Черный Лебедь

Гештальт Юра Подобие                                                                             Осень восьмидесятого была долгой и теплой. Я будто все время находился в каком-то прозрачно золотом облаке, ни с кем особенно близко не сходясь, избегая студенческих увеселений, имитируя некое подобие жизни. Боль не отступала. Мне дико не хватало Федора – он был единственным с кем я мог бы эту боль разделить. Но Федор затерялся навсегда где-то под Архангельском, и мне ничего не оставалось, как молча носить ее в себе. Тарас Андреевич, будто заметив, что со мной что-то не так, почав наполягати на репетиции нашей версии «Трех мушкетеров», вероятно, рассчитывая на то, что это отвлечет меня и развеет тоску, о природе которой Тарас Андреевич тактично не интересовался. Как ни странно, эта затея в самом деле пошла мне на пользу. Стараясь как можно более профессионально работать над ролью, я пытался вызывать в себе различные эмоции, чувства, даже мысли – они наполняли существование какими-то смыслами. Превращение во французскую аферистку Жанну де Люз позволяло мне ощущать что-то кроме собственной боли. И тогда произошло невозможное. Я влюбился. Я влюбился в женщину. В женщину, образ которой мне предстояло воплотить. Леди Винтер… Исторические версии биографии Жанны разнились и противоречили друг другу: например, у «Брокгауза и Эфрона» утверждалось, что в 1791 году она покончила с собой в приступе помешательства, выбросившись в окно во цвете лет, а вот в мемуарах баронессы Боде говорилось о том, что перед самым вторжением Наполеона, она появилась в Российской Империи, где и почила в Бозе, спустя еще полтора десятилетия, будучи высланной в Старый Крым в весьма преклонном по тем временам возрасте. И жизнь ее и смерть были покрыты флером недосказанности и тайны. Я ощущал ее коварство, воспроизводил его. Она была понятна мне, но должна была остаться загадкой для зрителя. И где-то глубоко в ее образе тоже была скрыта боль, может быть эхо какой-то истории, которую Дюма не описал в своем романе, а современники – в мемуарах... От этой боли я отталкивался в поисках ее сути. Боль превращалась в яд. Яд становился сладким и соблазнительным. Я знал эту женщину так, будто она была мне сестрой. Она словно сама подсказывала мне, подавала инструменты к воплощению своего образа, не позволяя скатиться в ремесленное копирование. По ходу пьесы, как говориться, я проглотил всего Станиславского. Эмоциональная гимнастика была как раз тем, в чем я нуждался. Такая вот аутотерапия получилась… Я так увлекся ей, что однажды… Был вечер, за окном шелестел дождь, я засыпал с томиком Дюма на языке оригинала, размышляя о судьбе женщины, вызвавшей в авторе столь глубокий отклик, что он запечатлел ее образ на страницах своего романа, перенеся его во времени на двести лет назад, в эпоху Бурбонов – эпоху роскошных излишеств и дворцовых интриг. Когда долго живешь в одном доме, когда просто часто бываешь в каком-то помещении, вокруг будто складывается карта привычных предметов, запахов и звуков. Ты точно знаешь где именно на столе лежит ручка, не глядя снимаешь тремпель, висящий на дверце шкафа, вслепую, еще до конца не проснувшись, находишь с утра свою зубную щетку в пластиковом стакане на полке, знаешь когда и где залает соседская собака, как шелестит штора от врывающегося в окно ветра, как от него же едва слышно дрожат тонкие стекла. И когда в эту сложившуюся гармонию вливается посторонний звук, ты тут же выделяешь его среди привычных и реагируешь. Я плавно заходил в первую фазу сна – в голове еще метались мысли, в воображении менялись картины, но они истончались, как ветхая ткань, и вот их уже нельзя ни уловить, ни контролировать. Именно в этот момент я услышал легкий скрип собственной кровати и почувствовал, как матрас слегка проминается под чьим-то весом. Обоняние уловило запах орхидеи и почему-то мокрого паруса. Я вздрогнул и открыл глаза. На моей постели сидела женщина, одетая в черное, со скрытым под черной же вуалью лицом. Честно – я думал мотор стуканет. Что – пора уже? Но я был еще слишком молод и собирался прожить завещанную мне охуенную жизнь. Я резко сел в кровати, уронив на пол книгу и напугав спящего рядом кота. - Ты кто?! - Тшшш, - женщина приложила палец к своим губам. Я замер, не имея ничего на это возразить. - Не дергайся – свои. Для начала неплохо… Она подняла вуаль, и я увидел ее лицо, будто оно светилось само по себе бледным слегка трепещущим светом. - Вы?.. - Жанна де Люз, графиня де Ла Мотт, - она расправила пышный подол своей юбки в некотором намеке на реверанс. Я сглотнул и на автомате произнес куда-то в темноту: - Юра… Она усмехнулась. - Это пока. - В смысле? Я как-то даже овладел собой, бросив сознанию обманку, что мне это просто сниться. - В смысле – сейчас ты просто Юра. Но придет день, когда ты станешь Юрием Ивановичем, - улыбнулась она. - Что это значит? - Это значит, что всегда следует думать о завтрашнем дне. - И что мне следует об нем думать? - Ну, например, кем ты будешь, когда он придет. Я реально задумался. - Стану конструктором. - Юра, это скучно, - снова улыбнулась она. - Вообще, я на скуку не жалуюсь. - Это пока, - повторила Жанна. Я вопросительно смотрел на нее, искренне не понимая, чего она от меня хочет услышать или – что она хочет до меня донести. - В тебе слишком большой потенциал, чтобы ты удовлетворился ролью простого конструктора, - пояснила она. - Тогда я стану выдающимся конструктором. Чтобы не скучать. - Мне нравится ход твоей мысли, но даже выдающийся конструктор – для тебя мало. - С чего вы взяли? - Я же говорю – в тебе большой потенциал. -Объясните. - Да ты и сам все знаешь. Ты артистичен, хорошо образован и любишь приключения. Этого достаточно, чтобы найти их на свою задницу. Тем более, опыт у тебя уже есть… Странно – мы вроде говорили по-французски, но ее слова воспринимались мной так, будто она говорит на том языке, на котором я думаю, и сразу вспыхивали образы. И речь ее, не смотря на несвойственные ее эпохе обороты, была органична и убедительна. Жанна вдруг оставила свой насмешливый тон и, глядя перед собой, вздохнула. - Печальный опыт… Будто она задумалась о чем-то своем, но сказанное отдалось болью в мое сердце. Тут же спохватившись, она продолжила, обращаясь ко мне: - Из таких как ты выходят превосходные авантюристы. Ты напоминаешь мне одного моего знакомого… Мы прекрасно провернули с ним дело с ожерельем, но… мне нужно было уехать из страны сразу… Вот тут я точно знал о чем она. Она о Гревской площади, где ее клеймили как воровку. Чтобы моя гостья совсем не заскучала от таких воспоминаний, я ухватился за ее знакомого. - Неужели вы о самом Джузеппе Калиостро? - Именно о нем, - уже бодрее ответила Жанна. Должно быть я и есть авантюрист, раз она так говорит… - И? Что мне делать с моими талантами? - Как что? Совершенствовать, извлекая из них максимальную пользу. - Например? - Стань неуловимым. Будь там, где никто не догадается тебя искать, и являйся там, где тебя никто не ожидает увидеть. Это она произнесла стоя у изголовья кровати – я не заметил каким образом она туда переместилась. - О чем знаешь – молчи, - она коснулась пальцем моих губ, - и заговаривай зубы, когда что-то хочешь узнать. Не стремись стать богатым и знатным. Те, кто к этому стремятся, почти никогда таковыми не становятся. Стремись стать ценным. И, если это получится - богатство и признание сами тебя найдут. Ее рука легла мне на плечо. - Соблазняй. Соблазняй всех и всегда. Соблазняй всем – великодушием и гневом, обещанием и отказом, делай так, чтобы к тебе тянулись. Она говорила тихо, снова присев на край постели, и я не заметил, как потянулся к ней. Но, так же неуловимо, она оказалась у двери, распахнув ее. - Открывай двери и оставляй их открытыми – через них приходят возможности, и… сквозь них можно уйти от ответственности. Стройная фигура Жанны растаяла в проеме за секунду до того, как в прихожей зажегся свет, и появилась мама в халате и тапочках. - Юрка, - шепотом поругалась она, - закрываться надо, сквозняку напустил… Мама прикрыла дверь, через минуту на кухне зашумела вода, а потом свет погас, и все стихло. - Держи открытыми…- негромко повторил я. В ответ раздался тихий скрип – кот открыл дверь лапой, возвращаясь на свое излюбленное место у меня под боком. Не то чтобы я услышал от своей ночной гостьи что-то уж совсем новое, но она построила мои же мысли в слова, да и само ее явление впечатление на меня, конечно, произвело. Жанна являлась мне не однажды. Поначалу, днями после ее визитов, включая логику и здравый смысл, я анализировал свои видения и даже немного беспокоился о своей нормальности. Но вечерами мне хотелось, чтобы она снова пришла… А приходила она, когда этого хотелось ей. И вела себя, кстати, совсем не так, как в представлении советского обывателя должна вести себя французская аристократка. Кем бы ни была моя Жанна – призраком, фантазией или галлюцинацией, мне нравилось проводить с ней время.  Она двигала фигуры на доске, когда я вечерами затевал шахматную партию с самим собой. Она отпивала из моей кружки теплого вина и таскала мои вещи. - Иногда ты как ребенок, - улыбался я. - Я примеряю твою жизнь, - отвечала она, сидя в кресле напротив в моем черном растянутом свитере. - А я твою. Я становился ее подобием. - Твоя, должно быть, интереснее. - Как сказать, - загадочно отвечала она. - У женщин больше инструментов для достижения своих целей. - Не хами. Мужчинам тоже приходится ими пользоваться, и иногда совсем не так, как они привыкли. - Что ты имеешь в виду? - Узнаешь в свое время. И когда оно придет – не теряйся. Ее странные намеки, как выяснилось, имели свойство сбываться, как пророчества. Кроме романтической составляющей моей работы над ролью, мне приходилось заниматься поиском различных средств и предметов, которые в СССР не просто было найти. Это был такой глобальный всесоюзный квест – искать приходилось всем. Кому-то колбасу с икрой, кому-то модные тряпки, кому-то румынскую мебель, кому-то запчасти к машине. Глубокий Лёнин застой заметно контрастировал с моим хрущевско-постхрущевским детством. В смысле пожрать и одеться я никогда не бедствовал, равно как и во многих других смыслах. Мой двух кассетный Панасоник исправно работал, я сдал на права, и отец уже договорился за машину.  Однако, моя актерская деятельность требовала приобретения нестандартных для жизни студента технического ВУЗа аксессуаров. Костюмы мне шила мама. Шила и посмеивалась: - Ну, Юрка, ты даешь! На премьеру пригласишь? - Ни за что! Я буду волноваться и забуду текст. - А перед чужими людьми волноваться не будешь? - Это другое. У меня нет агорафобии. - Чего у тебя нет? - Да все у меня есть, мам, - я обнял ее, - Конечно, приглашу. Мама же принесла мне от своей парикмахерши шикарный парик из платиновых почти белых натуральных волос. - Софа Деда Мороза что ли побрила? – спросил я и тут же получил легкий подзатыльник. - Не выделывайся. Померь.  Я померил. Это было охуенно. «Живи охуенно…» А что мне еще остается? - Буквально полное перевоплощение! – мама аж руками всплеснула. - Самому нравится. Я соврал – в парике и трениках я выглядел не то как мудак, не то как вышедшая в тираж проститутка. Вероятно, мама тоже так подумала, и мы одновременно рассмеялись. На парик я напялил шляпу с пером и образ мудака стал завершенным. - Ну хватит дурачиться. Сейчас поужинаем, и я тебе рубашку дошью. Мой театральный гардероб был роскошен – мама шила с фантазией – широкие рукава, какие-то кружева и оборки, мелкие как горох пуговицы и шнуровка. В общем, мы с ней оторвались на моем театральном опыте по полной, каждый по-своему. Потом батя принес пару новых ботфорт для верховой езды, честно спижженную кем-то на ипподроме, и выменянную на кусок вырезки. А Андрюхина жена, невзирая на шестой месяц беременности, достала чешский грим со студии «Баррандов». Таким чином, я был полностью экипирован, и усиленно работал над собой. Изведя некоторое количество грима на эксперименты, и прочтя по теме пару пособий для театральных ВУЗов, я достаточно овладел этим искусством. Костюмы тоже были что надо. При чем у всех. Мама согласилась сшить еще пару платьев девчонкам и плащи для ребят. Ну и, Жанна всячески поддерживала меня в моих безобразиях. - Бровь тоньше… Губы бледнее… Нет, волосы так я никогда не носила… - Ты и свитера никогда не носила, и что теперь? - Хорошо, убедил… А бровь – тоньше… Тарас Андреевич после каждой репетиции наставлял нас в том, что для пущего эффекта в мирской жизни лучше из образа выходить не совсем окончательно – ты снимаешь костюм, стираешь грим, но оставляешь за собой право на детали, сопутствующие твоему персонажу. - Переймите у вашего героя какой-нибудь жест, привычку, подметьте деталь, которую можно вынести за пределы студии, не ведя себя при этом слишком эксцентрично. Так вы научитесь естественности. Помните свои сценические имена, и имена партнеров по сцене. Если рядом нет посторонних, обращайтесь так друг к другу. - Ага, мне с этим особенно повезло, - усмехнулся я, и мои товарищи тихо заржали у меня за спиной. - Ну, к тебе у меня меньше всего претензий, но это не повод расслабляться, - Андреич подпустил в голос стали, но со мной у него это не очень прокатывало. Никто не говорил, что хороший постановщик сам должен быть хорошим актером. Я знал куда бить и просто улыбнулся. - Так, все, иди отсюда, Чуйко. Вот – учитесь! – ткнул он удаляющемуся мне пальцем в лопатку, - есть же – аферистка! По пути в кабинет, служивший нам гардеробной, шутки на тему моего травести-опыта не иссякали. Не то чтобы они были злобными, но кто-то догадался-таки шлепнуть меня по заднице. Я резко обернулся. Мои приятели сначала давились улыбками, но спустя полминуты рентгена, замерли скроив невинные физиономии. Я покрутил у виска пальцем, давая понять, что – знай край, да не падай, и, как будто, инцидент был исчерпан. Так и пристало ко мне литературное прозвище Жанны де Люз. Миледи… Однако, некоторые студенты понимали такой юмор, на удивление, буквально. Мы как раз обмывали успех нашей сокрушительной премьеры. Стас, староста потока, которому довелось сыграть роль графа Рошфора, открывал игристое в одной из комнат общежития. Вроде бы даже в той, где мы ночевали с Федором… Стас был не глупым парнем, предки его активно развивались по партийной линии, учился он хорошо, но часто жутко снобил и позволял себе шутки ниже пояса. За это его недолюбливали однокашники, а вот преподавательскому составу он плотно втерся в доверие. За это однокашники недолюбливали его еще больше, но так-то он был не совсем безнадежным, как казалось, и обладал определенными талантами и возможностями, потому и был вхож в нашу компанию, пуще сплотившуюся после такой командной психодрамы, которой по факту и являлся наш театральный эксперимент. После первой дюжины бутылок, содержимое которых вряд ли напоминало Бургундское, компания рассосалась в пределах коридора. Кто-то пошел за вином. В тот вечер мы себе ни в чем не отказывали – вахтер Леопольд валялся дома с гриппом, а заменявшего его дежурного мы напоили первым. Я и сам был уже изрядно поддат, и наблюдал за тем, как в романтическом полумраке коридора, там, где на пол падали сквозь окна квадраты фонарного света, люди складывались в пары и исчезали в полутьме. Что-то не хило так меня нахлобучило, а я планировал еще попасть на семейный ужин, посвященный началу моей актерской карьеры. С целью взбодриться я проследовал в уборную, где застал курящего в окно Стаса. - Не знал, что ты куришь, - как-то на автомате сказал я и пустил воду в умывальник. - А я не знал, что ты педик. Он подошел со спины и его ладонь с оттягом отскочила от моей задницы. Я охуел? О, да! Я охуел. Охуел до такой степени, что на несколько секунд завис над раковиной. Может мне послышалось? Или показалось? Я посмотрел на Стаса через зеркальное отражение. Он стоял у меня за спиной и так прям, сука, вызывающе улыбался! - Что? – тихо переспросил я. - Ну, так не бывает, чтобы парень так натурально сыграл женщину. Тут должны быть какие-то особые наклонности… Не знаю, что он там собирался сказать дальше, я просто развернулся, ухватил его за кадык, а потом со всей дури оттолкнул от себя. Этот несостоявшийся сексопатолог пролетел через весь сортир и хорошо приложился головой об оконную раму. Я воспользовался ситуацией и спустя пару секунд, прижал его мордой к подоконнику, буквально нагнув над ним. - Еще раз такое пизданешь – женщину будешь играть ты. Он что-то прохрипел в ответ, и я уточнил: - Понял? Понял, я спрашиваю?! - Да, - выплюнул он измятыми о крашеную шпаклевку губами. Какая же все-таки потрясающая дрянь. Удовлетворившись ответом, я вернулся к своему занятию – умылся, подставил руки под сушку, пока Стас вытирал сопли. - Давай умойся, - небрежно бросил я, взглянув на него краем глаза, - Нажрался, как свинья… Я вышел в коридор и обнаружил, что самые стойкие продолжают банкет. Я примкнул к ним еще ненадолго, выпил пару бокалов. Происшествие в сортире заставило меня протрезветь и, пошло, что называется – как в сухую землю. Про отсутствующего Стаса, по-моему, никто и не вспомнил и мероприятие продолжалось своим чередом. Под шумок я тихо свинтил домой. Затаил… …Думал я на предмет Стаса. Полагаю, ему не часто доводилось за свои двадцать лет получать столь откровенных пиздов. Не зря я посещал секцию рукопашного боя. Всю душу вложил. Но такого рода гадины обычно мстят исподтишка.  