Остапа понесло

I

      Статья короткая, но там конструкции — дай боже. Сначала Остап пишет Микки: «Скучно». Потом решает, что это не по-мужски. Осиливает текст. Раза с четвертого. Потом он заявляет: «Есть один нюанс». И угрожает Микки голосовым.       Микки опережает сообщением: «Нюанс из анекдота?»       Приходится прервать голосовое.       «Из какого?»       «Костя, — пишет Микки, — это легендарный анекдот».       «Какой-то гейский?»       «Ну а то».       Вообще, Остап не собирается всякие гейские анекдоты от какого-нибудь гея слушать. Но удочка уже заброшена — и любопытно. И Остап пишет Микки: «Ладно». В смысле «Продолжай». Но Микки замолкает, потому что «ладно» — это слово, которое придушивает половину диалогов.       Остап через минуту пишет: «Ты рассказываешь, нет?»       Микки записывает голосовое. Вообще-то, тон спокойный, но машины на заднем фоне неоднозначно говорят, что он куда-то идет — и, похоже, быстрым шагом. Потому что у него сбивается дыхание.       — Приходит Петя к Василь Иванычу и спрашивает: «Что такое нюанс?». Василь Иваныч ему и говорит: «Снимай, Петя, штаны».       Если бы не голосовое, Остап бы возмутился: «Все, дальше не надо». Но на паузу он, конечно, не ставит. И просто опускает поникшую голову — почти на плаху — со смирившейся улыбкой.       — Снял Петя штаны. Василь Иваныч ему присунул. И объясняет: «У тебя хуй в жопе, и у меня хуй в жопе. Но есть один нюанс…»       Остап улыбается шире, но пишет Микки: «Не смешно».       Угнетенно помолчав, Остап записывает дальше свое голосовое, начав со слов: «Так вот, о твоем Барте». Но потом отменяет и печатает: «Миша, не тесно хую в жопе?»       И Микки спрашивает у него:       — Что, голосом — не хватило смелости?       Остап записывает голосом:       — Я начинал за Барта.       — Ага. За здравие. Но не там и не с тем кончил.       Остап не понимает:       — Если это флирт такой, ты это прекрати.       — Хорошо, товарищ Модест.       Господи, еще какой-то черт нечаянный. Остап загуглил. И сказал:       — Да этой фразы на всю книжку одна штука.       — Считал?       Пришлось Остапу посчитать. Ну не самостоятельно, конечно. А с помощью смекалки и поиска по тексту.       «Ну хорошо, — сказал он, — всего-то в двадцать раз ошибся».       Микки пишет какое-то многозначительное с многоточием: «Ты посчитал…» — и отправляет кучу скобочек.       Остап пытается не улыбаться. Но миссия заранее провальная. Он начинает еще раз: «Короче, Барт»…       На этом все и завершается, ведь Микки отправляет:       — Ты ж не из детсада. Прикол как раз в том, что тесно.       — Кому теснее?       — Не проверял.       — Не разрешали сверху?       — Я актив.       Остап сбивается.       — А че ты выглядишь как баба?       — Костя, это унисекс.       — Да тебе кажется.       Короче. Все, что нужно об Остапе знать: он как из того выражения…

