющему движению, она подпрыгнула и обвила ногами его бедра. Да, вот так правильно — еще ближе, еще больше контакта. Еще ярче. Забывая о реальности, отдаваясь на волю инстинктам и ощущениям. Казалось, ее кожа сейчас заискрится там, где они не соприкасались телами, там, где между ними все еще оставалась одежда. Движения были грубыми, рваными, порой неуклюжими, без всякого намека на чувства — одно лишь желание, одна лишь захватывающая волю, уничтожающая любой намек на мысль необходимость. Касаться, сближаться, сливаться и — двигаться. Вместе как единое целое. Впервые за очень долгое время она чувствовала… чувствовала. Что-то, кроме бесконечной усталости.

***

Должно быть, она ненадолго задремала, потому что когда подняла голову с диванной подушки — Спайк уже одевался. Где-то между первым разом и… и всеми последующими они все же разделись или, скорее, сорвали остатки одежды друг с друга и даже добрались пусть не до кровати, но хоть до дивана. На нем, жестком, продавленном и воняющем пылью, она сейчас и лежала, сонно моргая, а Спайк молча собирал разбросанную вокруг одежду и резкими, экономными движениями натягивал на себя. Молча, не глядя на нее. Не то чтобы Баффи ожидала признания в любви и клятв верности, но… Образовавшийся было внутри маленький островок спокойствия и удовлетворенности будто морозной волной окатило. Поежившись, она встала и тоже принялась подбирать то из ее вещей, что еще можно было носить. Улов ограничился блузкой и пальто. Последнее-то она и надела прямо на голое тело, поплотнее запахивая полы от внезапно атаковавшего холода. Спайк надел плащ, привычно поправив воротник, и повернулся наконец к ней, в движении расправляя плечи и заметно напрягаясь. Словно древний рыцарь, облачившийся в броню и готовый теперь встречать дракона, пришла неожиданная мысль. — Если ты хоть кому-то что-то ляпнешь… — То что? — перебила Баффи, не настроенная выслушивать пустые угрозы вдобавок к и так не самому приятному пробуждению. — Что ты мне сделаешь? Убьешь? Не смешно, Спайк. Хотел бы, давно бы уже… Голубые глаза сделались будто еще холоднее, пронизывая ее насквозь, как два ледяных кинжала. Во всяком случае ощущение было именно такое. Запнувшись, Баффи едва сдержалась, чтобы не поежиться открыто — проснувшийся инстинкт самосохранения вдруг напомнил, что даже в ее мире Спайк считался опасным противником и прозвище свое заслужил далеко не заботой о котятах. И чип сейчас был совсем не в его голове. Наверное, на ее лице что-то все же отразилось, потому что ничего добавлять он не стал, просто развернулся и пошел к выходу. — Трус. Слово будто выкатилось из ее рта само собой, и Баффи задержала дыхание, глядя, как Спайк внезапно замер у самой двери, с такой силой сжимая ручку, что, казалось, вот-вот послышится скрежет сминаемого металла. На и так острых скулах отчетливо проступили желваки, и ноздри раздулись зло, но, постояв несколько долгих мгновений, он просто вышел за дверь, даже не посмотрев в ее сторону. Длинно выдохнув, Баффи спросила себя, что это, к черту, такое было? Все это. Начиная с… с того, о чем она совершенно не собиралась думать, никогда, потому что самое невинное воспоминание (если притвориться, что было хоть что-то невинное во всем том, что они творили друг с другом) вызывало неконтролируемый прилив жара к щекам. И к другим частям тела, что было гораздо, гораздо хуже. А раз она не намеревалась об этом думать, то, конечно же, и рассказывать никому не планировала. Еще чего не хватало! Это же… Это же Спайк. Что, ей пришло бы в голову ходить и хвастать направо и налево сексом с ним? Ха! Ну смешно же. Да, и это не считая того, что ей и говорить-то некому, даже если бы ее случайно — в приступе полного сумасшествия, не иначе, — вдруг посетила такая идиотская идея. И уж совершенно точно ей не могло быть никакого дела до его бегства, поспешного… трусливого… как бежали и другие до него… будто от чумы какой. Вот абсолютно никакого! — Идиот! Баффи раздраженно пнула диван. Очертания его почему-то расплывались, но, к счастью, этот ветеран мебельного фронта был достаточно большим, захочешь — не промахнешься. А еще его она могла бить без опаски заработать раскалывающую череп головную боль. В отличие от одной обнаглевшей до предела пероксидной вампирской морды. И это определенно было поводом ударить еще