Размышления на эту тему вылетели из моей головы, как только я зашел в гостиную. За столом сидела Роза. Мы не виделись с того самого дня, когда я привез ее от дочери в город. Она выглядела прекрасно настолько, насколько хорошо может выглядеть женщина ее возраста. Помню ее черные с проседью волосы, уложенные в высокую прическу и богатое такое платье цвета морской волны с тяжелыми складками почти до пола. Она была похожа на королеву. Когда она начинала говорить, остановить ее не представлялось возможным, и она светилась, как солнце – рядом с ней становилось тепло. Я не знал отца Марка, но, мне кажется, вот эту центробежную силу вечной самовольной весны, вбирающей в себя все пространство вокруг, Марсель унаследовал от матери. В доме повешенного не говорят о веревке… И я боялся, что кто-то заговорит о Нем… И я сам боялся о Нем заговорить. А Он так и напрашивался на язык. Нет, я не собирался раскрывать свою страшную тайну, но только глядя на Розу, я сам пытался в эту тайну не верить. Не верить в то, что Он навсегда остался в море… А если бы я не знал точно, я бы обязательно спросил – нет ли от Него вестей… Это было бы естественно. Но я знал о том, во что не хотелось верить. Знал железно. Как и то, что Роза знала, что ее сын не вернулся из Франции. Только не знала того, что уже и не вернется никогда. Меня мучили эти мысли. Я чувствовал, что мама тоже неравнодушна к данной теме и тоже ищет как подступиться. Однако, мама знала ровно столько же сколько и Роза. И тут Роза заговорила сама. - Да! Мне же Марсель открытку прислал! Мать с батей тут же оживились и начали расспрашивать что да как. А у меня пол из-под ног поехал. Уши заложило, я слышал будто издалека. - Ну, там не много сведений, но раз прислал, значит все в порядке. Писать-то он особо не может – не пропустят же… Сначала я подумал, что это чья-то злая шутка, но тут же отверг эту версию – кому это нужно? Разве что гэбне? Но это для них слишком тонко. Может кто-то из команды решил создать иллюзию, чтобы у нее осталась надежда? Но я не был уверен, что кто-то кроме Федора вообще знал его домашний адрес. А интересоваться им в свете последних событий было бы не целесообразно. Федор? Ну, даже если бы это был Федор, открытка пришла бы со штампом Архангельска и уж никак не Марселя. И тогда я вдруг понял, что Роза Ефимовна рассказывает выдуманную ей историю. А еще вернее – она рассказывает продолжение истории, придуманной мной и Федором. Для нее. И она не врет – она верит в то, что говорит… По спине пробежал холод. Или она сходит с ума, или отчаянно обороняется от безумия. И в том и в другом случае – это катастрофа. И эта катастрофа развивается на моих глазах. А правда еще тяжелее лжи. И сейчас для моих предков она – тот самый звездный вихрь оптимизма, транслятор хороших новостей, счастливая мать, сыну которой повезло остаться в том далеком загадочном мире, который здесь мы видим только в кино. А для меня – черная дыра, наполненная болью и одиночеством, толкающими ее к таким выступлениям. Она говорит это не нам. Она говорит это себе. Она убеждает себя в том, что это правда. Она старалась не смотреть на меня. Я отнесся к этому с пониманием. После застолья, мама и отец пошли провожать Розу домой. Еще какое-то время я слышал их голоса со двора. Вероятно, встретились с соседями. Батя затянул Щедрик – время было предновогоднее. Раздался смех… А потом все растаяло и стихло. Осталась только какая-то белая, как зимнее небо, пустота. В этой пустоте ко мне пришла Жанна. Ничего не надо было говорить. Она просто легла рядом, положив голову мне на плечо, и мы вместе смотрели в потолок, пока я не уснул. День или два я ходил, как ударенный пыльным мешком. Мир будто утратил краски, все снова казалось бесцветным и неважным. Мое эмоциональное напряжение нескольких месяцев репетиций разрядилось недавним спектаклем, и осталась только пустота. Вероятно, если бы не перфоманс мадам Селецких, меня бы так не накрыло. Но меня накрыло. Роза Ефимовна имела власть снова пробудить во мне чудовищную Боль. И эта Боль боролась со здравым смыслом, толкая меня пойти к ней. Зачем? Спросить - как дела? Не нужна ли помощь? И одним этим вопросом погубить спасительную Ложь. Ложь, которую против Боли выставлял тот самый здравый смысл, как выставляют бойцов на ринг. И внутри меня они бились в кровь. И брызги, как яд, разъедали меня изнутри. И здравый смысл победил. Я пойду к ней. Позже. Обязательно пойду. Когда снова смогу войти в свою роль. Потому что, когда я приду, нам придется петь дуэтом, нам обоим придется играть… В таком пейзаже я и думать забыл о скользкой твари Стасике. Меня пугало, что Роза сходит с ума, но совершенно не пугали собственные спиритические сессии с графиней де Ла Мотт. - Ну и что? Ты это так и оставишь? - Нет, конечно. Речь шла, разумеется, о нем. В общем-то, управиться с ним, оказалось не так сложно. - Чтобы повергнуть врага, иногда следует ему уподобиться. - Как, интересно, я могу уподобиться этой холере? - Ну, например – круг его интересов? - Спорт, книги… ничего особенного. - Действительно – не густо, но уже хоть что-то. - Не совсем понимаю, как я могу это использовать в своем возмездии. - Ты просто помни об этом, а случай представится. И случай представился. Об том инциденте в сортире Стасик благоразумно помалкивал, но я заметил, что преподаватели стали требовательнее ко мне, а вернувшийся с больничного Леопольд, запуская в общагу, подвергал меня строгому досмотру. Не трудно было догадаться кто напел им про меня всякой дряни. Месть моя была не быстрой, но продуманной. А Стасик сам пошел на «примирение». Что окончательно убедило меня в состоятельности собственной версии – ищет возможность подставы. Ну, и я, соответственно, уподобился. Извинения его были по-детски неуклюжи и кому-то даже могли бы показаться искренними. Но не мне. Типа – пьяный был, за языком не следил и вообще половину не помню. Все ты, сука, помнишь… И я все помню. Этой драме остро не хватало публичности. Стасик действительно интересовался книгами – косил под интеллигенцию. Папи у него был партейцем от камла, что называется, а мать одесситка. Папины связи и влияние – отдельно, он хотел больше ассоциироваться со своей одесской матерью, нежели с отцом. Этим грех было не воспользоваться. Через батю я достал для Стасика пару хороших изданий, чем заслужил некоторое его доверие, стараясь при этом косить под увлеченного простачка. С моей репутацией это было не просто, но мне удалось создать у Стасика впечатление исключительности наших приятельских отношений. Для этого и надо-то было всего ничего – пару раз восхититься его суждениями, подыграть где-то в интеллектуальных студенческих спорах, и все это ради того дня… Он всерьез поверил, что умнее меня. Не знаю, пытался ли Стасик каким-либо чином подставить меня до того, как окончательно сдался моему обаянию, но случилось это с ним достаточно быстро. Одной из особенностей моего нового «приятеля» был катастрофический просто эксгибиционизм, в том смысле, что все свое благополучие, унаследованное от родителей и собственные кой-какие достижения, ему нужно было демонстрировать всему миру. Участие его в студенческом театре ограничилось единственной ролью, которую, честно говоря, он сыграл весьма посредственно. А посредственности его тонкая психическая конструкция не выносила. В смысле – публичной, обнародованной посредственности. Один на один с собой, я думаю, он вполне ее осознавал. Ему хотелось быть исключительным, первым, избранным. И он искал сферу, в которой мог бы реализовать этот свой комплекс. В те времена, пропитанные наивным советским романтизмом, кроме студенческой самодеятельности, стройотрядов и туристических походов, существовал, как бы теперь сказали, тренд на разного рода кружки и студии. Всякие – технические, мануфактурные, литературные. «Молодым везде у нас дорога…» Вот я и склонил Стасика к мысли организовать такие вечерние чтения, для интересующихся. Инициативу Стасик подхватил. Я даже выпросил у Тараса Андреевича каморку возле актового зала, ранее отведенную под наш скромный реквизит, для самореализации своего однокурсника. Он принес туда несколько редких, но, разумеется, не подцензурных изданий. Адепты секты Стасика с восхищением листали пожелтевшие страницы и зачитывали с них монологи украиньскою равно как и росийською со старыми ятями и прочими изжившими себя атрибутами. Руководство всячески одобряло новый почин, и мне, как участнику его, тоже вышла амнистия. Однако, как только дело было налажено, я отошел в сторону, снова погрузившись в учебу и репетиции – теперь мы замахнулись на Лопе де Вега. Некоторое время все катилось, как по маслу, но я не забывал о своей цели. Мне удалось настолько убедить Стасика в своей лояльности, что я стал замечать, как он сам ищет моего общества. Общность интересов? Это хорошо, если он так думает. - Юра, - остановил меня как-то в коридоре зам по воспитательной части, - Ты что же, друга своего оставил? – спросил он, имея в виду, разумеется, секту книголюбов. - Извините, Павел Юрьевич, но катастрофически не хватает времени. Дополнительные занятия, театр… А разве он не справляется? - Справляется. Собираются по четвергам и понедельникам. Самовар электрический притащили… Это значит Стасик капал Юрьичу на мозги, жаловался, значит… И это значит, что я все делаю правильно.  - Мне просто кажется, что когда вы начинали это вместе, задора в нем было больше. - А вы сами бывали? - Нет, - замялся Паша, - тоже очень много нагрузки. - А вы сходите. Это точно прибавит Стасу задора, если вы обратите внимание на его работу. - Надо бы… Ладно. Организуем. Только время заранее нужно обговорить. Договорились на следующий четверг. Стас едва до потолка не подпрыгнул, когда я сказал ему, будто случайно узнал, что его заметило руководство и собирается к нему с визитом. В ту пору, когда Жанна поделилась со мной философией открытых дверей, во мне проснулась какая-то клептоманиакальная страсть к ключам. Еще до этого Сеня пару раз показывал мне, как работают отмычкой, проволокой. Я не собирался никого грабить, но чисто технически мне было интересно, как это работает. Потому, в моем кармане уже лежала копия ключа от каморки. Такая предусмотрительность не раз давала свои плоды. Оставалось только занести в библиотеку секты самиздатовские «Архипелаг Гулаг», сборник стихов Стуса и публикацию «Последней слезы» Сверстюка, убранные в глухие кожаные переплеты, и поставить их на самое видное место. Какой же сочный взорвался скандал. Очевидцы рассказывали, что когда Павел Юрьевич со товарищи опознали находки как самиздат и запрещенную литературу, сам Павел Юрьевич на глазах будто еще больше полысел, а секретарь комсомольской организации – поседела. Стасик же, попеременно бледнея и краснея долго орал, выясняя – кто это сюда принес?!  На следующий же день в университет приехал папи, после чего, как говорят злые языки, Стасик несколько дней не выходил из дома, а впервые появившись на публике имел вид такой, будто его пиздили. Папи, видимо, договорился замять скандал и дать его отпрыску доучиться до конца учебного года, а не отчислить, что называется, по статье. Стасик доучился. В мае мы давали «Собаку на сене». Не удивительно, что после моего успешного травести почина в «Трех мушкетерах» Тарас Андреевич стал активно эксплуатировать мою актерскую гибкость. Не удивительно и то, что я играл снова ту же женщину, только в иных предполагаемых обстоятельствах. - Между прочим, в те времена за внебрачную связь, да еще и с мужчиной неблагородного происхождения, вдова могла отправиться на эшафот – подсказывала Жанна, каким-то чудесным образом укладывая локоны все того-же парика в какую-то невероятную прическу. - Ха! Воодушевляет! Я думал она просто получает удовольствие от того, что водит за ошейник трех самцов. - Это и должно так выглядеть. И на сцене это так и выглядело. Но моя вдова всю дорогу помнила об эшафоте. Потому, должно быть, и вышла такой естественной. В финале, когда наша немногочисленная труппа вышла на поклон, я посмотрел в зал и увидел Стасика, и состоялся мой мстительный триумф. Я просто испепелил своего оппонента, в буквальном смысле утопая в овациях. Следующей осенью старостой потока был уже я. Анализируя свой актерско-психологический опыт, я убеждался в том, что способность уподобляться она как отмычка отпирает двери и приносит выгоды. - И что мы имеем в итоге? – спросила Жанна с тем азартом, с каким обычно подсчитывают очки после сессии в бридж. - Я нейтрализовал оппонента. - Ты его триумфально нейтрализовал. Во-вторых? - Я присвоил его статус старосты потока, - усмехнулся я. - Это полезный трофей. В-третьих? - Я избавился от необходимости едва не каждый день видеть его физиономию. Подозреваю, освободил я от этой угнетающей необходимости не себя одного. - А еще? - Я получил опыт. - И это прекрасно! – она отпила вина из моего бокала, - Как время-то летит. Это же все под Новый Год началось? - Да… под Новый Год… Я тогда все-таки собрался с силами и числа тридцатого зашел к Розе. Повод я придумал самый прозаический – достал мешок мандаринов, зашел поделиться по-соседски. На сам праздник она собиралась к дочерям в Затоку. Она встретила меня в дверях, в богатом атласном халате, переливающимся всеми цветами моря. После скандала из-за невозвращения ее сына из капстраны с завода она уволилась – сама, не дожидаясь парткомов и месткомов. Партейная заводская ячейка дружно перекрестилась – классово чуждый элемент оторвался самостоятельно. Так-то она могла уйти на пенсию еще пару лет назад. Однако ее обширные связи остались при ней, потому в материальном выражении Роза Ефимовна ничего не потеряла. Дом так и остался полной чашей, а его хозяйка – королевой. Все вокруг сверкало, блестело, и только глаза королевы будто потухли, а я стоял перед ней как мудак с мешком мандаринов. - Юра! – секунды не прошло, как она взяла себя в руки. - Здрассьте, - улыбнулся я в ответ, - вот мандаринов тут упало – с Наступающим! - Ой, да ты проходи. Она повела меня в гостиную. На книжных полках и полках, уставленных богемским стеклом, то тут то там стояли фотографии Марка. Везде. Куда бы не упал взгляд. Роза поила меня чаем, накатила своей наливочки на черной смородине, расспрашивала как дела в университете, обещала по возвращении зайти к матери. Теперь, когда мы остались одни, она не отводила глаз, она цепким и одновременно блаженным взглядом заглядывала в глаза мне, будто ждала, что я о чем-то спрошу. И по сценарию я должен был спросить, чтобы поддержать свою же легенду. А я не находил в себе сил. Ей – досталась тайна его рождения, а мне - осталось носить в себе тайну его смерти.  Не взирая на это почти мистическое обстоятельство, как-то хуево складывался наш дует. Тогда она пошла ва-банк. - А ты почему про Марка не спросишь? Тебе не интересно? Вы же, как будто, дружили… - Я… Это как на сцене забыть текст. - Мне… просто неловко задавать вам вопросы про Марка… - Это еще почему? – она подошла ближе и склонилась ко мне над столом. Потому, что он мертв! Потому, что я всем соврал! Нет! - Потому что, мне кажется, вы на самом деле не рады тому, что он остался там. Это было жестоко, но единственно верно в той ситуации. Ее совсем уже ведьмачий глаз смягчился, и она как-то растеряно спросила, будто заново осознавая реальность, будто ребенок, попавшийся за какой-нибудь детской шкодой, прячущий руки за спину: - С чего это? - Не знаю. Все-таки тяжело не иметь с ним стабильной связи. И не дай Бог тебе ее иметь до сто двадцать лет… - Это все глупости. Так будет не всегда, - она присела в кресло рядом и зашептала, как блаженная, - Скоро все изменится. Я знаю. Год, два, может пять. И будет связь, и все остальное будет, может ты еще туда полетишь. Или поедешь. Или морем пойдешь. – Может быть, - пожал я плечами, понимая, что здесь – лучше согласиться. - Не слышу фарту в вашем тоне, - улыбнулась она и впилась белыми зубами в темный шоколад, - Еще вспомнишь, что я тебе говорила. Мне бы только дожить… - Теть Роз, что за сомнения? - А, - махнула она рукой, - это я так. За Розой заехал зять. Мешок мандаринов и еще кучу всякой снеди – для внуков, погрузили в багажник, сама спустилась как королева ближе к старту. - Ты не пропадай. Приходи. Конечно, я скучаю. Но - все изменится, - сказала она на прощание, а через минуту увозящая ее Волга скрылась за поворотом. Я приходил. Не то чтобы через день, но раз в месяц или чаще – на самом деле у Розы Ефимовны была довольно насыщенная жизнь. Мы больше не подходили в наших разговорах так близко к запретной черте. Она больше не искала правды в моих глазах, быть может, потому что боялась и не хотела найти. Мне кажется, я был для нее каким-то подобием самого Марка, ей не хватало в доме источника бесшабашной молодости, и она во всю использовала меня, чтобы заполнить оставшуюся после Марселя пустоту. Серьезно ли она надеялась, что когда-нибудь встретиться со своим сыном или просто хотела в это верить – мне неизвестно, но я старался дать ей то, в чем она нуждалась. Иногда она приглашала меня в компанию своих возрастных друзей и подруг. Вернее – иногда она подгадывала под мой приезд какой-нибудь банкет. Впервые, когда она меня представила, все выглядело как случайность. - Ой, Юра! А у меня как раз гости! А на последующие мероприятия меня приглашали уже едва ли не официально. У Розы бывали интересные люди – спекулянтское подполье плавно переходило в диссидентское. Атмосфера в стиле – Mama Diaspora. Здесь можно было свести знакомства как полезные для благосостояния, так и опасные для репутации. Мне это нравилось, и я думаю, Роза приглашала меня не только приятно провести время – она хотела, чтобы я эти знакомства унаследовал. Она заботилась обо мне. Иногда, во время какого-нибудь интеллектуального диспута, когда мне удавалось привести убедительный аргумент, она трепала меня по волосам и с гордостью взирая на моего оппонента, говорила: - Ну какой же умный парень! И это была материнская гордость. От сознания сего временами меня аж потряхивало, но держать лицо меня учил ее сын, и я хорошо усвоил урок. Я получил свою вышку, удачно распределился в КБ на Черноморском, мы стали видеться реже, но всякий раз как я наезжал в Одессу, я приходил о ней справиться. Когда впереди замаячила перспектива отправиться в Марсель, сердце мое билось суеверно неровно, а Розе, я откровенно боялся об этом говорить. Потому что она была права. Многое изменилось. Нет, прошел не год, не пять, а почти десять, прежде чем советский человек, (правда все еще не всякий), смог выехать в капстрану. Но это говорило и о том, что скоро, вполне возможно, в СССР так же можно будет даже въехать, не то что позвонить. И как тогда объяснить, что Марк не едет и не звонит своей матери? Вероятность того, что я могу оказаться в городе, где по легенде его видели последний раз, спровоцировала бы Розу ясно на какие просьбы, а я не хотел обманывать ее надежд. Не хотел врать и не мог сказать правду. Но, естественно, мои об этом знали и, когда я в очередной раз, недели за три до отплытия зашел к