II

      Поэтому Остап с Микки тем же вечером встречаются. Ну было по пути. Почти. Подумаешь, пять остановок ехать. Пить кофе. Как друзья. Но они не друзья. Остап, что ли, будет дружить с геем, который одевается в бабские шмотки? И волосы в хвост убирает, выпустив черную косую челку, которая тем длиннее, чем ближе к вискам. Уши аккуратные. Проколоты. Остап пялится. Остап заколебался на него смотреть. Но не смотреть не получается.       — Че за коньки? — кивает он на ролики, закинутые Микки на плечо.       — В хоккей играю. Держу форму без катка.       Остап уставляется на Микки с выражением: «В натуре?». Микки сдается:       — Пируэты кручу аки балерина на колесах.       Остап смотрит на Микки — и пытается серьезно, но потом вдруг начинает ржать. И говорит:       — Ну я представил.       — Что еще? представил.       — Ты это прекрати.       — Подумаю.       Они заказывают кофе в первой попавшейся кофейне, и Остап скрашивает ожидание своими домыслами:       — Для хоккеиста у тебя слишком много зубов во рту, знаешь?       — Костя, я пошутил…       — Все-таки пируэты? — это почти разочарование.       Неловко постояв, они дожидаются своих стаканчиков и с ними выгребаются на улицу.       Остап спрашивает Микки:       — И где катаешься? В парке каком-нибудь?       — А что?       — Ты ролики таскаешь на плече. Здесь — не дорога?       — Ты хочешь впечатлиться?       Остап замолкает тяжело.       А потом просит:       — Нет, правда, Миша, прекрати.       — Ты подошел и предложил минет. А теперь: «Миша, прекрати».       — Я думал: мы проехали.       — Нет, я злопамятный. Что насчет Барта?       — Я прочитал. Раза с четвертого.       Микки улыбается.       — Старался?       Очень.       И теперь оправдывается:       — Да ваши философы невнятно загоняют. «Будь проще» — это не про них?       — Барт уже не загоняет. Загонял. Литературовед.       — Не обзывайся.       — Да не ты, а Барт…       Остап смотрит на Микки. Хочет серьезно, но по-дурацки улыбается. Микки выдерживает его взгляд — и молчаливо у него интересуется в ответ, какого хрена пялится.       А потом он заявляет без улыбки:       — Уже можно звать к себе или еще помаринуешься?       — Я тебе зубы выбью, хоккеист.       — Дерзай.       Остап вздыхает:       — Ладно.       — Что «ладно?»       — Давай к тебе.       Повисает неловкое молчание — и Микки вдруг ломается. Шутка не прекращается. Ничего вообще не прекращается, и Микки, выбросив стаканчик в первую же урну, обгоняет Остапа и, пятясь перед ним, берет на слабо:       — Я тебя за язык не тянул.       Остапа на такое не взять. Он не отвечает и продолжает улыбаться.       Микки сдает первым:       — Так что там Барт?       — Так что насчет к тебе?       — Ладно.       — Ладно.

III

      Остап берет и едет к Микки. В метро особо не поговоришь, так что Остап садится напротив, закинув ногу на ногу, обнаженной щиколоткой на рваную коленку, и строчит Микки, севшему напротив, сообщения.       «Мне просто интересно, если я тебя свяжу, засниму и выложу куда-нибудь на порнохаб, ты будешь против?»       «Костик, я ходил на каратэ. Ты успеешь только войти в квартиру, дальше я сам».       «Сначала хотел тебе сказать: каратэ — не гейское занятие. Но потом вспомнил, как проходят тренировки…»       Микки улыбается и ничего не отрицает. Добавляет провокационно: «Я понял, что в доску гей, когда меня на маты повалил друг, а у меня встал».       Остап ржет и смотрит Микки в глаза. Глаза почти серьезные. Остап качает головой с неверием. Во что он вляпался? Вздыхает — и спрашивает ради смеха:       «Выебал друга?»       «Хочешь дружить?»

IV

      Потом Остап знакомится с младшей сестрой Микки. Сестра не промах, тянет Микки за воротник, уравнивает в росте, удерживает рядом, шепчет:       — А че он симпатичный? Глупый?       Микки прижимает к губам палец.       Остап говорит:       — Ну это не по-человечески, вообще-то.       Микки опускает голову. Разувается. Потом он выпрямляется и поднимает взгляд.       — Она сказала, что ты симпатичный.       — Я не настолько глупый, Миша.       — А насколько?       Остап молчит и сверлит Микки взглядом.       Микки спрашивает:       — Чаю?       — Ты с темы не съезжай.       — Сказал человек, который ничего мне не сказал про Барта. О сексе со мной было интересней?       — Короче, Барт…