раз. — Придурок! — Еще удар. — Козел! — Теперь досталось и навесному шкафчику — кулаком. — Сволочь! — И столику нечего было под ногами путаться. Когда злость наконец поутихла и уже не требовала бить, просто бить без остановки, все, что подвернется под руку, — вокруг лежали обломки мебели. Очень много обломков и даже кое-где куски кирпича. Глубоко вдохнув, Баффи огляделась, оценивая масштабы учиненного безобразия, и недоуменно моргнула, когда увиденное полностью дошло до мозга. Затем взглянула на свои разбитые, окровавленные костяшки, шмыгнула носом, удивляясь, почему он кажется распухшим и забитым, и заплакала уже в открытую. Картина разгромленной комнаты казалась болезненно похожей на ее жизнь: такая же разруха, сплошные обломки и ошметки, и все — ее собственных рук дело. Или даже не рук, ведь всего-то и надо было, что держать рот на замке, тогда бы и сюда, в этот идиотский перевернутый мир, не попала. Правда, не то чтобы в ее настоящем все у нее было замечательно, мда… А ночью ей приснился сон, странный, не истребительский, такие она могла отличить от всех остальных, но… слишком реальный, настолько, что, даже проснувшись, Баффи еще какое-то время чувствовала захлестывающую с головой ненависть. Там, во сне, она изо всех сил била, била и била… Совсем как тогда, наяву, только вместо лица Джоша под ее кулаками превращалось в кровавую кашу лицо Спайка… А затем — ее собственное. И вся ненависть, все невыносимое желание уничтожить, стереть… истребить, кипящее и бурлящее внутри, было направлено исключительно на себя же. Лишь позже, проваливаясь снова в сон, тягучий и липкий, как болото, балансируя на той самой границе, где мозг ненадолго сбрасывает толстый слой смягчающих защит, а мысли приобретают причудливую, почти болезненную остроту, Баффи внезапно окончательно, кристально четко осознала то, что давно уже вертелось в голове, то выныривая на поверхность, то вновь погружаясь с ее настойчивой помощью в пучину отрицания, — она не ненавидела и себя тоже, не на самом деле. Все, что она чувствовала, весь этот ком бессильной злости и ослепляющего гнева был направлен совершенно на другую цель. Точнее, цели. Хрупкие, человеческие. Которые так легко сломать. Но которые в итоге оказались способны сломать ее. Не со зла, нет — и это было ужаснее всего — из самых лучших побуждений. Выброшенная, вырванная из дремы, так и не превратившейся в сон, она еще долго лежала в темноте, прижав сжатую в кулак руку ко рту, кусая кожу едва не до крови, и глотала беззвучные слезы. Затем замерла, даже дышать почти перестала, когда поняла наконец, что именно делает. Боже, насколько же она жалкая… Вокруг ни души, а она все равно пытается изо всех сил скрыть то, что бурлит, горит и мучит внутри. Только бы не ранить других. Которых тут — сюрприз, сюрприз! — даже нет! А даже если бы и были… Ее тщательно запрятанная злость в итоге все равно вырвалась на свободу. И вылилась в смерть человека. И пусть Джош по большому счету получил что заслуживал… Баффи подавила невольную дрожь от этой мысли, но изменить ее не попыталась — хватит прятать правду! Хотя бы от себя. Пусть Джош заслуживал того, что получил, учитывая отсутствие возможностей в этом мире наказать его как-то иначе, но на его месте мог оказаться и кто-то другой. Совершенно случайный, невинный человек. Или не человек (если бы не чип в ее голове), но тоже не виноватый в том, что породило всю эту неконтролируемую ярость. Которой бы, возможно, не было, если бы Баффи просто позволила себе высказать своим реальным, пусть и невольным, обидчикам, все, что на самом деле о них думала после их… «спасения», честно, откровенно и не пытаясь щадить их драгоценные чувства. Может быть, тогда… Говорят, взрослым положено обсуждать свои разногласия, а не дуться по углам или кидаться с кулаками — возможно, пришло и ей пришло время повзрослеть? Как ни удивительно, несмотря на последние события, засыпая, Баффи чувствовала себя гораздо увереннее и спокойнее, чем за все время, проведенное здесь. А то и за парочку лет до этого. Будто раздробленные, разбросанные части наконец встали на место. И пусть получившаяся картина не выглядела особенно приятной — по правде, Баффи пока вообще затруднялась сказать, какой именно она выглядела, — но она была целой. Или по крайней мере ощущалась таковой, что уже было прогрессом.