ней, она примерно меня отчитала: - И почему ты ничего мне не сказал? - Ну, определенность появилась совсем недавно, не хотел говорить заранее, - отмазался я. - Ты найдешь его там? – она взяла меня за запястье и крепко сжала. Вот этого я и боялся! Сколько веревочка не вейся… А конец один. Она снова смотрела мне в глаза взглядом, который меня пугал. - Я буду искать, - собрав все силы, твердо ответил я. - Ты должен, - требовательно повторила она. - Я обещаю. Она на всякий случай погрозила мне пальцем и тут же перевоплотилась в хозяйку – в такую тетку, к которой приехал любимый племянник. - Давай проходи, бограч горячий. Пока я убирал горячий бограч под холодную водку, она расспрашивала меня о работе, о том, как нам удалось вырваться во Францию, о том, как там мать с отцом. Как говориться – ничто не предвещало. - А я завтра в театр иду, - похвасталась Роза. - На что? - На «Вальпургиеву ночь». А как твоя актерская карьера? – она так спросила, чтобы специально слышался тот особый контекст, из которого можно было заподозрить, что ей известно, что несколько лет уже я ломаю перед ней комедию. - Завязал. У меня сейчас другие задачи. - Ну серьезный человек, ей Богу! – засмеялась она и сменила тему. Обычно по воскресеньям я уезжал к себе в Николаев, но на ту пору как раз взял отпуск и остался у своих. Мама сидела в кресле, отложив надоевшее вязание и вооружившись телефонным аппаратом. - Надо Розе позвонить. - Она в театр, наверное, уже ушла. - Все ты знаешь. Тут телефон зазвонил сам. Мама сняла трубку. - Да. Что? Роза! Сейчас, подожди, Юрка придет, - мама неопределенно замахала мне рукой, - У тебя дверь открыта? Ты скорую вызывала? - она прикрыла динамик ладонью и зашептала мне, - Юра, дуй быстро до Розы. Ей плохо. Я не стал дожидаться финала их диалога, запрыгнув в туфли и накинув пиджак, я едва не бегом побежал через дворы к дому Селецких. Уже в подъезде я подумал, что лучше было бы подъехать на машине – мало ли, придется Розу в больницу везти. Но уж теперь было поздно возвращаться, и я возложил надежды на швидкiсть допомоги. Дверь была заперта. Но, разумеется, у меня был ключ. Хозяйка сидела в кресле в гостиной. Левой рукой за сердце… Дыхание рваное… - Теть Роз! Ну ты чего? Скорая едет? – я опустился на пол рядом и взял ее руку в свою. И мурашки пошли по спине – рука ее была ледяной. - Тут скорая не поможет, - озвучила она, прошившую мое сознание мысль. - Еще чего! Сейчас знаете как все – и препараты и оборудование… - я потянулся к трубке. - Да вызвала я, вызвала. - Пусть еще пришлют, - я упрямо набрал 03, что-то не верилось мне в ее слова. Я назвал адрес и симптомы дежурному. - Да… Селецких Роза Ефимовна. - Сколько лет? Я не успел ответить на этот бестактный вопрос – Роза закатила глаза, издала какой-то неестественный хрип и откинулась на спинку кресла. - Быстрее! – крикнул я в трубку, бросил ее на рычаг и кинулся к Розе. Она сама поймала мою руку своей холодной ладонью. - Ты когда в Марселе будешь, ты его поищи… - Хорошо, хорошо… Вы только не волнуйтесь… Но она уже не волновалась. Ее взгляд застыл, безмятежно и уже бессознательно потерявшись под потолком. Доходило до меня долго. Так и сидел на полу, не отпуская ее руки. Не знаю сколько. Курил еще. Окончательно сплелось черное кружево этой истории, и как причудливо – я хранил тайну смерти ее сына, она – тайну его рождения, и теперь они оба – там. Она была свидетелем его первого вдоха, я – свидетелем ее последнего выдоха... Скорая прибыла. - Вы бы еще на похороны приехали, - процедил я, запуская бригаду в прихожую. Как-то мне было не до любезностей. - В морг? - Не моя компетенция. Да. Это была компетенция ее дочерей. Я не знал как с ними связаться иначе как приехав в Затоку, но я был не в состоянии сесть за руль. Был еще один человек, который знал адрес. Я позвонил дяде Коле – Валеркиному бате, залил ему полный бак и отправил в Затоку. Потом позвонил своим. Мать плакала. Она пришла спустя полчаса. И чтобы проститься, и чтобы мне не было одиноко, и чтобы помочь- пока еще Коля дочерей привезет. Покойную со всем почтением перенесли на диван. Я поддерживал ее под голову – такую легкую по сравнению с отяжелевшим телом. Врач ввел инъекцию, и сказал, что, если все-таки примут решение везти в морг, можно вызвать бригаду уже оттуда. Он написал номер на клочке бумаги. Попрощались, выразили соболезнования и уехали. Я сидел на стуле совершенно разбитый. Мама села рядом и протянула мне рюмку и блюдце с нарезанным лимоном. - Выпей. Я выпил. Усталость тяжелой тучей навалилась на плечи. - А отец что? - Отец с Колей поехал. На всякий случай. Мало ли что. Да и отец дорогу лучше знает. Роза будто спала на диване рядом. На ней были туфли на тонкой шпильке и черное платье в пол. То самое, что подарил ей Марсель… Это был его последний подарок. - Ушла чисто. Переодевать не надо, - как-то отстраненно сказала мама и тоже выпила. А потом добавила: - Иди пока они приедут приляг. Там у Марселя… Сердце стукнуло так, что ребра заныли. Все эти годы, приходя к Розе я старался даже не смотреть на вечно запертые двери его спальни. Иногда она ныряла туда и выносила какие-то фотографии, или вещи, сопровождая это каким-нибудь повествованием, которое всегда касалось ее сына. Только двери всегда были заперты, как в Святая Святых. Но теперь мне не просто хотелось туда войти, мне хотелось туда сбежать и дать уже выход усталости и печали. Как и положено, в Святая Святых я входил медленно, осторожно, будто боясь разбудить кого-то… Осталось все так же, как было. Ночник, наверное, светил всегда… Или Роза успела включить его вечером… Постель была застелена, как в то утро… Ну, после той ночи, когда накануне приходила Марина… Я провел рукой по покрывалу, прикрыл глаза и будто на несколько секунд вернулись звуки, запахи, образы… Они затягивали в омуты памяти, снова заставляя почувствовать ту безмежную влюбленность и свободу, которая случается с тобой до того, как жизнь впервые приложит тебя как следует мордой об асфальт. Вот здесь на этой постели он когда-то впервые по-настоящему меня взял… Эти воспоминания мне самому казались кощунственными, в свете того, что за стеной лежала его мертвая мать. Форменное святотатство. Но для меня самого они были чище святынь. И все это вместе складывалось, сливалось, спаивалось в тонкое лезвие острой боли, режущей грудную клетку. Я лег поверх покрывала и позволил себе плакать. Впервые за целых восемь лет. Я глотал давящий горло изнутри горький ком, чтобы, сидящая там же за стеной, моя вполне живая родная мать не услышала рвущийся из меня вой. Сестры приехали ближе к полночи. Когда я пришел в себя, достаточно для того, чтобы выйти из комнаты, все уже отплакались и откричались по ней. Старшая дочь Рая сидела у матери в ногах, опустив ладонь ей на колено и едва заметно покачиваясь еле слышно будто напевала колыбельную. Ее младшая сестра Соня молча сидела напротив в кресле, в котором Роза вздохнула в последний раз. По ее щекам текли слезы, и будто стараясь компенсировать эти потоки, она пила стаканами воду. - Сонь, хватит, - сказал ее муж, что стоял рядом с ней и подавал ей пить. - Не хватит. Дай еще стакан. - Вам надо отдохнуть, - вмешался я. Было принято решение оставить тело в доме до похорон. - Я с ней побуду. Утром пойду в контору на кладбище. Мама ушла домой, сестры все-таки повалились спать. Сонин чоловiк поехал за своей матерью, чтобы с внуками посидела, пока тут вот это вот… Я накатил коньяку с кофе и сел у Розы в ногах. - Ты теперь все знаешь… Ты теперь с Ним… А я… я все равно буду искать Его…Я же обещал… Понедельник выдался самым тяжелым, пожалуй, за всю мою биографию. Бумажная волокита в кладбищенской конторе, жадно-заискивающие взгляды рабочих. Да принесу я вам по бутылке. Дело сначала сделайте. Лопаты заходили в еще теплую сырую землю, окропленную первыми осенними дождями, как в масло. Вот уже и готово ее последнее лiжко… Рядом с мужем… С чистой совестью я вернулся домой и положил себе как следует отоспаться, но меня разбудил звонок из Бюро. Там умудрились куда-то проебать копии моих документов, необходимые для выезда. - Сейчас подъеду, - обреченно выдохнул я в трубку. - Сейчас не надо. Уже поздно – отдел закроется через полчаса. Завтра утром. - Хорошо. Вот черт! Придется ехать к открытию проходных, чтобы успеть вернуться на похороны. Я заранее собрал бумаги и снова попытался уснуть. Только сон не шел. Вместо сна пришла Жанна. - Ты как? - А ты как думаешь? - Держись… Она погладила меня по плечу и легла рядом. Только после этого, будто ее прикосновение было каким-то волшебным, веки стали тяжелыми, и я провалился в сон. Утром я рвал движок сначала туда, потом обратно. Надо еще цветы купить… Не успел я об этом подумать, как заметил у дороги бабусю с целым ведром алых гладиолусов. Надо же – Роза любила именно их. Я забрал все, осчастливив старушку четвертным. - Это кому ж ты столько, соколик? - Сырой земле. Бабка сочувственно кивнула, коротко небрежно перекрестилась, будто не хотела, чтоб я заметил, и прошептала что-то вроде: «Царствие Небесное…» Я припарковался у кладбищенской стены. Рядом стояли автобусы-катафалки и еще несколько автомобилей. Среди прочих – Волга с шашечками такси на бортах. Водитель курил в окошко и поглядывал на ворота, будто кого-то ждал. Пока я глушил движок и вытаскивал с заднего сидения гладиолусы, к такси подошла женщина в терракотовом плаще, больших солнцезащитных очках и черной косынке повязанной так, что лица не разглядеть, она тоже посмотрела на ворота, будто за ней еще кто-то должен был идти, но потерялся по дороге. Сам не знаю, почему она так запомнилась мне… Если бы в наши времена какому-нибудь художнику пришло в голову изобразить Смерть, как-то иначе, чем канонической старухой с косой – лучшего образа не найти… Я ступил за ворота и устремился вглубь по центральной аллее. Группа едва знакомых мне скорбящих направлялась к выходу. Не наши… Я приехал всего на четверть часа позже, чем было назначено. Я не мог опоздать к ее погребению. - Ой, сестричка моя рідна… - подвывала сухонькая старушка, которую вел под руку высокий мужчина. Все были в черном. Но тут, разрезая траурную процессию резвым мальчишеским бегом, из-за спин скорбящих показался паренек лет десяти. Он был одет в ярко голубую курточку. В темных волосах путались блики солнечного луча, прорвавшегося сквозь бурлящие в небе облака и кроны старых деревьев. В мрачной кладбищенской пастели он выделялся ярким пятном, будто был частью неба, будто намекал – жизнь не кончается никогда. Мальчик бежал к выходу – туда, где кипела эта жизнь, оставляя позади стройные ряды мертвецов. Я поймал себя на том, что стою как вкопанный и смотрю ему вслед. Почему? Тогда я не смог ответить на этот вопрос.  Издалека видно было не очень, но вроде как, мальчишка приблизился к той самой машине такси. Удивительно, но возможно, та женщина, похожая на смерть, могла быть его матерью… Когда он скрылся из виду, я, словно очнувшись, зашагал дальше. Гроб стоял на кладбищенской каталке, обитый бархатом цвета морской волны. Роза лежала в своем черном платье, укрытая белым кружевом по грудь, головой на такой же белой подушке, а по бортам полыхали алые розы. В ноги ей легли ее любимые гладиолусы и ритуал подходил к своему завершению. Я поцеловал ее в холодный лоб. Я не просил прощения за свою многолетнюю ложь, я не чувствовал за нее вины. Быть может, если б она каким-то образом узнала правду, то удар разбил бы ее сразу. А быть может, она чувствовала эту правду, но не верила в несказанное слово… Есть ли там что-то? Но если есть – Он точно ждал ее там. Он очень ее любил. И Он бы сам никогда не остался… Он всегда возвращался… только в наш порт… Сморгнув слезу, я отошел на шаг назад. Крышка опустилась, раздался мерный стук пары молотков. Гроб подхватили на рушники, и он плавно двинулся вниз. Как положено – трижды бросить землю в могилу, и вот уже вместо ее жизни стоит курган, на нем – дата рождения и смерти. Всё. Я неспеша шел по алее позади всех, курил и вспоминал наши с Розой вечера, разговоры на самой грани срыва в пропасть, ее банкеты, некоторые из которых она устраивала или для меня, или даже в мою честь. Вспоминал, как провожая гостей, мы гуляли по ночной Одессе, что-то пели по дороге… Почти десятилетие назад вместе с ее сыном ушла целая эпоха, и не только моей жизни. Теперь уходила другая… Поминали дома. Кого тут только не было. Фарцовщики и интеллектуалы, торгаши и богема. Ее знали и любили все. Зашел даже Сеня – он был уже не молод и сед. Он не успел на погребение – кто его знает из-за каких своих темных дел, но на поминки явился и положил полтыщи на памятник. Меня накрыло не столько алкоголем, сколько усталостью. Я тихо шепнул Рае: - Ничего, если я у Марка там покемарю? - Иди, конечно, - ответила она, и я под шумок удалился. Прежде чем лечь я вышел на балкон и закурил. Как Марк когда-то… Частенько Он выходил в одних летних брюках, и тогда проходившие двором женщины, независимо от возраста, начинали истекать слюной. И не только. А вот Он был моим… Пепельницы на балконе Марк не держал никогда, а докурив, утилизировал окурок прицельным попаданием в урну у подъезда. Мне удалось повторить, и я с чистой совестью упал на кровать. С чистой совестью, но с тяжелым сердцем. Выключило меня сразу и на три часа. Когда я проснулся, большая часть скорбящих уже разошлась по домам, остались самые близкие. Застолье переместилось на кухню, судя по доносящейся оттуда «Ой, там на горі…», которую Роза сама любила співати. Вдруг я спохватился, что у меня нет ни одного ее портрета. Фотографий с застолий и массовых прогулок – полно. Я сам их печатал всем желающим. А вот так, чтобы она одна и крупным планом – не было. Я выполз на кухню. Пели ожидаемо сестры. У всех Селецких со слухом и голосом было хорошо. Рая натирала полотенцем посуду, Соня смотрела в темноту за окном. Зятья Розы Ефимовны как раз наливали по рюмке, и я включился в процесс. Голова после сна была тяжелой. - Рай, а можно я какую-нибудь материну фотографию возьму? Или негатив, если есть… Она кивнула и принесла коробку с фотографиями. Мы все вместе долго в ней рылись – родственникам, да и мне, было что вспомнить. Вот она с Раей и Соней в Ташкенте – в эвакуации, старое фото, на дореволюционный манер, хотя, конечно, многим позже. Борис Яковлевич стоит, положив руку на спинку стула, на котором сидит Роза, в чем-то светлом – на черно-белом не разобрать, - а рядом девчонки. Вот она со своими родителями. Вот их свадьба. И везде – она с кем-то. Никогда не была одна… Только с Пустотой, после ухода Марка, она оставалась один на один… Мы уже отчаялись найти портрет, кроме того, что служил фото на паспорт, когда мой взгляд остановился на снимке, с которого Роза улыбалась, держа на руках маленького Марка. Любительский снимок где-то на природе. В его волосах блики солнечного луча… - Вот эту. Можно я возьму вот эту? Я сделаю копию и верну. - Конечно, бери, - ответила Рая, и сама взглянула на фото более пристально, - а он даже не знает… Как железом по стеклу… Дочери, зятья, друзья и знакомые – все были уверены, что Марк где-то там существует… Все будто с этим смирились. Но Роза – нет. Я не стал долго засиживаться. Уходя, я еще раз бросил взгляд на запертые двери его комнаты. Вернусь ли я еще когда-нибудь сюда? Как сестры распорядятся своим наследством? Пройдя знакомой дорогой через дворы, я зашел в свой подъезд и достал из внутреннего кармана фото, рассматривая его под сенью бледной лампы. Свет чуть дрожал и это создавало иллюзию, будто блики в волосах Марка танцуют, как бывает, когда солнечные лучи проходят сквозь листья деревьев. Батя как раз встал отлить, и мы встретились с ним в прихожей. - Ты как? - Так себе… - махнул я рукой. - Пойдем дернем по чуть-чуть. Чуть-чуть затянулось до рассвета. Сидели мы тихо, чтобы мать не разбудить, да и повода для шумного веселья не было… Отца срубило спать, а я взял бутылку с остатками коньяка и ушел к себе. Фотографию, принесенную с собой, я бережно воткнул в угол зеркала над комодом, перед которым я тренировался в искусстве нанесения грима когда-то давно. А дальше – я плохо себя помнил. Только когда проснулся - к обеду, - я обнаружил на комоде лист бумаги, бывший форзацем книги о трех мушкетерах, исписанный неровными строками рваных стихов… Я лгал во благо… Да что ж так больно! Я лгал во благо, Почти невольно… Я лгал во благо И я был прав! Да! И с губ боялась Сорваться правда. Но глядя в зеркало, Как будто в душу, Обет молчания Я не нарушил. А в отражении – Такая сволочь... Под напряжением Приходит полночь... Часы устали… Рукою в руку… Мы оба знали, Что врем друг другу. Мы врали допьяна, Спасаясь ложью От козней дьявола И воли божьей. Теперь иначе – Урок усвоен. Теперь - ты знаешь. И я - спокоен. Прочитав их трижды, я составил мнение, будто разные строки и четверостишия писали два разных человека… Жанна… После похорон она долго не приходила, и явилась только накануне моего отплытия к далеким берегам Европы. Это был холодный осенний рассвет воскресенья. Можно было спать до обеда, но я отчего-то проснулся, и увидел ее. Она стояла у окна неподвижно, глядя в сторону моря, которое тяжело дышало вот-вот готовое разразиться штормом. Она была в моих джинсах. Только в моих джинсах. В серо-голубом утреннем свете она казалась призраком еще больше, чем обычно. Смотреть холодно… Я поднялся, взял со стула плед и, подойдя к ней сзади, накинул его ей на плечи, а потом прижался грудью к ее спине. Нет. Это видение не было эротическим. Ни намека. Мы просто стояли рядом и смотрели в одном направлении. - Как ты умерла? – почему-то спросил я. - О какой именно смерти ты говоришь? – усмехнулась она. - Их было много? - Скорее всего, ты читал минимум о двух. - История с помешательством и самоубийством?.. - Выдумка. - А могила в Старом Крыму? - Пуста. Она как-то блаженно улыбалась. - Иногда, чтобы остаться в живых, нужно притвориться мертвецом. - А иногда, нужно начать притворяться живым, чтобы не стать мертвецом, - ответил я. - Мне знакомо это чувство. Наверное, это и есть настоящая смерть. Она смотрела на горизонт так, будто за ним, где-то за набухающей водой линией отрыва, осталось нечто, по-настоящему ей дорогое. Очнулся я сидя на подоконнике, прижимаясь