V

      — У тебя есть книга. Военная. Патриотического толка. Она о том, что тебе надо жертвовать собой ради отечества, служить и всякое такое. По крайней мере так сказал профессор.       — Он угадал? — усмехается Микки.       — Профессор прочитал как на душу легло, вольно интерпретировал, переварил и выдал. А по сути история такая: книгу написал товарищ вроде Воннегута.       Микки присвистывает.       — Ты думаешь: я не читаю книжки?       — А читаешь?       — Короче. Есть один нюанс. В предисловии историк про Воннегута-Пупкина сказал, что это был какой-то госзаказ, и автору надо было прокормить семью, и что за этой шелухой патриотической на самом деле дикая антивоенщина, и после каждой битвы, после описания каких-нибудь концлагерей — мороз по коже.       — И в печать пустили?       — Ну допустим.       — Значит, не прозрачно — и два дна.       — Ага, и девять кругов смыслов, как в «Мастере и Маргарите». Нет. Барт, конечно, там нагромоздил про эти смыслы и про то, что все уже давно написано. И что участь автора одна — повторять, цитировать и не иметь права на все, что написал. Лежи себе в могилке, будучи живым.       — Он так сказал?       — Я прочитал четыре раза. Тебе продекламировать?       — Ты же продекламируешь?       — Да.       — Не надо.       — Поверишь на слово?       — Переживу.       — Я говорю: если какой-нибудь профессор вольно интерпретирует, забив на биографию и смыслы, которые ему оказались не важны по его профессорским личным причинам, и тысяче студентам скажет, что некий Пупкин-Воннегут писал патриотические книги от всего сердца, когда тот вкладывал другое — и это даже в рамках госзаказа…       — Даже в рамках госзаказа…       — Не паясничай. Так вот. И после этого «умы ученые», сотрясая воздух корочкой, начнут проталкивать чепуху профессора в массы…       — У тебя какой-то зуб. На профессоров.       — А у тебя нет такта. Слушать не учили?       — Я молчу, — сдается Микки.       — Короче. Автор не может все оставить на читателя. Не потому, что пропадает тайна, а потому, что есть контекст. Не твои ли постструктуралисты — или кто все эти черти? — говорили, что всё — текст?       Микки смотрит на Остапа — и как будто ласково. А потом подначивает:       — Подготовился?       Остап стихает. Нехорошо стихает, напрягается.       — Вопрос с подвохом?       Микки прочищает голос, чтобы спросить томно и с подвохом:       — Подготовился?       — Ты это прекрати.       Микки преспокойно отпивает чай — под аккомпанемент неловкой паузы.       Остап неловкой не выдерживает и интересуется:       — Ты гуманитарий какой-то?       — Экономист.       Остап хочет повторить: «Да я, вообще-то, будущий айтишник, а не вот это все». Вместо этого он грустно выдает:       — Миша, и че я распинаюсь?       — Пытаешься блистать умом на первом свидании.       Остап откидывается на диване и скрещивает руки на груди, глядя на Микки исподлобья. Он бы спросил, конечно: «А поебаться тебе не завернуть?». Но Микки скажет: «Заверни».       Микки утешает:       — Я действительно проникся.       — Сейчас скажу, что это был мой план.       — Скажи.       — Это вранье.       Микки кивает. Улыбается. И говорит:       — Хороший план.       — А ты что думаешь про Барта?       — Я думаю, что автор мертв. И нет резона лезть ему в штаны и душу.       Остап несчастно повторяет:       — И для кого я распинаюсь, Миша?       Микки отбивается:       — Я уважаю твое мнение, и множество других интерпретаций, я — за плюрализм.       Остап демонстративно вынимает из кармана джинсов телефон, укладывает на стол руки и вбивает в гугл: «Плюрализм».