виском к холодному стеклу. Кто-то укрыл меня пледом… Менее чем через двадцать четыре часа, я стоял в порту и прощался с Гришей. А потом - несколько дней и ночей в открытом море. Его последний маршрут… К морской болезни я не был склонен, а вот бессонница одолевала по ночам. Тогда я гулял по палубе, пока от соленого ветра не закружится голова. Жанна подошла ко мне, когда я курил у ограждений ближе к носу. - Ты здесь, потому что здесь я? - Нет, - улыбнулась она, - я здесь потому, что хочу повидать свою любимую Францию… - Тебе для этого нужен транспорт? - Нет, - повторила она снова, - Я здесь потому, что я хотела тебя видеть, перед тем как ты сойдешь на берег. - Ты ведь тоже на него сойдешь. - Да. - Мы больше не увидимся? - Как знать… Только ты меня не ищи… Только ты ищи – не меня… - шепнула она мне на ухо, прижимаясь прохладной щекой, и растаяла маревом над морем, оставив по себе флер орхидеи и мокрого паруса. Близость Aux sombres héros de l'amer Qui ont su traverser les océans du vide A la mémoire de nos frères Dont les sanglots si longs faisaient couler l'acide (с) Bertrand Cantat И я искал. Искал, как хлеб ищут. Для начала, все свое свободное время, (которого было не так уж много), по выходным и вечерам я употреблял на прогулки по городу. Туристический аншлаг, похоже, схлынул, но все же я не один таскался по улицам с фотоаппаратом, (я как раз взял себе перед отъездом последний «Зенит», и он меня вполне устраивал). Я знал, что приставленный к нам Палыч питал ко мне особый интерес - он, сука, чуйкой своей чекистской чуял, что я не готов отсиживаться в студенческой гостинице, игнорируя радости загнивающего запада. Но все мои радости были столь целомудренны, что через неделю музеев, театров и прочих достопримечательностей, Палыч сдался и ослабил бдительность. Загонял я, в общем, Палыча. Тогда я осторожно перешел к следующей фазе. Вечерами я задерживался в городе дольше обычного, но всегда возвращался к положенному времени – к одиннадцати часам мы все должны были быть в отеле. Палыч ходил по вестибюлю заложив руки за спину, или сидел в кресле, делая вид, что читает газету, но всегда следом за мной поднимался в свой номер. Спустя еще недели две, ему надоело и это. К тому моменту у меня уже все было готово. За полночь, лучше с пятницы на субботу, когда Палыч уже храпел працею зломлений, я выходил через служебный выход - ключом от двери я обзавелся на третий день. За зданием отеля рассыпался парк, и я углублялся в его аллеи, в общем-то, не сильно опасаясь быть пойманным – ну душно мне стало, могу я выйти на воздух? Закосил бы под дурачка… Однако, истиной целью моего ночного променада была скульптурная композиция в дальней локации парка. Там, в выемке из темного гранита была припрятана сумка, в которой и хранилось все необходимое для перевоплощения. Забрав её, через противоположные от отеля ворота я выходил из парка на горящую огнями рю и заглядывал в какое-нибудь приличное заведение, где заказывал себе по настроению – иногда бокал коньяку, иногда бокал вина, а иногда и просто стакан сока, после чего, оставив свое пальто на вешалке, (во Франции тех лет можно было оставить в заведении пальто, вернуться через три дня, со сто процентной уверенностью, что оно там и висит, и не обмануться), я отправлялся в уборную, где менял обувь и, забросив пакет с туфлями за вентиляцию, накинув на плечи куртку с капюшоном, оставлял заведение на несколько часов – здесь они были открыты почти до утра. Теперь меня и с собаками просто так не найдешь. Эта мысль грела и запускала целую вселенную ассоциаций. Например, таких: вот она – Свобода. Здешняя свобода ничем не отличалась от привычной мне одесской, но странно – дома ее будто с каждым годом становилось меньше. Нет, не в общественно-политическом смысле - это как раз развивалось по нарастающей, а вот какой-то своей, личной свободы. Ты должен соответствовать статусу, ты еще можешь позволить себе всякие дурачества в кругу самых близких, только круг становился все уже… Но уж точно на людях нужно держать себя в руках, беречь репутацию и все такое. Потому что дома тебя все знают. А здесь – здесь меня не знает никто. Никто не знает откуда я. И никто не знает зачем я здесь. И в этом – безграничная Свобода. Словно невидимый в ночном благословенно безразличном ко мне центре города, я терялся на его улицах, скользя с одной на другую, как пальцы скользят по струнам – легко и знакомо. Мимо сияющих витрин, фешенебельных ресторанов и витых оград роскошных вилл я двигался в порт. Огромный порт. Но меня интуитивно тянуло именно к восточному его краю. Там стояли грузовые суда. Я шел мимо них и слышал их временами скрежещущее железом дыхание, слышал, как ветер гуляет в пустых трюмах… Я ж был конструктором. Я знаю, как они дышат... Порт спал. В Одесском порту об эту пору поживее бывает. Но это потому, что в Одессе рядом с портом нет таких специальных улиц, на которых можно все. Только пускаясь в путешествие по такой улице, ты должен быть готов потерять разум, кошелек, здоровье и может быть даже жизнь. Но я обещал Розе, что буду искать ее сына. Где ж его искать как не здесь... Но, прежде чем пуститься в серьезные поиски, я остановился на пирсе, почувствовав плечом пустоту. Между двумя балкерами с высокими черными бортами зависла луна, а дорожка от нее рассыпалась до самого берега, подобравшись почти к ногам. И вспыхивает безумная иллюзия, что по ней можно пойти… И возникает четкое ощущение, что эта пустота ждет. Ждет, когда в порт зайдет еще одно судно, скользнет, как в колыбель, в воды между бортами балкеров, вздохнет и заснет до следующего рейда… Одному Богу известно сколько я так простоял, пялясь на луну. Из порта меня потянуло на восток. Будто внутри трепыхалась стрелка компаса, и она вывела к истоку одной из тех улиц, о которых десяток лет назад рассказывали мне сначала Марк, а потом Федор… Где-то здесь Ему всадили в спину нож… Я стал как вкопанный, не находя сил идти дальше. Федор говорил, что Его успели поднять на борт еще живым, значит совсем рядом… Воздух превратился в месиво из табачного дыма, перегара и пыли. Какой-то особенной пыли – она ощущалась как песок на ресницах и из-за нее я хуево видел. Каждый шаг давался с трудом, но я заставил себя идти. Пойди Туда-Не-Знаю-Куда… Найди Того-Кого-Нет… Я не осознавал цели своего присутствия здесь. Но я знал, что должен здесь быть. Здесь, где ночь подсвечена красноватыми сполохами пошлых вывесок, зазывающих в особые заведения. Здесь, где на каждом углу тебе что-то предлагали приобрести – от марихуаны до реализации, как я понял, самых разнообразных сексуальных фантазий. Здесь, где каждый метр, скорее всего, измерен Его шагом. И я правда Его искал. Вглядываясь в лица в тусклом свете фонарей. Вслушиваясь в ровно гудящие, рассыпающиеся по улице, как волна по гальке, голоса. «Світ ловив мене та не спіймав»… Почему-то подумалось… Я искал и не находил… И знал, что не найду, но не хотел в это верить. Через некоторое время проклятая пыль перестала есть глаза и я, словно пропитавшись всем вот этим вот вокруг, растворился в нем. Я начал чувствовать это место. Оно стало мне открываться. В свою первую вылазку я ограничился тем, что дошел до самого конца улицы, которая оказалась тупиком, упираясь в глухую изгородь завода, очень похожего на кораблестроительный. На обратном пути я заметил, что кроме низменных удовольствий здесь багато представителей различных субкультур. У нас тогда такое разнообразие было еще немыслимо. Этот контингент, что-то лабал себе на разных инструментах, собирая пожертвования на то, чтобы и себе развлечься, судя по всему. Оставив позади этот злачный тупик, я посмотрел на часы. Три часа ночи… Порт я обошел верхом. Боялся снова залипнуть на берегу. Зашел в кафе. Успел. Они работали до последнего посетителя. У стойки как раз расплачивался какой-то подвыпивший буржуа средних лет. Я сгонял в сортир, переобулся, забрал с вешалки в зале пальто, хлопнул уж заодно, пятьдесят коньяку, и отправился через парк к отелю. По дороге припрятал свое выходное облачение туда, откуда взял, тихо открыл ключом служебный вход – если не было пожаров и наводнений, персонал спал об эту пору. Бесшумно поднявшись по лестнице, я проскользнул к себе в номер. С номером тоже, кстати, была история. Когда мы заселялись, мои коллеги вынуждены были занять «двухкуешные нумера», а когда очередь дошла до меня, выяснилось, что на двух коечный номер претендовал я один.  Палыч, у которого была бронь в одноместном, было возмутился, в том смысле не дохуя ли мне одному, на что я предложил ему освободить в таком случае предложенный ему номер и подселиться ко мне. Разумеется – не дай Бог. Но мое предложение столь его обескуражило, что он просто заткнулся. Это добавило очко к репутации – если я сам предложил, значит мне нечего скрывать от родного КГБ. Ну, в общем, Палыч не оценил моего благородства. Да и похую на Палыча. Главное – у меня был отдельный номер в противоположном от Палыча конце коридора и единственный способ выпасти меня ночью – это спать на пороге моих комнат. Их, кстати, было две. Однако, Палыч за креативом не гнался и на пороге не спал. Что позволяло мне время от времени исчезать на несколько часов. Это было мое второе или третье путешествие за грани дозволенного, когда я, осушив бутылку в ближайшем баре, чтобы окончательно влиться в этот Пандемониум, бродил меж домов, в которых, должно быть поколениями рождались, жили и умирали исключительно проститутки. При чем обоих полов. Тогда я впервые столкнулся с этим явлением. Некоторые мальчики так походили на девочек в полумраке местного преисподнего сияния, что из-за этого разгорались локальные конфликты. Клиент, искавший женского тела, запустив руку под юбку своей избранницы, иногда обнаруживал там нечто совсем для себя неожиданное. Такие истории могли закончиться как обоюдным смехом, так и настоящей дракой. На операцию по урегулированию подтягивались крепкие хлопцы-сутенеры жгучей южной масти и начиналась дипломатическая часть. Местных завсегдатаев это почти не касалось – если даже разнесут нахер один бар – вокруг вон их сколько. Абсолютная хтоническая Анархия. Меня швыряло в эту Великую Хтонь. И в этой Хтони – я искал… Искал, перевоплощаясь из добропорядочного советского практиканта в ходока по злачным местам среди портовых блядей. И, удивительно, я стал улавливать в воздухе запах. Одну единственную ноту, пронизывающую даже пелену едкого дыма от воспламеняющихся то тут, то там косяков. Этот запах ни с чем нельзя сравнить. И ни с чем нельзя перепутать. Так пахло от его одежды… Это был Его собственный запах… Может быть так я Его и нашел… И еще кой-кого нашел… В тот раз я мог вернуться в отель хоть под утро – мои коллеги, включая Палыча отправились в винный тур по Провансу с ночевкой, а я сказался больным – дескать связки потянул на пробежке. Пробежки, кстати, были обязательной частью моего утреннего моциона – ну кому придет в голову, что человек, бегущий через парк в восемь утра, до трех ночи шарахался черти где. Здоровье, слава Богу, позволяло. Для убедительности за два дня до старта мероприятия я напялил на щиколотку суппорт и старательно прихрамывал. Освободившись таким образом от наблюдения, я решил оторваться по полной. Ну, в конце концов, это глупо не воспользоваться таким шансом. До сих пор я воздерживался от употребления веществ изменяющих сознание, за исключением алкоголя – все-таки черт его знает, как оно выстрелит, а палиться перед Палычем было стратегически недопустимо. Но теперь, у меня появилось время. Даже если б я заполз в отель на четвереньках – персоналу было абсолютно индифферентно. И, вряд ли Палычу удалось прикормить тут какого-нибудь стукача. На гомо советикус французский стафф поглядывал все-таки насторожено и в близкий контакт не вступал. Жестить я не стал, но плотно скрученный джоинт таки приобрел у какой-то тетки, похожей на ряженую смерть. Как одессит с этим веществом я был давно знаком и не ожидал никаких неприятных сюрпризов. Мягко стукнуло в затылок. Догнало… Стало легко и счастливо, как в детстве. «Станьте как дети…» И теперь меня несло по улице пороков в каком-то светлом потоке. Я вливался в плотные ряды поклонников творчества уличных музыкантов, прикладывался к горлышку пущенной кем-то по кругу бутылки... И знал, на сто процентов знал, что Марк делал здесь же тоже самое… Недолго задерживаясь почти у каждого скопления звезд, я отрывался и как спутник следовал дальше по какой-то своей траектории. Тогда мне показалось, что у дома напротив, на углу с каким-то безымянным переулком стоит Жанна. Я увидел ее столь отчетливо, что, не раздумывая метнулся на ту сторону. Клянусь, я не выпускал ее из виду, и тем не менее, она просто исчезла в нескольких шагах от меня. Приняв это за знак, я углубился в тот самый безымянный переулок – параллельно порту он спускался к морю. Пройдя еще немного вперед, я услышал отборную брань, а из подворотни слева выскочили два каких-то мужика и стремительно пробежав мимо меня потерялись где-то на шумной улице. Брань после этого только усилилась, и я счел возможным удовлетворить свое любопытство. Зайдя во двор через низкую арку, я сразу увидел парня плюс минус моих лет. Он подпирал спиной стену и вытирал с лица кровь. Когда я подошел ближе, он вздрогнул и ощерился. - Чего тебе надо? Я стоял против света, и он щурился, пытаясь меня разглядеть. - Ну, наверное, тебе нужна помощь. - А ты тут всем помогаешь? – зло прошипел он. - А ты не огрызайся. Вероятно сообразив, что я не представляю угрозы, парень опустил кулаки и тряхнул головой, будто приходя в себя. - Вот уебки, - с губ продолжала сочиться кровь. Он пошарил по карманам и разразился сложными местными идиоматическими выражениями, с некоторыми из них я был отдаленно знаком, но такой колорит, какой развернулся передо мной в исполнении этого несчастного, был мне в новинку. - Ни гроша, сука…  Ни гроша! Чтоб вы подавились! – крикнул он куда-то в небо. - Кто это такие? - А ты точно не с ними? – насупился мой собеседник. - Зачем бы я спрашивал? – урезонил я. Ему, видать, и правда не хило вломили, если соображает настолько туго. - Кто это… - он потянулся и уперся ладонями в колени, сплюнув кровь на асфальт, - Пидарасы это конченые! – крикнул в темную арку. - Отлично. Может пойдем отсюда уже. - Зассал? – улыбнулся парень и я понял, что он еще и пьяный. - Нет, не зассал. А тебе бы умыться. Он снова провел ладонью по лицу. - Тут море рядом. Пошли. И мы пошли. Теперь мы из собеседников трансформировались в попутчиков. И у моего попутчика с собой был некоторый багаж, а именно - гитара в кофре и еще какая-то стойка вроде пюпитра. - Тебя как зовут? Я не стал выебываться и просто представился: - Жорж. Он протянул мне руку. - Бертран. - Ты здесь играешь? – я кивнул влево и назад. - Иногда. Вообще, у меня есть серьезный проект. Наверное, это какая-то особенность местного алкоголитета – наши пьянчуги в запале хвастаются объемными объектами, побывавшими в их руках – от двухметрового сома до сисек какой-нибудь тетки, а здесь, вероятно, принято замахиваться на какие-то проекты... Но если подумать, я-то сам - не лучше, и тем не менее у меня здесь тоже есть проект, хоть и казенный. Мы вышли на берег у самого порта. Отсюда были видны мощные сухогрузы и балкеры, стоящие на приколе. Небо на востоке уверенно бледнело и уже намечался тонкий едва видимый на горизонте золотой обод. Мой новый знакомый скинул обувь, закатал джинсы по колено, бросив свой скарб на песок, снял куртку, майку на шнуровке и зашел в воду. Некоторое время он посвятил туалету, а я пока сидел на берегу и пялился в небо и туда, дальше, на корабли… После водных процедур Бертран будто даже протрезвел окончательно. Он вернулся на берег, поеживаясь в предутренней прохладе, снова надел майку и куртку и сел рядом со мной на песок. - А ты как туда попал? – спросил он, вглядываясь в мое лицо – на берегу было гораздо светлее, чем в подворотне и на улице. - Гулял… - пожал я плечами. - И часто ты гуляешь по таким местам? - При случае, - уклончиво ответил я. - Слушай, у меня вино, вроде, оставалось… Он полез в рюкзак и достал едва начатую бутылку красного. - Бордо! – гордо сказал он, - я оттуда родом… Он протянул бутылку мне, и мы по очереди сделали по большому глотку. - А ты откуда? - Ты все равно не поверишь, - улыбнулся я. - Да ладно! Не выебывайся, - засмеялся он, толкнув меня в плечо. - Я из Одессы. - Одесса? – слово было ему знакомо, он будто припоминал, - Одесса… где это? - В Восточной Европе, на берегу Черного моря, - я ограничился географическими параметрами. - Там говорят по-французски? - Нет. - Ты говоришь, как француз. - Я учил. Много читал. Вероятно это откровение вызвало в нем уважение. - Очень здорово. Прям не отличить. А на каком языке говорят в Одессе? - А ты как думаешь? - Не знаю… Может, на румынском? Черное море… Что-то помню из истории Второй Мировой… - Бери дальше на восток… - Дальше на восток… - он прикрыл глаза, словно представляя политическую карту мира и прикидывая, что там восточнее Румынии. И тут его, видимо, осенило. А еще вернее – дошло. - Так там же… Я кивнул. - В Одессе говорят на украинском, на русском, на идиш, на румынском тоже немного говорят – в основном цыгане… Я так увлекся рассказом, (кстати пришелся и недокуренный джоинт, втиснутый в пачку сигарет), что как-то уже само лилось. Бертран, видимо еще не пришедший в себя от новости, что вот сейчас он сидит рядом с человеком оттуда, куда, будто не ведут никакие дороги, (как напишет позднее один философ «В новостях СNN я черта, за которой провал»), внимал мне молча с видом весьма охуевшим. - Вот такая она – Одесса… - выдохнул я вместе с дымом и затушил окурок в песок. - Ты так говоришь… Мне бы хотелось побывать в этом городе… - Сейчас становится с этим проще… - Не люблю загадывать, но я постараюсь туда попасть. А как ты попал в Марсель? - Приехал по обмену. Я конструктор на кораблестроительном. Бертран присвистнул. - Чего ты? - Не знаю. Это так странно. Ты будто из другого мира… и там тоже строят корабли… Я усмехнулся. - Да еще какие. - Какие? - Был… есть где-то в море корабль под названием «Марсель», он был построен в Одессе… - Да ладно! - Это, между прочим, города побратимы. - Я не знал… Ну, я вообще-то не очень местный. Люблю здесь бывать, когда удается. - Один? - Ага. Мне нужен материал. - Вот такой как у тебя на физиономии? - беззлобно подъебал я. - А, херня, - махнул он рукой, совсем по-нашему, - мне лучше пишется в этом одиночестве в толпе. Мы потихоньку цедили вино, по очереди припадая к горлу. - Я замечаю детали, какие-то особые черты незнакомых мне людей. Я слышу разговоры, какие-то пьяные едва связные рассказы и из них могут рождаться стихи. - Сыграешь что-нибудь? - Давай не сегодня? Мне бы добраться до своей каморки. - Это далеко? - Прилично. - Тогда пойдем в порт. Там можно взять такси. - Эти уроды выгребли все деньги, - как-то виновато устало сообщил он. - Я ж тебе про деньги не говорю. - А ты где остановился? – спросил он и я назвал отель. - Не знаю такого… Может я как-нибудь зайду за тобой? Посидим, выпьем. - Не стоит. За нами очень пристально наблюдает сопровождающий. Бертран непонимающе посмотрел на меня, и я сделал знак постучав кончиками пальцев по плечу – это в любой стране мира указывало на то, что речь идет о погонах. Он удивленно поднял брови. - Я только в книжках про такое читал. В антиутопиях. - Посоветуешь потом что-нибудь. Давай я лучше сам тебя найду, когда смогу вырваться? - Годится. Он нацарапал телефон на обрывке листа из потрепанного блокнота, что валялся где-то на дне рюкзака. - Если не дозвонишься, значит я там – в тупике. - Ты снова туда пойдешь? Ну, окей, - мы пожали руки, я вышел из машины на знакомой улице, за которой начинался парк, а Бертран поехал в свое логово – такси я естественно оплатил. После этой ночи во мне прибавилось азарту – теперь мне хотелось не просто свалить от Палыча из принципа, не просто продолжить традицию своих ночных поисков приключений, мне хотелось встретиться с этим парнем. Поэтому, всю неделю я должен быть зайчиком. Приняв душ, я целомудренно облачился в пижаму и снова напялил суппорт на щиколотку. Дверь в номер я умышленно оставил не запертой. Мне что-то подсказывало, что Палыч, может вернуться раньше. Я лично собирался спать весь день и не возражал, если, вернувшись наша няня застанет меня в образе. Похоже так и вышло, я слышал, как дверь открылась, кто-то сделал пару шагов в номер, постоял, подышал и вышел. Я открыл глаза. На часах был полдень. Я поблагодарил Вселенную за то, что она наделила меня этим звериным чутьем и с чистой совестью уснул. На неделе я нашел-таки время. Как-то вечером, будучи уверенным, что не спалюсь перед Палычем, я набрал оставленный мне номер из уличного таксофона. Я догадывался, что если ночью Бертран играет, то днем – отсыпается, потому вечер был самым корректным временем для звонка. Он ответил действительно сонным голосом и слышно было, что он не то чтобы рад, но опознав меня, оживился и мы договорились, что я подтянусь в ночь на субботу к одному из баров. Свой пятничный досуг я начал с театра. Мы отправились туда с Вальком. После культурных мероприятий мы прогулялись по бульвару, и я настрого заказал Вале, если вдруг его настигнет Палыч, сказать ему, что я давно у себя. Валек был у Палыча на хорошем счету, потому должно быть он сам за нами не увязался. Ну а потом, пройдя через привычную уже процедуру перевоплощения, я потерялся в кривых переулках, тянущихся до самого порта. Бар, возле которого мы договорились встретиться был мне знаком. Когда я подошел, вокруг Бертрана уже собралась приличная толпа. Он с душой так надрывался, умудряясь при этом играть боем на гитаре и периодически использовать губную гармошку – именно удерживать ее и было создано то самое приспособление, что я заметил при нем в прошлый раз. Мне прямо сразу зашли его песни. В них было много моря. И ветра… И от этого почему-то становилось больно. Когда концерт завершился уже светало. Проявив инициативу, я позаимствовал чудную пиратскую шапку у одного из зрителей и несколько раз обойдя по кругу публику, набрал больше, чем до моего появления было насыпано в открытый кофр. - Ничего так себе! – присвистнул Бертран, считая кассу, - Пойдем, сразу отдам Жо. - Кто это? - Владелец бара. Он платит местным быкам, чтобы нас не трогали. - Что-то зря платит, как я погляжу, - намекнул я на еще не зажившую до конца Бертранову губу. - Да, это какие-то чужие были. Говорят, им уже накостыляли. А ты хороший промоутер! – Бертран сложил отдельно купюры, а монеты ссыпал прямо в рюкзак, вернув владельцу его экзотический головной убор, - Ну, что? Покутим? Я не возражал. - Только часа через три мне нужно будет возвращаться. - А то что? - А то карета превратится в тыкву, - ответил я и мы не стали терять время. Жо оказался толстым лысым дядькой, увешанным от шеи до запястий какими-то цепями и цепочками, имел в левом ухе серьгу и полноценные рукава из замысловатых татуировок. Бертран положил на стойку деньги и объявил: - За неделю вперед. Жо хрустнул бумажками и спрятал их во внутренний карман потертого жилета. Мой спутник заказал что-то мудреное, и Жо сам принялся замешивать какие-то сумасшедшие коктейли. - Самоанский Закат, - значительно объявил он, выставив на стойку две высоких посудины, наполненные слоями разных напитков, так, что снизу создавалась иллюзия омытого волнами морского песка, выше плескалось голубое море, а над ним лиловыми тонами поблескивало нечто действительно напоминающее закат. Все это было накрыто шапкой сливочного облака, из которого торчал хвост ананаса. - Да офигеть вообще! – прокомментировал я, - Спасибо. Внутри бокала содержалась чистая амброзия – вкус плодов марулы сменялся цитрусом, гуавой и манго. В таком виде многое из перечисленного я попробовал впервые. Амброзия была достаточно крепкой, чтобы захмелеть, а коньячная горечь смывалась свежестью фруктов, в свою очередь уступая сливочной мягкости завершения. Жо, похоже, любил свое дело. Он прищурился, вглядываясь куда-то в глубину зала. - О… Явились… Мы проследили за его взглядом. В табачном дыму угадывались силуэты трех каких-то женщин, род деятельности которых сомнений не вызывал. Там же скучал еще какой-то паренек, цепляясь взглядом за всякого входящего сюда, в надежде подзаработать. - Не люблю шлюх… - вздохнул Жо. Вероятно, с них он тоже что-то получал, но относился к этой статье доходов со скепсисом, что стало ясно из следующих его слов: - От них одни проблемы. То драка, то поножовщина… Внутри что-то оборвалось. Глядя на Жо, можно было предположить, что заведение здесь он держит не первый год, да и по возрасту он был уже совсем не мальчик – на вскидку лет сорок-сорок пять… Плюс-минус ровесник Марка… Быть может, он даже помнит… В тот раз, когда эта догадка впервые посетила меня, я не посмел спросить. Я не готов был вот прямо в тот момент услышать ту самую или созвучную ей историю – начав за здравие, не хотелось заканчивать за упокой. Но позже, я еще разовью эту тему… Жо и сам, видимо, не собирался нагнетать, и перевел разговор на сегодняшний бенефис Бертрана. - Хорошо поднял сегодня, я смотрю… - Да. Это все Жорж. Будешь моим продюсером? – улыбнулся он, положив руку мне на плечо. - А что - идея! – ответил я и подкинул на ладони монету. Прощаясь, мой французский приятель сунул мне в карман половину того, что осталось после нашей попойки. Вывезти валюту в Союз я не мог, купить что-то сверх лимита отпущенных средств -тоже. Единственное, что я мог делать с этими деньгами, так это тратить их на всякий вздор. Но отказываться я не стал. - Честно заработанные, - прокомментировал он и пожал мне руку. Следующей ночью, а именно с субботы на воскресенье, я остался у себя, чтобы не дразнить судьбу. После воскресной утренней пробежки, целью которой, было в том числе – в очередной раз продемонстрировать Палычу свою приверженность здоровому образу жизни, я отправился осматривать базилику Добрая Мать. Нет, не неовизантийские интерьеры, не мозаичные фрески поразили меня. Меня поразила статуя на колокольне – Мария с Иисусом на руках. Она возвышалась над целым городом. Ее было видно почти отовсюду, но только подойдя ближе можно было ощутить весь объем величия. Глядя снизу, и правда казалось, что золотые одежды Доброй Матери колышутся на ветру в голубой высоте, будто и не стояла она тут больше ста лет, а только что сошла с небес на кровлю колокольни. Я не был ни религиозным, ни даже верующим, но архетипы Матери и Сына взволновали меня не поэтому… А внутри базилики, то тут то там, прямо на стенах, под колонами, вдоль высоких окон, будто зависали в воздухе маленькие модели парусников, якоря и марины в багетных и мраморных рамах. Было в этом что-то сюрреалистичное, что-то похожее на сон. Так Добрая Матерь хранит стоящие в порту корабли… Но Она не ходит улицами пьяных драк… Она хранит моряков в море и благословляет потерянных в нем… Я не знал где именно потерянных, но мне хотелось верить, что независимо от этого, Она приняла Его душу… Во всяком случае душа Его ни разу меня не посетила, с тех пор как тело Его упокоилось на морском дне… Он ни разу мне не приснился. И сейчас я будто пришел спросить Ее – почему? И сама Она стала ответом на мой вопрос – женщина с младенцем… И сразу вспомнилась фотография, которую я выпросил у Раи, где Роза вместе с Марком, и луч солнца в его волосах… и мальчик на кладбище - тот, что нагнал у его ворот Женщину-Смерть… Воспоминания и прозрения мои складывались в некое мозаичное полотно, но картина все-равно была не полной – не хватало некоторых элементов, а иные никак не удавалось увязать вместе. Однако присутствие под сенью Доброй Матери породило во мне предчувствие какого-то откровения, готового открыться мне. Я бережно сохранял это ощущение, прислушиваясь к ноосфере, в ожидании знаков или знамений. Одним из таких явился Бертран. Я как раз собирался позвонить ему в тот вечер посреди недели, но мы случайно встретились с ним на бульваре, когда я возвращался с практики в отель. Признав меня, Бертран присвистнул. - Да, ты просто артист! Полное перевоплощение. Я приложил руку к груди и благодарно поклонился. - Слушай, тут мероприятие намечается на выходных. - Где? - Там, в тупике, - махнул он рукой в сторону порта, - Там большой сквот. - Что это? - Брошенный дом. Там такая публика, - Бертран закатил глаза. Публика действительно была колоритной. Размещалась она в четырехэтажном, снаружи весьма обшарпанном доме. На первом этаже стекла окон были выбиты, а пустые их глазницы забиты досками. Выше стекла оставались на месте, но, словно нарочно стали такими закопченными изнутри и снаружи, что сквозь них ни черта не разглядеть. На третьем и четвертом этажах окна выходящие в тупик были занавешены глухими плотными шторами, а те, что выходили к порту наоборот – открыты и чисты до полной прозрачности. Здесь и разворачивалось основное действо. Снаружи - дом как дом, а изнутри сквот был оснащен множеством лестниц, ведущих с этажа на этаж в самых неожиданных локациях, лестницу можно было обнаружить даже в какой-нибудь жилой комнате. Складывалось впечатление, что проектировал это строение какой-то сумасшедший архитектор. А еще его интерьеры напоминали мне чем-то чрево «Марселя»… Чем выше мы с Бертраном поднимались по лестницам, тем отчетливее становилось слышно пение – вечеринка, похоже, уже началась. На третьем этаже нас встречал распорядитель намечающегося бала у Сатаны – чернокожий широкоплечий парень по имени Жюль, но все называли его Верлан – жаргонизм буквально означающий «Маэстро». Выглядел он именно как распорядитель - в руках он имел жезл с рогами на извершии, с которых свисали всякие фенечки, разноцветные перья, бубенчики и колокольчики, так, что при ударе основанием в пол, вся эта причудливая конструкция трепыхалась и звенела. Маэстро был одет в пестрый восточный халат поверх голого хорошо развитого торса и трико, так, что черное тело его совсем терялось в полумраке. На голове он имел восточную же плоскую шапочку бирюзового цвета с вышитыми на ней золотом непонятными символами. По велению распорядителя, девушка в сверкающем стразами топе и туго натянутых на задницу джинсах, подавала всякому входящему большой стеклянный бокал с серебряной инкрустацией, наполненный зеленоватым напитком, горящим прямо в бокале синим пламенем. Я читал про абсент в разной упаднической литературе, но пробовать его до того вечера самому мне не доводилось. Я покосился на Бертрана. - Пей смело, - ответил тот, хлопнув меня по плечу, - Если что – просто проблюешься и будет нормально. Перспектива была так себе, но я понадеялся на свой железный желудок и позитивный настрой. - Главное ничего не есть, ну, кроме… Меню вечеринки было скромным, но затейливым – всякое печиво с добавлением, как я понял, различных запрещенных веществ. Я, конечно, рисковал прийти к утру в некондицию, но упустить такой шанс конечно же не мог. Публика была разномастной и разноцветной, какой и должна быть в портовом городе. Сливки со дна… Я признал здесь ту самую тетку, что была похожа на ряженую Смерть, и еще нескольких музыкантов, что встречал раньше в тупике. Признал толстого Жо, что сидел в углу на диване, дымил джоинтом и держал на коленях какую-то девчонку втрое моложе его. Вероятно, шлюх он не любил только в своем заведении. - Свобода, - шепнул мне на ухо Бертран, - Здесь можно все и со всеми, но только по взаимному согласию. В нише широкой гостиной устроили импровизированную сцену, с которой целый оркестр заливался самыми популярными и востребованными в те времена композициями. Где-то играли в карты, где-то в фанты и отовсюду время от времени раздавались взрывы хохота. Подвыпившие девчонки устраивали танцы на столах, плавно переходящие в стриптиз. Одним словом, в этом злачном тупике здесь было самое злачное место. Абсент и предложенные угощения уже крыли не по-детски, когда я словно затылком почувствовал взгляд. Я обернулся в поисках источника какой-то особенной энергии и увидел парня, спиной прислонившегося к стене. В полумраке его вполне можно было принять за девушку – длинные волосы и тонкие черты лица, по-моему, даже ногти накрашены, но это совершенно точно был парень. Вокруг него вились другие гости обоих полов, отдавая дань его красоте и, вероятно, рассчитывая на взаимный интерес. Но он смотрел на меня. - Кто это? - спросил я Бертрана, уже нашедшего и себе подружку. - Это? – он вгляделся в темноту. -Это Кристиан, - его девица решила внести ясность, - Хастлер. Слово включило цепь ассоциаций и вернуло меня на борт корабля, оставленного мной почти десятилетие назад, на борт корабля, с которого в море опустили тело человека, так любимого когда-то мной, человека, убитого вот из-за такой же вот портовой бляди… Я отвернулся. Не дай Бог в таком состоянии зациклиться на негативе. В конце концов, я блядей что ли раньше никогда не видел? Но это слово и это место не давали мне покоя. Я нашел себе многонациональную компанию, как выяснилось, морячков-контрабандистов, снабжающих здешние заведения марокканским гашишем, краем глаза заметив, как Бертран потащил свою девицу в отдельный кабинет. Мы горланили какие-то пьяные моряцкие песни, текст которых я учил по ходу действа. И вдруг один из них, отдаленно похожий на Федора своей пшеничной бородой, затянул по-русски с дичайшим французским акцентом: - А в Марселе, блядь, в Марселе, там такие, брат, бордели! Я аж поперхнулся очередной порцией дьявольского напитка, который лился тут рекой, как в разбавленном ледяной водой, так и в чистом виде. Текст этой песенки я знал и уверенно подхватил. Мужики уставились на меня. - Откуда ты ее знаешь? - Я тоже родом из портового города. - Какого? - Одесса. Мужики присвистнули. - Вряд ли кто-то из вас туда ходил. - Ну, как же! А марокканские мандарины в ваш Союз Санта-Клаус что ли привозит? Мандарины… Я вспомнил тот Новый Год, первый после смерти Марселя, когда я пришел к Розе с сеткой мандаринов… Похоже, мне нужно было перезагрузится – все, абсолютно все здесь напоминало мне о нем. Спустившись вниз, я зашел за угол и оказался в проулке между домами. Закурил и уставился в недосягаемое над крышами небо. Это все абсент. Это он вытащил наружу неявные ассоциации и тяжкие воспоминания. Я старался ни о чем не думать. Просто наблюдал, как белесый дым поднимается в синеву и тает в ней. Уже и дыхание выровнялось, и сердце перестало колотиться и стучало ровно. Я уже собирался возвращаться – свои проблемы надо проживать, а не прятаться от них, да и уйти вот так в разгаре бала было бы просто неприлично. Именно в этот момент я услышал за углом какую-то возню. Я перешел на ту сторону проулка к соседнему дому и выглянул в тупик. В скудном свете фонаря я увидел, что двое здоровых отморозков прижали к стенке какую-то девчонку. Это была изначально плохая затея, но я не мог остаться в стороне. Кем бы она ни была. А она вряд ли принадлежала к королевской семье, раз уж ее занесло сюда глубокой ночью. Решительно и бесшумно я направился в их сторону, походу соображая, кого первым огреть стеклянной бутылкой от минералки. - Блядь! Да это мальчишка! - Жопой подрабатываешь, детка? Где-то в десяти шагах от них я и сам разглядел лицо их жертвы. Кристиан. Тут меня охватила просто дикая злость. Злость на этого проклятого мальчишку, которого зачем-то понесло на улицу вслед за мной. За мной? Но остановиться я уже не мог. Не мог бросить его… Как когда-то не смог бросить Марк, вот такую же, блядь, шлюху... И погиб из-за нее… Всю свою ярость я вложил в глухой удар по голове одному из этих жлобов. Хлопчик тоже оказался не промах – как только туша первого бойца сползла на асфальт, он вцепился в волосы второму, совсем как-то по девчачьи, но очень эффективно – тот совсем потерял ориентацию в пространстве. Отодрав Кристиана от его жертвы, не без труда надо сказать, я увенчал трагедию двумя ударами супостату под дых. - Пошли отсюда, - я схватил мальчишку за руку и потащил к парадному сквота. Плотно заперев дверь, я нашарил в полумраке лестницу и уже поднялся на пол пролета. - Меня не хочешь подождать? Я остановился. Обернулся. Потом спустился вниз. Подошел к нему вплотную, так, чтобы смотреть прямо в глаза. - Я хочу тебя убить. Зачем тебя туда понесло? На его щеке едва кровоточила ссадина, но это только придавало его красоте такого особого черного шика. Повозили они его все-таки мордой по стене. - За тобой… - томно протянул он, так будто только что его не хотели обобрать и/или трахнуть. Вот же ж сука! И ведь у меня на эту суку вставало. Ярость и возбуждение сносили крышу, да до такой степени, что, когда Кристиан толкнул меня спиной к стене и кинулся передо мной на колени, на несколько секунд я потерял способность двигаться. Ему хватило этого времени, чтобы расстегнуть мне джинсы и освободить мой ствол. Это что, блядь? Благодарность?! Сначала я не успел остановить его, а потом - уже не хотел. Сосал он более чем профессионально, и это тоже бесило - бесило, что до этого он сосал кому-то еще. Будто это была ревность… Кого и к кому? Ох и забрала же меня эта сучка. Забрала по самое горло. Но я не мог позволить себе оставаться столь уязвимым. Я схватил его за волосы, развернул, так, что он уперся локтями в перила лестницы, привычно и точно понимая, что от него требуется – не впервой. А дальше – я себя уже не помнил. Оргазм был яростным и жестким, как победа в битве. Я взял свое. Хорошо, что гондонов на вечеринке было предостаточно, и на всякий случай я положил парочку в карман. Кристиан шипел сквозь зубы и давился стонами, явно не желая привлекать внимание к нашему неожиданному дуэту. Толи потому, что помнил об оставшихся на улице за тяжелой дверью жлобах, толи оттого, что считал эту самую дверь недостаточно надежной, а может быть еще по какой причине, он не позволял себе окончательно сорваться. Когда все закончилось, я скользнул ладонью в его шелковые длинные волосы, дернул на себя, прижав мальчишку к груди спиной, и тактильно убедился в том, что он тоже кончил. Кристиан как-то болезненно всхлипнул. - Ты этого искал когда поперся за мной? - Да… Мне показалось или он сейчас заплачет? Этого еще не хватало… Я развернул его к себе лицом и в приглушенном свете разглядел в его глазах слезы. Они бриллиантами сияли на длинных ресницах. Должно быть я перестарался. Однако лимит моего милосердия на тот вечер был исчерпан, а обстоятельства при которых нам довелось познакомиться ближе, в точности соответствовали истории, случившейся где-то здесь много лет назад. Эхо… - Одевайся. Пойдем, - отрывисто сказал я тоном, не терпящим возражений. Мальчишка, морщась от боли, натянул джинсы. Я легко шлепнул его по заднице, задавая направление – вверх по лестнице. Он послушно поднимался по ступеням. Как-то трудно ему это давалось, толи ноги не слушались, толи задница так ныла. Вернувшись во чрево адово, я отправился на поиски сортира. Долго искать не пришлось. При белом свете, отраженном белым кафелем от стен, я заметил на себе кровь. В смысле – кровь на собственном стволе. Перестарался… Было ли мне жаль? Не уверен. Злость из горячей фазы перешла в стадию ремиссии, но никуда не делась. И так вообще-то, вряд ли его встреча с этими уебками закончилась бы столь же романтично, если бы не вмешался я. Победителей не судят. Отделался только порванной задницей. И вообще – напросился сам. И на член и на грубость. Размышляя в таком ключе, я привел себя в порядок и вышел в анфиладу комнат с окнами по обе стороны. В каждой комнате каждый присутствующий постигал разные виды удовольствий – кто-то в компании, некоторые парами, а кто-то втыкал в потолок в одну каску, не заботясь о присутствии окружающих. Гости пили – выбор напитков был практически не ограничен, кто-то жарил мясо в камине. Дух стоял прямо-таки искушающий, но памятуя о наставлениях Бертрана, от пищи я воздержался. В той самой широкой комнате, почти зале, из которой я вышел менее часа назад, (во всяком случае мое чувство времени так отмерило), стало немного потише. У стола, на котором вот недавно отплясывали девчонки, разместился тот самый интернационал морячков. К ним примкнули Бертран и толстый Жо, лысина которого сияла, отражая зеркальные блики от вертящегося под потолком шара. Из угла, вероятно прямо с одного из диванов, некто наигрывал на гитаре что-то не то испанское, не то цыганское. А вообще эта тайная вечеря сильно смахивала на шабаш, а Жо выглядел таким архетипическим магом, собравшим колдовской круг. Они о чем-то тихо спорили, я не мог разобрать слова, но, когда подошел к столу, меня тут же втянули в этот диспут. - А ты как думаешь, Жорж? – спросил Бертран. - Обо что? - Жо говорит, что люди трудно меняются, тяжело расстаются со своими убеждениями и заблуждениями, а я говорю, что иногда ты выходишь из дома одним, а возвращаешься совсем другим. Для этого нужно не время, а событие, которое может тебя изменить. Да, меню тут было и впрямь забористым, однако я не мог не согласиться с Бертраном, учитывая, что сам менее часа тому вышел из этой комнаты одним, а вернулся совсем другим. До того, как я вышел мне не доводилось трахать парней, да еще и так жестко. Но даже это меркло по сравнению с тем, что вот только что я очутился в том же месте и в той же ситуации, как Марк, много лет назад… Но с иным исходом… Мысли крыли волна за волной, подгоняемые адреналином и воспоминаниями. Только, как и всегда, надо было держать лицо. - Пожалуй так, - я придвинул стул и присоединился к обществу. - Это пока человек молод, - гнул свою линию Жо, - а когда он взрослеет, ему уже не всегда хочется куда-либо выходить. Он старается поддерживать определенный уклад, к которому привык, и везде носит себя с собой. Он не ищет событий, способных его изменить. В суждениях Жо, разумеется, было свое рацио, однако кто сказал, что люди рациональны? Вот, например, когда кидаются в подворотне в драку? И - либо меняют свою жизнь, либо теряют ее… И пока Бертран выдвигал Жо свои возражения, я искал ответ на вопрос… А Марк? Менялся ли он между своими возвращениями в Одесский порт? Однозначно – да. Он становился шире в плечах, в его виски все увереннее пробиралась седина, хрипотца в голосе становилась глубже, не говоря уже о том, сколько ему доводилось повидать и в чем только ни поучаствовать в своих путешествиях. Только для меня он оставался всегда тем же. Он был живым. И он всегда возвращался, а не вернулся всего однажды и навсегда… Нужно было снова на что-то переключиться, но выходить на улицу не хотелось. После таких событий не стоило испытывать судьбу. - Так ты говоришь, ты из Одессы? – один из морячков хлопнул меня по плечу, вероятно заскучав от развивающегося за столом философского диспута. - Точно так. Не то чтоб я был сильно расположен к беседе, но понимал, что другого средства отвлечься от космогонии, разворачивающейся панорамой в моем сознании, кроме беседы, в моменте у меня попросту нет. Я даже обрадовался этому вопросу, но тут заговорил Жо. - Знал я одного парня из Одессы… Сердце ухнуло, как в колодец… - Давно это было… - Жо отхлебнул из бокала чего-то почти черного с алым блеском, как венозная кровь. В тот момент я уже не догадывался, я знал. - Веселый такой парень был. Как же его звали-то?.. – Жо сморщил лоб и стал похож на шарпея. В другое время меня бы это даже рассмешило, но не тогда. - И чего? – любознательный морячок тоже хлебнул себе чего-то и приготовился слушать историю. - Да – чего? Каждый год почти приходили. Стояли долго. Его тут все знали. И дна колодцу нет… - Если, бывало, гуляли – всем вина и шлюх. Через них и сгинул. Да как же звали-то его?.. - Как сгинул? – спросил Бертран. Так бывает во сне, в вязком туманном ужасе – ты хочешь кричать, а голоса нет. И мышцы закаменели, будто я сам покойник. - Да говорили, впрягся за какого-то хастлера – порезали его. - Он что – по мальчикам был? - Он – да. Друг его – по девочкам. Мы с ними матрас травы скурили. Кто-то присвистнул. - Они же – советские. Говорят, там за это сажают. - Так он не там, а здесь. Не только… Каждое слово – как нож… - Да, блядь, имя… - Жо продолжал напрягать свой склероз, а я наконец нашел в себе силы открыть рот. - Марк… - Что? – переспросил Жо. - Его звали Марк… - повторил я уже тверже. - Марк! – толстяк хлопнул себя по лбу, а потом, словно опомнившись, уставился на меня, по-дурацки приоткрыв рот, - Ты что, его знал? - Было. Не знаю, что там собеседники прочли на моем лице, но Бертран хлопнул меня по плечу и налил, а Жо лаконично завершил свой мемуар: - Потому шлюх и не люблю, - он не успел выпить и добавил, - Ооо, - кивая куда-то мне за плечо. Тут на это самое плечо легла чья-то легкая ладонь. Судя по недовольному «Ооо» моего собеседника, ничего кроме шлюхи, которых он так не любил, за спиной у меня быть не могло. Я повернул голову. Кристиан. Если можно было найти наихудший момент для встречи – это был именно он. Мальчишка стоял покачиваясь, едва заметно, но пиздец как непристойно, виляя бедрами, сжимая в руке бокал с вином цвета его губ. - Я могу узнать имя моего спасителя? Камень, в который я тут превратился, нагреваясь становился лавой. А вот собутыльники мои, напротив, будто окаменели, что твои тролли у Толкина. - Иди к черту, - тихо сказал я, но он не то не услышал, не то не среагировал. - Вы знаете, что этот парень только что спас мою никчемную жизнь? – он пьяно растянул последнее слово. - Заткнись и иди к черту, - прошипел я, вновь становясь чем-то другим. - Нет, ну как вам это нравится? Спас жизнь, позволил отсосать, оттрахал так, что я не могу сидеть, а теперь – иди к черту? Это была последняя капля. Я сбросил его ладонь, дернув плечом, резко встал, так что мальчишка растерялся, но я успел стереть с его лица пьяную похабную улыбку. Пощечиной. Он покачнулся, выронил бокал и упал на стоящий тут же диван, закрывая руками лицо. А я уже шел к дверям. Слишком много совпадений. Слишком много воспоминаний для одной ночи. Бертран нагнал меня на лестнице. - Да что с тобой!? - Не важно. Это касается только меня. - Не только. Поясни мне какого черта сейчас вот это было? И о ком говорил Жо? Я упрямо шел к выходу, но и Бертран не отставал. Уже на улице он снова остановил меня. - С чего ты сорвался? Я же не слепой! Я набрал в грудь воздух, медленно выдохнул, потом еще и еще раз, и как можно тверже и спокойнее сказал, глядя Бертрану прямо в глаза: - Поверь мне, если я расскажу – лучше не будет. - Откуда тебе знать? Ты кому-то рассказывал? Этот вопрос меня добил. Я как врос в камни мостовой. Вернее даже не вопрос, а вспыхнувший на него ответ – простой и ясный. Нет. Никому и никогда я не рассказывал об этом. И никогда больше не видел тех, кто об этом помнил. Все они потерялись – кто на суше, кто в других морях – северных, холодных… - Нет. - Тогда… может, ты попробуешь?.. Так не просят из праздного любопытства, из праздного любопытства не бегут за тобой полкилометра по улице. - Хорошо… Я попробую… Мы спустились к морю по тому же проулку, на котором познакомились несколько месяцев назад. Занималась весна. Рассветы были еще холодными, но у моря ощущалось как-то теплее. Мы уселись на песок, закурили джоинт, и я начал: - Его звали Марк Селецкий, но вся Одесса называла его Марсель… С моря и впрямь тянуло теплым легким ветром. Розоватая дуга восхода становилась шире и ярче. Пачка сигарет лежала между нами, и мы дергали из нее по одной, глядя по-над морем. До сих пор, всем, с кем бы я ни говорил о Марке, я врал, глядя в глаза. А теперь я рассказывал Бертрану правду, глядя с ним в одном направлении. Это большая и очень ценная редкость – встретить того, кто смотрит с тобой в одном направлении. Пока я говорил, Бертран не произнес ни слова, время от времени только наигрывал на губной гармошке тихо-тихо, будто ища нужную ноту и тональность. И чем дольше, тем сложнее становились обрывки какой-то нерожденной еще мелодии. - С Федором я больше с тех пор не виделся, и ничего о нем не знаю. Роза умерла за неделю до нашего отплытия сюда. Она всю жизнь верила, что он где-то здесь. Я обещал ей его найти… Я замолчал. Будто и правда стало легче. Минута тишины. Может больше. - Можно я спрошу? - Попробуй. - Он… был тебе не только другом, так? – Бертран повернулся ко мне и вот теперь искал мой взгляд. На такой вопрос – захочешь не соврешь. Смысл врать, раз дошло до таких вопросов?.. - Так, - на секунду опустить веки, соглашаясь, - Он был мне не только другом. Больше Бертран об этом не спрашивал. Да и мне добавить было нечего. Остальное принадлежало только Нам. Нам, которых уже давно нет… - Мне пора. Мы поднялись, синхронно отряхиваясь от песка. - Жо спросит, что это было. Что я могу ему сказать? Порт уже остался позади прежде, чем Бертран снова заговорил. - Скажи, что тот парень был моим другом. Мы дошли до перекрестка, где парковались таксисты. - Перебрал я… с этим мальчишкой… - А это что, все правда, что он сказал? Бертран сделал неуверенную попытку улыбнуться, приглядываясь, прислушиваясь к моей реакции. - Что именно? – я тоже скроил что-то вроде усмешки, если не улыбки. - Ну, что ты его трахнул, например? - Да. Какой смысл отпираться? Не я первый, не я последний. - А еще он тебе отсосал? - Да, - так же просто и даже легкомысленно ответил я. - И ты спас ему жизнь? – Бертран прищурился, изображая сомнение. - Типа того. Только в обратной последовательности. - И при каких обстоятельствах? - А при таких же. Я остановился. Видно было, что мой приятель не хотел снова специально съезжать в эту тему, но сказал не подумав. - Прости… - Все нормально. Но возвращаться к этому я не хочу. Ты сочиняешь сейчас? – перевел я беседу на другие рельсы, - Ты что-то наигрывал такое интересное там на берегу… - Да… я давно бьюсь с этой вещью… Для нее будто чего-то всегда не хватало… - задумчиво ответил он. Ну, он автор – ему виднее. С тех пор мы не виделись недели две. На следующих выходных я отправился сотоварищи посмотреть на замок Иф, что на острове, и прочие достопримечательности в окрестностях города. Я умел себя вести так, что меня становилось много. Во всяком случае для Палыча. Я уже чувствовал, как бы ему хотелось, чтоб меня стало поменьше. Верный способ заставить его забыть о себе на ближайшее время. Вот и чудно. В будни я пропадал на лекциях и на практике. Скоро уже мы должны были возвращаться в Союз. Поэтому выходными я времени зря не терял. Снова оказавшись в злачном тупике, я не то чтобы искал специально, но мне хотелось бы встретить одного человека… Мой черный фарт опять переложил реверс, и он мне встретился. Я явился раньше, чем обычно – вероятно, такие деточки не задерживаются у фонаря надолго, потому я не встречал его на улице прежде. Кристиан действительно стоял у фонаря, прижавшись к нему спиной. Весь в черном, как сама ночь, смуглый, рубашка расхристана до середины груди. Большой католический крест на цепочке. Такой же, но поменьше в правом ухе. Длинные волосы – ухоженные, но растрепанные. Ему не нужны были яркие тряпки, чтобы привлечь к себе внимание. И так, небось, отбою не было. Только губы блестели розовым перламутром и белки глаз словно сияли голубоватой белизной. Икона. Какая там Магдалина… Я направлялся прямо к нему. Кристиан не вертелся по сторонам и просто смотрел перед собой взглядом обреченного, вероятно, погрузившись в собственные мысли. Только когда я подошел ближе, чем на три метра, его взгляд сфокусировался на мне. Он испуганно вздрогнул, весь подобрался, но уже через секунду выдохнул и встретил меня вопрошающим взглядом с такой наглой пикантной горчинкой. Будто хотел спросить: «Понравилось»? И я ответил, не дожидаясь вопроса, оценивающе оглядев его с головы до ног и обратно: - Понравилось. Он усмехнулся, дескать, на то, что нравится не у всех хватает денег. Это я предусмотрел. Достав из кармана несколько купюр, я пошуршал ими у него перед глазами. Сумма была более чем достаточной для длительного совместного досуга. - Куда тебе их засунуть? Мальчишка растеряно замер. - В трусы? - Я сегодня без белья… - выдохнул он. Я сунул деньги в задний карман обтягивающих его задницу джинсов, сжал ягодицу, а потом коротко, но ощутимо шлепнул по ней. Он так же коротко, но шумно вдохнул. - Пойдем? Я смотрел ему в глаза. И я знал – если пойдет, то не за бабки. Он молча взял меня за руку, и мы пошли. За пазухой у меня грелась бутылка вина, пока мы шли прямиком между домов, тропой, которую, вероятно, Кристиан знал хорошо, а я здесь раньше никогда не бывал. Перспектива словить тут пиздов от мелкого криминалитета меня ни разу не пугала и ни хуя не останавливала. Даже если в одну воронку снаряд угодил дважды, это что должно стать, чтобы он попал туда трижды? Я пришел сюда не за этим. А зачем? Не знаю. Какая-то недосказанность была во всей этой истории. Хотелось какого-то логического завершения. Не то чтобы, как в басне с моралью, скорее, как в песне, что зависла на предпоследнем аккорде перед сокрушительным припевом. Кристиан привел меня в маленькую квартирку, состоящую из двух комнат и стеклянной мансарды под самой крышей восьмиэтажного дома. Квартирка была невелика, но со вкусом обставлена. Даже не представлял, что местные шлюхи обслуживают клиентов в таких эстетически продуманных интерьерах. Будто услышав мои мысли, Кристиан откинул с лица волосы и обернувшись ко мне сказал: - Я здесь не работаю. - То есть? - Я здесь отдыхаю. Для работы у меня есть другое место. Ближе к порту. - Не дорого выходит? - Нет, - он пожал плечами, - Эту мы снимаем втроем – я, Анри и Лора. - И вы все?.. - Да, - Кристиан как-то даже гордо вскинул подбородок, - А тебя что-то не устраивает? - Да нет. Мне в принципе все равно. - Нет. Тебе не все равно. Иначе ты бы не пришел. Мальчишка выдернул у меня из под куртки бутылку, будто знал точно где и в каком положении она лежит, и поставил ее на низкий столик посреди той комнаты, что располагалась справа от входа, из нее вела лестница на мансарду, а с мансарды открывался вид на половину города и море. - Располагайся, - Кристиан сделал приглашающий жест, и я последовал за ним. У стола оказалось кресло и меня вполне устроила эта локация. Кристиан принес бокалы, штопор, пепельницу, ну все, что полагается для спонтанной попойки. Я кивнул на бокалы: - А чего только два? Вдруг твои соседи подтянутся? - Не подтянутся. Раньше полудня никого не будет. Лора любит заехать после работы куда-нибудь поесть, Анри забирает ее на такси и до вечера она спит как убитая. Я управился с пробкой и разлил вино по бокалам. - Может все-таки назовешь свое имя? А то, как-то между нами уже произошло неприлично много, а я так и не знаю кого мне благодарить, - он улыбался уголком губ, склонив голову набок. - Жорж. - За знакомство. - Я тогда… погорячился… - сказал я, как только вино теплым ручьем пробежало по горлу. Не то чтобы я собирался извиняться, но не признаться в этом не мог. Кристиан присел на край широкой постели напротив меня. - Ты знаешь – я заметил, - грустно улыбнулся он. - У меня были на то причины. - Какие же? - Не важно. Они были. Хотя это меня не оправдывает. Зачем ты пошел за мной? - Ты мне понравился, - просто, без напускного кокетства. - А если бы я не успел? - Ты не мог не успеть, - он сказал это так уверенно, что до мене закрались подозрения. - Так это что все – театр что ли? Кристиан закатил глаза, досадуя на мое непробиваемое неверие. - Делать мне больше нечего, как закатывать такие представления, - фыркнул он, - Ты просто – не мог не успеть. А он не мог знать о той истории с Марком. Но она в точности повторилась с его участием. Да, такие сценарии под силу только судьбе. - Я не знаю какие у тебя были причины. Я не буду спрашивать. Кто я такой? Я просто хочу быть с тобой этой ночью. Я не долго сомневался. Да я не сомневался вообще. Тогда – в первый раз, все произошло ярко, яростно и стремительно. Теперь - у меня было время осознать себя в новом качестве. Не то чтоб я до этого никого не трахал, и не то, чтоб уж совсем никто не трахал меня, но ЭТО было совсем другое. И мне ЭТО нравилось. Нравилось вести в этой партии. Нравилось знать, что подо мной – мальчик. Было не важно, что этот мальчик – шлюха. Важно было только то, как он стонал и выгибался подо мной, как его тело отзывалось на мои прикосновения. Вряд ли это было профессиональным притворством – мальчикам сложнее притворяться, чем девочкам в этом смысле. Эрегированный член симулировать нельзя. Да и первый раз ему, видимо, зашел, несмотря ни на что. В конце концов – он сам меня искал. А я искал Марка… и как будто кое-что нашел… Вот такая вот спадщина… Кристиан лежал головой у меня на плече, а я молча курил, осознавая все вот это вот. Мне было хорошо. Ему, по ходу, тоже. Небо за стеклом постепенно светлело. - Мне пора, - выдохнул я ему в макушку. - Уже? - Я не так свободен, как твои нравы, - усмехнулся я, а Кристиан потерся о мою щеку своей. - Ты… ты придешь еще? - Не обещаю. Одеваясь, я заметил на столе те самые купюры, что накануне пригрелись на заднице Кристиана. - Забери деньги. - Почему? Кристиан поднялся с постели, как-то стыдливо завернувшись в простыню, и подошел ко мне вплотную. - Потому что я здесь не работаю, - отчеканил он. - Тогда купи на них вина. На свой вкус. Разопьем, когда приду. - Значит, все-таки придешь? - Все может быть. С пятницы на субботу или с субботы на воскресенье. А если все-таки не приду – выпей сам. - Я буду ждать. - Не стоит. - Но я же все равно буду. Только этого мне не хватало – чтобы он привязался ко мне как щенок. Меня разрывали противоречивые чувства и мысли. По здравом размышлении, мне не следовало возвращаться. Оставить еще одной жемчужиной в памяти это приключение – лучшее, как следует поступить. Но - желание вернуться наебать не получалось. В отеле я навел в номере театральный бардак, обложив стол книгами, развернув чертеж – на случай раннего вторжения Палыча, принял душ и лег в постель. Не спалось. Снова собирался пазл, и снова не хватало деталей. Зато днем я отоспался. К завтраку я явился как огурчик, но после вернулся к себе, сославшись на необходимость поработать, и залег до обеда. Вечером я вышел в город, на что вполне имел себе право, и убедившись, что моя персона никому не интересна, набрал Бертрану из уличного автомата. - Да, я сегодня буду у Жо, - ответил он на мой вопрос относительно его планов на вечер. Судя по голосу, он пребывал в настроении бодром и приподнятом, и мне уже интересно было узнать причину. Намозолив Палычу глаза за ужином так, что он его не доел и удалился, я позволил себе выйти из отеля раньше, чем обычно. А по дороге все думал – что я буду делать если встречу Кристиана у фонаря, не дойдя до кабака Жо. Но Кристиана в тупике не было. Ни у фонаря, ни у стенки, где кучковались его коллеги обоих полов. Я поймал себя на том, что с интересом рассматриваю ассортиментный ряд. В общем – скучно. Местами – страшно. Как в том анекдоте: «Что только ни ебут». Только один золотистый блонд выбивался из этой унылой картины. Но мне не было до него никакого дела, я прошел мимо и спустя пять минут открыл дверь в кабак. О том, где и с кем в это время был Кристиан, я старался не думать. Бертран заправлялся перед очередным уличным концертом, заставляя Жо играть на губной гармошке какую-то, будто уже знакомую мне мелодию. Когда при входе над моей головой звякнули китайские колокольчики, они оба обернулись, и Бертран поспешно забрал у Жо инструмент. - Чего это вы? - Да так. Репетиция, - улыбнулся он, стиснув мою ладонь. - Привет, - Жо тоже протянул руку, - Ты прости, я в тот раз наговорил лишнего… - Наоборот. То, что я услышал это от тебя – правильно. Я только до сих пор не понимаю – как такое возможно, - признался я. - Такова жизнь. Но я тоже… удивился… Читай – охуел… - А ты чего такой довольный? – обратился я к Бертрану. - Я в ударе. И дела идут неплохо, и песня вроде та поперла, - подмигнул он нам обоим. Пока Бертран надрывался на гитаре, набирая оборотов с каждой композицией, я обносил слушателя, на сей раз моряцкой фуражкой для пожертвований. И я все ждал, той самой песни, что поперла, но маэстро исполнял уже известный мне репертуар. Часам к двум ночи мы уже снова сидели у Жо, отстегнув ему его долю и располовинив оставшееся. - А что ты ее не спел? – спросил я. - Подожди… Еще рано… Она должна остыть… Ее крылья должны обсохнуть… Он был очень талантливым музыкантом. Только большой талант может говорить о песне, как о птице. Будни выдались насыщенными. Всю неделю я был примерным практикантом, да так увлекся, что к пятнице меня самого от себя забрала тоска. Я знал одно местечко, где ее можно было развеять. Конечно, мой визит был крайне бесцеремонен, но я таки решил, что сожалеть лучше о содеянном, чем о не содеянном. Я поднялся на последний этаж восьмиэтажного дома и нажал кнопку звонка. Какое-то время было тихо, но вот в замке заерзал ключ и дверь распахнулась. Я не ожидал увидеть кого-то кроме Кристиана. Тем не менее на пороге стоял тот самый блондин, которого я видел в тупике на прошлой неделе. Стоял он тогда как-то в сторонке, будто сам по себе… К чему я это вспомнил?.. - Привет. Мне нужен Кристиан. - Он много кому нужен, - парень как-то оценивающе посмотрел на меня, склонив голову на бок и едва улыбаясь, - Его сейчас нет. - Когда будет? - Не знаю. Может сегодня, а может и завтра. Блондин был чуть выше Кристиана, длинные пряди волос падали на загорелое лицо. И поразительно зеленые глаза смотрели с вызовом и каким-то почти невинным любопытством. - А это для тебя он вино покупал? - Какое вино? - Да вот – тут стоит. Три отменные бордосские бутылки. - Раз его нет – не уверен. - Давай подождем? – мальчишка распахнул дверь шире. Ну теперь просто глупо было уйти. - Ты, наверное, Анри? – спросил я, переступив порог. Мальчик кивнул и спросил в свою очередь: - А ты, наверное, Жорж? - Откуда ты меня знаешь? - И не знаю вовсе, и не знал бы, если бы он о тебе не говорил. - А он говорил? – я не стал скромничать и уселся в то самое кресло, что и в прошлый раз, - И что же? - Что ты был с ним. Здесь. - Это что-то значит? - Сюда мы не приводим клиентов. Только друзей. Дожили. Записался в друзья к двум пидарасам… - Я бы не назвал наши отношения дружбой. - А как бы ты их назвал? - Не знаю. Это очень сложно, чтобы уложить в слова. Анри оказался тактичным и сообразительным и не допустил неловкой паузы. - Зато я теперь точно знаю, что вино он приготовил для тебя. И, полагаю, он не обидится, если мы начнем без него. Он достал бутылку и бокалы из маленького бара и лихо откупорил, как профессиональный сомелье. Бутылка заканчивалась, а Кристиан все не приходил. Зато приходили мысли. Мысли насчет Анри… В конце концов, ни я ни Кристиан друг другу ничего не должны. А принимая во внимание род его занятий, ревность тут уместна как в бане лыжи. Ведь ебётся же сейчас где-то… А Анри, вроде как, свободен. И все сложилось будто само собой. Уже на финише, случайный взгляд упал на зеркало, и я увидел в отражении Кристиана, стоящего в дверях. Судя по всему, открывшаяся ему картина не вызывала в нем неприятия и пошлой водевильной ревности. Встретившись со мной взглядом, он только выразительно прикрыл глаза и сжал себя между ног. У нас оставалось еще две бутылки, и мы не собирались терять время зря. С тех пор и до моего отплытия на родину, мы иногда повторяли совместный опыт, а на рассвете, как обычно, я возвращался в отель. После одной из таких оргий мне довелось познакомиться с Лорой. Лора оказалась высокой мужиковатой блондинкой, впрочем, вполне привлекательной. Наше с ней общение ограничивалось совместным распитием кофе или иных напитков, и интимной составляющей в себя не включало. У нее был талант рассказывать потешные истории и напрочь отсутствовало чувство стыда. Как-то она сказала мне: - Кристиан привязался к тебе. - Я этого не хотел. - Ему будет тяжело, когда ты уедешь. - Я не могу этого изменить. - Не можешь. А тебе? Повеяло Жанной… - Будет ли мне тяжело без него? - Да. - Не знаю. Я человек легкий. Там мне однозначно будет не хватать вот этого всего… Это точно. Будет не хватать Бертрана… Надо признать, сложилась между нами взаимная привязанность. Незадолго до отплытия я свалил из отеля пораньше, воспользовавшись тем, что Палыч накануне отравился устрицами, и ему было, мягко говоря, не до меня. Солнце еще не зашло, когда я ступил на мостовую в тупике за портом. На полдороги к бару меня нагнал Бертран. - Эй! Куда торопишься? - В бар к толстому Жо, говорят, там сегодня играет восходящая звезда, - улыбнулся я, и мой приятель отвесил шутовской поклон. - Врут. У звезды сегодня выходной, - он явно был в приподнятом настроении. - А гитара тогда зачем? - Всему свое время, - и Бертран загадочно мне подмигнул. Что ж. Интриги и паузы только добавляют интереса к жизни. Посетителей в тот вечер у Жо было немного, и он сел за наш стол, одним глазом присматривая за персоналом и потягивая пиво из обледеневшей кружки. Не прошло и получаса, как в бар вошел Кристиан. Он не церемонясь подвинул стул и сел напротив меня. - Все таскаешься? – неодобрительно проворчал Жо. - Нет. У меня сегодня выходной, - ответил он Жо, не сводя с меня глаз. Хозяин бара тоже на меня уставился, видимо, памятуя о нашей крайней встрече с Кристианом, состоявшейся в его присутствии. - Все нормально, - ответил я на его испытующий взгляд, - Махача не будет. Кристиан усмехнулся и заказал себе вина. - А какого черта? – вдруг завелся Жо, - У всех выходной, а я как проклятый сижу в этом баре! За сим он поднялся и направился к дверям. - Ты куда это? – свистнул ему в спину Бертран. - К морю потеряюсь. - Постой! Почему один? Вообще – это хорошая идея. Бертран подмигнул мне, подхватил гитару, и я последовал за ним, в свою очередь, увлекая за собой Кристиана, едва успевшего опрокинуть бокал. Странный какой-то был вечер. В тупике почти не было здешних завсегдатаев. - Сегодня «Марсель» играет, - словно прочтя мои мысли, пояснил Жо для всех нас – пришлых в этот город, - Все трутся на стадионе или у телевизоров – бары такие есть, там эту херню весь вечер крутят. - А ты чего не крутишь? – спросил Кристиан, - Сидели бы, пили, платили деньги. - Не люблю. Не мой профиль. Мы спустились на берег. Бертран сел на валун у самой кромки воды, посмотрел по-над морем и как-то загадочно произнес: - Это хорошо, что здесь… - Что – здесь? – уточнил я. - Сейчас расскажу. Покажу, вернее… Он порылся в карманах и бросил Жо, усевшемуся на песок, губную гармошку. - Ты помнишь? - Ага… - кивнул Жо полированной лысиной, поймав тремоло в полете. - Я не хотел играть ее публично… К ней нужен хороший трек. К ней нужен клип по-хорошему. Но… вряд ли я успею все это сделать до твоего отъезда. Поэтому и хорошо, что я покажу ее тебе здесь. Здесь. Здесь – это на том месте, где я рассказал ему свою легенду. - И знаешь, что? Ты в этой песне тоже виноват, - Бертран улыбнулся и нащупал пальцами струны – будто ветер прошелестел по волне. - Жо знаком с материалом наполовину. Только музыка. Стихов еще никто не слышал. Мир словно на секунду замер в абсолютной тишине. Кристиан сидел напротив Жо, тоже приготовившись слушать. И послушать было что. Aux sombres héros de l’amer Героям, канувшим в море… Сердце забилось чаще. Qui ont su traverser les océans du vide Океан пустоты... Я замер как заколдованный. Да. Это ведь никогда не было Одиночеством. Но всегда – Пустотой. A la mémoire de nos frères Dont les sanglots si longs faisaient couler l’acide В память о наших братьях… Слезы обжигают, как кислота… И пронзительная трель гармоники, вскрывающая сердце, как чайка налету водную гладь… Жо будто выманивал из меня душу, как демон, сумасшедшей какой-то мелодией, которой научил его Бертран. Tout part toujours dans les flots Au fond des nuits sereines Потерянные в волнах, В безмятежной, как ночь глубине… Я помню каждую ночь. До сих пор. Я сощурил глаза на закат и на секунду мне почудилось, будто показалось на горизонте судно, черный борт отразил алый отблеск… Ne vois-tu rien venir? Но, разве ты не видишь? – что-то приближается... Я резко обернулся к Бертрану. Он смотрел со мной в одном направлении. Так просто не бывает… Как это возможно?! Вернувшись взглядом к горизонту, я заметил, что призрачный корабль исчез… А справа шумел порт. Живописный, как на картинке. На открытке… с обратной стороны которой было написано Его почерком «Живи охуенно»… Я вспомнил о ней за секунду до того, как… Les naufragés et leurs peines qui jetaient l’encre ici Et arrêtaient d’écrire… Потерпевшие крушение, ушли в темные воды… Но чернила закончились, и они перестали писать… Колени подкосились. Я сел на песок лицом к морю. Гитарный бой заглушила еще одна пронзительная трель. Глаза сами щурились, не пуская слезы. Но океан удержать невозможно. Ami, qu’on crève d’une absence Ou qu’on crève un abcès C’est le poison qui coule Давай уже умрем Давай прорвем этот нарыв Дадим вытечь этому яду… Не знаю, что за оптикой владел Бертран, но каждое слово, каждый аккорд попадали в цель. Было больно. И необходима была эта боль. Чтобы за десять без малого лет наконец прорвало. И прорвало. Certains nageaient sous les lignes de flottaison intimes A l’interieur des foules. Ушедшие под ватерлинию Прямо среди толпы. Aux sombres héros de l’amer Qui ont su traverser les océans du vide Безвестные герои моря. Те, что знают как пересечь океан пустоты A la memoire de nos frères Dont les sanglots si longs faisaient couler l’acide… В память о наших братьях И слезы жгут, как кислота… Always lost in the sea Always lost in the sea Всем потерянным в море… Навсегда – это очень долго… Со мной случилось Чудо Пятидесятницы – я думал сразу на всех известных мне языках. Только ни слова не мог произнести. Горькие, как соль и соленые, как кислота слезы хлестали по щекам. Каждое слово резало, как лезвие, оглушало, как набат. ПриЧАСТНОСТЬ и ПриЧАСТИЕ – это однокоренные слова. Когда умолкли струны, когда стих голос Бертрана, когда дыхание Жо перестало тревожить язычки инструмента, оставив только легкое эхо, я обнаружил себя сидящим у кромки воды, самого себя обнимающим за плечи и раскачивающимся в такт прибою… Справа Бертран протянул мне джоинт, слева Жо – бутылку вина. Сзади подошел Кристиан и опустил ладони мне на плечи. И все это стало какой-то алхимической формулой, заклинанием. Теоремой, тайной печатью. Шут. Вакх, Проститутка. И Инженер. Чистое масонство какое-то. Одесско-Марсельского изводу. Моя медитация зафиксировала меня в более или менее стабильном состоянии. Мастер и Подмастерья отпустили мою грешную душу, разойдясь в стороны. Я стал на ноги. Будто впервые… А передо мной было только море…. - Я.. это – охуенно… После Бертран подхватил от меня это словцо, когда я постарался как следует объяснить ему его смысл и всю многогранность, но тогда оно пришло само, и я даже не был уверен, что его не произнес кто-то другой… Море ведь умеет говорить… Иногда даже петь… Я приложился к горлу бутылки и закурил. Было легко и больно. Это чувство осталось со мной, когда, покинув берег, мы возвращались в припортовый тупик. Кристиан всю дорогу молчал и иногда я ловил на себе его взгляд. Он казался слишком долгим и глубоким. Не было в нем ни его обычной гордой обреченности красивой шлюхи, ни лукавого желания поддеть или завести. Бертран тоже молчал. Вероятно, его распирало спросить понравилась ли мне его песня, ну в смысле – поподробнее, но моя же на нее реакция не оставляла места ни для сомнений, ни для самолюбования, присущего авторам, только что явившим узкому кругу лояльных приятелей свой шедевр. Он ни о чем не спрашивал, разглядывая широкую спину Жо, идущего чуть впереди. Тот тоже молчал. Будто сам проникся той глубокой печалью, что не отпускала меня. Теперь она была выражена в стихах и музыке. Вдруг Жо остановился, обернулся ко мне и махнул рукой в сторону узкого проулка слева. В него впирался железный забор, а на самом углу был вход в какое-то заведение. - Это случилось здесь. Три. Контрольных. Слова. В голову. Я сразу понял, о чем он, и это понимание пронзило насквозь еще одним разрядом звенящей боли, такой мощности, что разум отказывался ее воспринимать. И я спросил, больше от растерянности: - Что случилось? Братка, добей… - Марка порезали здесь. Спасибо, братка… Последний аккорд. Ожидаемо было бы, если б я утратил над собой контроль или просто отключился, но произошло обратное – ледяная отрезвляющая волна прокатилась от затылка по спине. Я двинулся в проулок. Он был прям, как летящая стрела и, как мне показалось, совершенно бесконечен. И я погрузился в созерцание этой бесконечности, присев на ступени у дверей в какой-то… бордель? Кабак? Других заведений здесь было не много. Спиной я чувствовал, как мои спутники подтянулись ближе, я даже чувствовал их волнение. Жо, должно быть уже пожалел, что показал мне это место. Где-то далеко в конце проулка показалась женщина с длинными белыми локонами. Только ты меня не ищи. Только ты ищи не меня… Я хорошо помнил ее слова. И я уже многое нашел. Обернувшись, я увидел все тот же набор архетипов. Жо смотрел виновато угрюмо. - Может и не стоило… - Стоило, - успокоил я его совесть, - Ты сам это видел? - Нет. Но тогда говорили, что вряд ли он долго протянет. И с тех пор их ролкер никогда не приходил в этот порт… Бертран молча слушал наш диалог, глядя куда-то вглубь проулка отрешенным каким-то взглядом. Хороший поэт всегда эмпат. Да и знал он о нас несколько больше, чем Жо и, тем более, Кристиан. Кристиан… Кристиан вообще был не в теме. Но эмпатия присуща не только поэтам. Он как-то неуловимо изменился за эти несколько минут. Будто тени пали на его лицо, сделав резче черты. Во взгляде читалось вообще черт знает что – попытки понять, что же здесь случилось много лет назад и почему это имеет для меня такое значение? Почти детская обида на отлучение от этой тайны. Боль неопределившегося сострадания. И… испуг. Но как будто не за себя. Драматический сюжет для художника портретиста. - Кто твой отец? – для самого себя неожиданно спросил я. Кристиан вздрогнул. Мое слово попало в какую-то живоносную жилу. До сих пор не понимаю, почему спросил его об этом. Но я спросил, именно тогда и именно там. - Я его не знаю… - ответил Кристиан тихо и будто даже равнодушно, но в его глазах отразилась печаль, - Мать говорила, что он ушел в море и не вернулся больше. Нет. Я не искал в нем черт Марка. Это был бы уже перебор даже для такой истории. Его история была другой. Но в ней так же кто-то ушел в море и не вернулся… Я мог бы предположить об роде деятельности его матушки, но тогда мне было не до предположений, да и матушки я не знал лично, чтобы чернить ее имя. Первым на ум приходило самое примитивное, но само по себе простое не значит верное. Вырисовывался сюжет о романе или, как минимум, связи с таким морячком, у которого земля под ногами горит… Такого в каждом портовом городе есть, независимо от географического положения и профессии родительниц. Почему-то вспомнилась Марина. Живя в портовом городе и имея широкие интимные связи, у нее хватало ума не пускать на свет детей. Где она теперь? Наверное, снова замуж выскочила. А может и не один раз. Разрозненные мысли о Марке, о Кристиане, о Марине, как разноцветные и разнокалиберные бусины нанизывались на нить сознания. Наше паломничество к морю завершилось в том же баре у Жо. Всю дорогу до него мы молчали. Матч закончился убедительной победой «Марселя» - как следствие, в тупике и заведениях стало поживее. После хлеба и зрелищ народ жаждал иных удовольствий. Кристиан сидел на высоком барном стуле у стойки, вполоборота к залу и уже начинал привлекать к себе внимание. Он это чувствовал и нервничал. Потому, он спрыгнул со стула, подошел ко мне и демонстративно обнял за шею, зафиксировав для присутствующих, что он не свободен. - Давай уйдем. Я не хочу сейчас видеть никого кроме тебя. - Почему кроме меня? - Я не знаю как объяснить… - он беспомощно как-то на меня посмотрел, и я решил, что пора. Попрощавшись с Жо и Бертраном, мы покинули бар и снова пошли соединенными арками дворами в сторону дома, где под самой крышей притихла мансарда с видом на полгорода и море. Квартира была пуста. Сквозь стекла мансарды на пол падал лунный свет. Как только за нами закрылась дверь, Кристиан сразу достал из бара ни много ни мало бутылку коньяку. - Резкий взлет, - прокомментировал я. - Мне сейчас надо. Все его манипуляции заняли несколько секунд. Он разлил виноградный огонь, коснулся края моего бокала своим и осушил его залпом. Мне тоже обожгло горло. Но я не спешил, грея бокал в руке. Я не ставил себе целью напиться в хлам. Впрочем, Кристиан тоже себе такой цели не ставил. Он налил еще столько же и медленно тянул густой согревающий дистиллят. Я ждал. Кристиан будто собирался что-то сказать. Это ощущение, что называется, висело в воздухе. - Я… не знаю что случилось там… Но я чувствую себя так, будто в этом есть моя вина. Нужно было что-то ответить. Можно сообщить ему, что это не так. Разумеется, никакой вины его в этом не было, но я не мог отделаться от мысли – похож ли он на того мальчишку из-за которого погиб Марсель? Это точило мое сердце. - Почему ты спросил меня об отце? - Не знаю. И я действительно не знал. Но упоминание об отце точно было как-то связано с чувством вины. - Тебе был неприятен мой вопрос? - Нет. Просто неожиданно… Я давно не вспоминал о нем… О том, что он когда-то был… И ты знаешь – я боюсь. Боюсь, что однажды он вернется в город и отправится в тупик… И вряд ли мы сможем друг друга узнать, если вдруг… Вот он загоняется. Но в то же время – ничего фантастического. Такое вполне могло бы случиться. - А может быть уже… - И Земля не перестала вращаться. Инцест – дело семейное. - Действительно, - саркастично фыркнул он. - А род занятий сменить не хочешь? Хотя бы чтоб не сомневаться. Он немного помолчал, глядя в темное окно. - В данный момент времени я не могу его сменить. -Это про деньги? В мире многое про деньги. Да почти все. - Это тоже. Но деньги не главное. Давай оставим свои тайны при себе. Это слишком тяжелый багаж чтоб везти его сквозь Босфор и Дарданеллы. А мой собственный багаж был для меня слишком ценным, чтобы бросить его на берегу. - Согласен. Такое ощущение возникает частенько перед грозой. Нечто нагнетается, давит, душит, и вот-вот прорвет. Мы, не сговариваясь, посмотрели друг на друга и, ни слова не произнеся, друг друга поняли. Той ночью было очень жестко. Один из нас кому-то мстил, другой – приносил себя в жертву этой мести. И оба делали это с огромным удовольствием. Ни слова не произнося, Кристиан делал очень ясные намеки на то, что мне не стоит его жалеть – впиваясь ногтями в мое запястье, когда я хватал его за задницу, кусая в шею, когда я уже ему задвигал. Он выпускал наружу мою годами (!) копившуюся злость. Злость вот на такого же мальчишку, имени которого я даже не знал. Кристиан умело провоцировал меня на пощечины и настолько грубые ласки, что от них на его теле оставались синяки. Это продолжалось долго, это было похоже на битву. И чем грубее были мои прикосновения, тем глубже становились его стоны. К финишу мы пришли одновременно, к такому мощному финишу, будто что-то оборвалось, рассеялась какая-то темная пелена… Горячее заполошное дыхание наше утихло, стало едва слышным. Легко и пусто было вокруг, было внутри… Кристиан обнял меня за шею и шепнул куда-то в плечо: - Легче? Проницательность проститутки. - Да, - я не стал отрицать очевидное. Мальчик поднял на меня глаза, и я с удивлением понял – он абсолютно счастлив. - Не увлекайся. Мало ли кто попадется… - Это только с тобой… - Я скоро уеду. Он ничего не ответил, только уткнулся носом мне в плечо. - Кто я для тебя? – спросил он спустя некоторое время. Я мог бы ответить – шлюха, но это было не так. Для меня он был чем-то иным. Во-первых, шлюхам платят, а я не платил ему денег. А во-вторых… Он стал одним из тех, кто поднял из хтонических глубин моего существа такую боль… И позволил мне ее прожить. Позволил мне мстить за нее, дал мне возможность ее принять, и разделил ее со мной. А учитывая, как все до миллиметра сошлось там, где меня могло бы и не быть, в городе-одноимёнце человека, которого нет… все, что приключилось здесь со мной тянуло ни много ни мало на Чудо. - Чудо, - совершенно искренне ответил я, и Кристиан улыбнулся благодарно и печально. А я почему-то спросил: - Как зовут твою мать?.. Он растеряно захлопал ресницами. - Что? - Как зовут твою мать? Он приподнялся на локте, подпирая голову рукой, как-то загадочно и удивленно посмотрел мне в глаза и ответил: - Жанна… Вечеринку по случаю моего отбытия за железный занавес мы решили закатить у Кристиана. Он предложил это сам, и я благоразумно согласился. Я успешно петлял по марсельским улицам целых полгода и не хотелось бы спалиться перед самым отплытием. Да и сложился у нас такой узкий круг почитателей друг друга. Который вот-вот распадется… … Мне в нем было легко. Так легко, как, быть может, не будет еще долго… В маленькой квартирке нашлось место для меня и для Бертрана, и для Жо. Хозяева заблаговременно и очень гостеприимно забили пивом холодильник. Бертран наигрывал на гитаре, Жо заряжал кальян какой-то дурман-травой, Лора разложила на столе шедевры местной кухни, заказанные в ближайшем ресторане. В ту ночь время будто перестало идти. Я успел все попробовать, выпить, наговориться и дважды трахнуть Кристиана. Вот тогда я прочувствовал смысл выражения - как в последний раз. И вспомнил наш последний раз с Марком… - Хочешь, я приду в порт? – спросил он потом… Я покачал головой. - Нет. Я не смогу уже к тебе подойти. - Не надо подходить. Я просто хочу посмотреть тебе вслед. Я помолчал. По сути, я не мог не дать ему такой возможности, не мог запретить. Да и вслед посмотреть не всегда и не всем удается... - У нас говорят – долгие проводы – лишние слезы… - А у нас говорят - слезы быстро высыхают… И как после грозы – становится тихо и хочется жить дальше… Этот последний раз действительно стал последним. Последней встречей с Бертраном и Жо, с Лорой и Анри. Жо грузно обнял меня на прощание и подарил на память одну из своих брутальных цепей с запястья – если их все разомкнуть и выложить последовательно на дорогу, должно быть, хватило бы до самого порта. Бертран сунул мне в руку кассету. - Это наши старые… Но и новые ты точно услышишь. Даже там. Анри очень сексуально поцеловал меня всего-то в щеку, но эти мальчишки умеют делать это так, что хочешь не хочешь – а привстанет. Кристиан остался в спальне… Наше с ним прощание уже состоялось. А Лора тоже собралась зачем-то в город. Мы с ней вышли на безлюдную улицу, по мостовой которой с востока рассыпалось солнце. Мимо нас прошла женщина, похожая на ряженую Смерть. Мы раскланялись. В переулке в каштановой тени от безделья дремал в машине одинокий таксист. - Давай я тебя подвезу, - предложила Лора. - А ты сама куда? - Монт де Л’Оратуар. Надо пополнить запасы денежных средств. Есть там у меня один клиент, который всегда рад меня видеть, - подмигнула она мне. - Тогда я с тобой. Прогуляюсь до соборной площади. С вечера я оделся как человек приличный и, встретив меня в городе, вряд ли можно было бы предположить, где, с кем и как именно я провел эту ночь. Мы вышли из такси у самого истока Монт де Л’Оратуар. Я расплатился, а когда машина тронулась, Лора вдруг развернула меня к себе, обняла за шею и безапелляционно заявила: - Всегда хотела это сделать. Я не возражал. Это был такой познавательный поцелуй. Завершился он так же внезапно, как начался. - Все. Иди, - она потерла кончиком пальца левый глаз, - А то я расплачусь. Я улыбнулся ей, обернувшись через плечо. На площади перед Собором Доброй Матери почти не было людей. Назойливые туристы только просыпались, а местные прихожане в тот день ждали вечерней мессы. Тогда и показался мне на ступенях базилики стройный силуэт женщины с развевающимися завитыми волосами. Она скользнула будто тень в приоткрытую дверь, и я прибавил шагу, поддавшись порыву - алогичному, не рациональному. Войдя под храмовую сень, я обнаружил себя в абсолютном одиночестве. Только Добрая Мать смотрела на меня с высокой фрески спокойно и немного печально. Я присел на скамью. Взгляд хаотично скользил по храмовому убранству, замечая то тут, то там макеты кораблей будто парящих в воздухе. Я не умел молиться и не знал особо молитв, но в голове у меня на повторе крутилась последняя песня Бертрана. Не смотря на свой превалирующий атеизм, я полагал, что в выражении «намоленное место» есть определенный смысл. Есть такие места с особым энергообменом между тобой и окружающим. Базилика однозначно была одним из них. Можно прикрыть глаза и просто дышать, зная, что ты находишься там-и-тогда-когда-нужно. Где-то справа за плечом, должно быть в нескольких от меня метрах скрипнула скамья, послышался легкий шелковый шелест и повеяло орхидеей и мокрым парусом… Я едва улыбнулся, не открывая глаз, не оборачиваясь. Спустя некоторое время само собой пришло ощущение, что моя месса здесь завершена. Все в той же тишине и одиночестве я прошел мимо скрипнувшей пустой скамьи и сквозь церковные врата вернулся в реальный мир. Я немного удивился, когда первым человеком в реальном мире, которого я узнал, оказался Палыч. Он сидел на кованой скамейке на площади и теребил газету. Мне подумалось, что он вполне мог видеть сцену моего прощания с Лорой. Но если и так – он видел даже не вершину айсберга, а просто солнечный блик на ее острие. К тому же, под сенью Доброй Матери я накачался таким бронебойным похуизмом, что даже если б меня ткнули носом в доказательства моего грехопадения, я бы просто спросил – ну и что? Внутренний настрой - великое дело. - Доброго утра, Пал Палыч, - я сам подошел и сел рядом. - Доброго, - Палыч смотрел на меня более чем подозрительно, - Что это ты с утра в церковь? Ты же вроде комсомолец. - Да, давно уже, - усмехнулся я, - Смотрите на это не как на церковь, а как на памятник архитектуры. - Хитрый ты парень, Чуйко, - нехорошо прищурился он, - а на каждую хитрую жопу... - Я в курсе. Только что-то из вас, Пал Палыч, риторика какая-то нездоровая полилась. Гомосексуализмом попахивает. Глаза Палыча едва не лопнули, (от повысившегося в момент глазного давления, вероятно). - Ты откуда таких слов нахватался? - Перед отъездом проводили разъяснительные беседы про нравы загнивающего запада. Палыч заткнулся, а я закурил и откланялся. Времени оставалось совсем немного, и я распорядился им рационально, посвятив его сбору вещей и долгому здоровому сну. Выполнил ли я свою миссию в этом городе? Нашел ли то, что искал? Если и так, я не мог забрать с собой найденное. Утро было солнечным и прохладным. Последнее мое марсельское утро в тот год. Из порта нас забирал теплоход «Одесса». Это было очень круто, и, мои коллеги и попутчики, не скрывая восторга, смотрели на это чудо «советского» судостроения, напичканное изнутри саунами и ресторанами, имевшее на борту спортзал, зимний сад и кинотеатр. «Одесса» шла в порт приписки после ремонта в марсельском доке, потому и повезло так простому советскому конструктору. Сезон только начинался, потенциальные пассажиры, оплатившие первый в этом году круиз, ждали «Одессу» на одноименном берегу. Коллеги не переставали восхищаться, а я услышал рифму судьбы в этом совпадении. Когда-то Марк Селецкий покинул одесский порт на судне, носившем имя города, из которого уже не вернулся. И теперь я ухожу из этого города на судне имени его и своей малой родины. Я возвращаюсь в порт. Будто вместо него… Города побратимы? Нет… Города любовники… Я погрузился в океан своих мыслей и ощущений, абстрагируясь от царящей вокруг суеты, когда вдруг почувствовал, как этот океан пронзают вибрации гитарной струны, а потом волны трогают звуки гармоники. Я словно вынырнул из-под воды и как воздух вдохнул эту музыку. Обернувшись на звук, я увидел на парапете за заграждениями Бертрана, Жо и Кристиана. Они все-таки пришли меня проводить. Уголок губ невольно пополз вверх. Это было лучшее прощание, которое можно было придумать. Я не знал увижу ли их когда-нибудь снова. Не знал, вернусь ли я еще в этот город. Не знал, закроет ли Кристиан на панели свой таинственный гештальт. Не знал, как выглядела его мать… Но помнил ее имя… Не знал соберется ли когда-нибудь на пенсию Жо, или так и будет наливать в своем баре, пока не вынесут… Не знал, что через несколько лет услышу трагическую новость о том, что от этих рук, что теребили струны, извлекая из инструмента звуки, пронзающие душу насквозь, погибнет прекрасная Мари, дочь великого Трентиньяна… Твердо я знал только одно – я всегда буду помнить о них… Уже поднявшись на палубу, я оперся о перила и последний раз посмотрел на порт. Там, далеко, на берегу толпы едва различались три силуэта. Музыку заглушил шум двигателей и прощальный гудок теплохода, но она продолжала звучать откуда-то изнутри и покрывала собой все вокруг, отражаясь от неба и морских волн. До Корсики мы шли малым ходом из-за штормового предупреждения и только на закате увидели силуэты башенок корсиканских городков. Одиночество в море – особое состояние. Горстка жалких людишек, заброшенная судьбой на борт корабля и – стихия, раскинувшаяся на сотни миль. И будь ты героем, отважным моряком, рисковым сёрфингистом или пассажиром, страдающим морской болезнью – для стихии ты – ничто… Редко выпадает счастливый случай ощутить себя этим ничем… Я воспользовался им. Кинетозом я не страдал, бессонницей тоже, и тем не менее, я наматывал круги и прочие геометрические фигуры по палубе. Не то я напетлял ими какую-то магическую формулу, не то не на шутку разыгрался морской фатализм, но то что произошло той ночью никак не вписывалось в рамки обыденности. Обычно внимание привлекает какой-либо звук. Я курил на корме, уставившись на Полярную звезду, когда мое внимание привлекла тишина. Я осознал ее как абсолютную. Винты встали. Честно? Пробежал холодок по спине. В такой час на палубе не было никого. Даже дежурных матросов-обходчиков. И спросить, что произошло, было решительно некого. И тут прямо в лоб ударила мысль – а тут нечего спрашивать. Если бы не шторм, «Одесса» оказалась бы в этой точке на карте через три часа после выхода из марсельского порта. Груженый ролкер идет медленнее… часов пять… Как раз хватит, чтобы проститься всей командой… Здесь. Я просто знал это – Здесь. Несколько минут?.. Не знаю, было ли тогда Время… Точно было море. И Полярная звезда. И я не заметил, как под кормой завертелись лопасти, не сразу расслышал их мерный гул, сверяя свои чувства с Малой Медведицей и глаз не отводя от темных бесконечных вод. Я очнулся только когда за кормой показался белопенный, как вишневый цвет, след, что «Одесса» оставляла на морских волнах. Недолгий. Там вдалеке уже и нет его. Сомкнулись воды. - Все-таки нашел… Я постоял на корме до самого рассвета, при помощи не столь логики, сколь интуиции, анализируя свой марсельский трип. Все пазлы встали на свои места, все карты легли в колоду – пасьянс сошелся. И все-таки не хватало одной детали… Она подъехала, когда вдалеке и справа послышался гудок. Я обернулся и… Не более чем в полутора морских миль в противоположном «Одессе» направлении по ровной голубой глади, отражая солнце блестящим черным бортом шел «Марсель»… …А в голове, или вокруг, или над морем, или сразу отовсюду, гремела гитарным боем и заливалась трелью последняя песня Бертрана…