Черный Лебедь

Вася Чем ближе к Батькивщине, тем тяжелее становилось на душе. Никакой определенности не появилось, несмотря на ОБСЕ и прочие ништяки. Меня угнетало какое-то неясное даже не предчувствие, а вот совершено стопудовое провидение – как только я ступлю на землю – покоя мне не будет. Я наслаждался им в последний раз перед сумасшедшим марафоном, в который, (я точно это знал), меня втянет уже через пару часов. Хорошо, что я не полетел с Серегой или с Аней… Серегу я очень люблю, я даже плохо помню себя до него, но тактичность это явно не самая сильная его сторона. Многодетная семья – плацдарм для нарушения чьих-то личных границ. Кстати, и поэтому тоже, я сделал его мiнiстром Закордонних Справ. Дипломатии Украины явно не хватало напора в последнее десятилетие. А если бы я полетел с Аней, ну щебетала бы она мне всю дорогу всякий вздор… Это как-то не по-мужски так думать о женщине. Но я не мог думать иначе. Я никогда не умел себе врать. Я вообще врать не умел. Она не виновата в том, что на меня свалилось вот это вот все… Это не по-мужски так думать о женщине… Но если не думать о женщине, я начинаю думать о мужчине… Интересно, а думает ли Он обо мне? Наверное – да. Наверное, Он ненавидит меня сейчас… - Ага… - сказал внутренний голос, - и, наверное, руководствуясь ненавистью, Он расстелил тебе во Франции такие россыпи… С внутренним голосом довольно сложно спорить, особенно, когда он прав. Но я попробовал. - Для меня? - А для кого? Для Ройзмана что ли? «Шизофрения, как и было сказано». Ройзман! Блядь! Его же чуть не убили! Вот пиздец я мудак – вряд ли Михаил Семенович так переживал бы, если бы убили меня. Но Михаил Семенович не был президентом. А президент не имеет права поступать опрометчиво и подвергать свою репутацию сомнению. Еще перед отлетом я дал Мике указания приложить все усилия к расследованию покушения. Однако, по возвращении, результатов я не увидел. Мика тоже бесил. Что со мной? Аня, в числе прочих, встречала нас в аэропорту. Она вела себя строго по протоколу, и я надеялся, что никто не догадался, что оттуда я поеду непосредственно к ней. Она скромно стояла рядом с Микой и, приветствуя меня, только кивнула головой, зато очень тепло поздоровалась с Оксаной и Беллой, хотя я знал, что она недолюбливает мою старушку. С чего бы такие перемены? С каждым днем, с каждым часом я становился все более подозрительным. Но я принял решение больше не употреблять препараты, чтобы окончательно не впасть в зависимость от них. И начался «мой дозор» синдром отмены. Я слышал, что это непростое испытание, но не представлял насколько. Честно говоря, я поехал до Ани просто потому, что устал, как сволочь, и не был готов к выматывающей дороге загород, не был готов спотыкаться о еще не собранную мебель и еще не разложенные вещи. Переезд, как известно, равен двум потопам, в случае, если переезжают Голобородьки – трем. Я не был готов к расспросам сестры и бати о том, как я съездил, и к обыкновенно следующим за расспросами подъебкам. Поэтому, выбрал меньшее из зол. Аня ни о чем не спрашивала, ни на чем не настаивала. - Я очень соскучилась, но тебе надо отдохнуть. Когда я вышел из душа, она принесла в спальню теплого чаю с лепестками каких-то цветов. Я выпил и почти сразу уснул. Синдром отмены… Только я не мог отменить собственные сны. Мне снилась комната в голубых тонах с видом на закат, и зеркалом в полстены. И я смотрел в отражение… Утром, я был согласен и на Аню, но когда я проснулся, она была уже одета и готова к выходу, поторапливая меня, потому, что перед началом рабочего дня должно было пройти какое-то мероприятие. - Что за мероприятие? - Приедем – узнаешь, - загадочно улыбнулась она. Я не стал допытываться, умылся, одеваясь на ходу прожевал бутерброд, запил кофе и мы выехали. Толик уже ждал внизу. Приехали мы на час раньше, чем обычно. Войдя в приемную я увидел, что она вся уставлена цветами. - Что это? - Это мы торжественно провожаем Беллу Рудольфовну на пенсию. Будто по голове стукнули… - В смысле? Почему? - Потому, что даже согласно новому законодательству, ей уже пора. - Но я… я не подписывал приказ. Ничего, что я вообще не в курсе? - Как же не подписывал? Вот он. Приказ лежал на столе, завизированный моей подписью. - Когда? – у меня выступил холодный пот. Это что – провалы в памяти? Избирательная амнезия? - Дата не проставлена. У тебя столько дел. Ты вполне мог забыть. Во всяком случае, важность события не так уж высока, - пожала она плечами. - Для меня – высока. Она в курсе всех дел, она профессиональный организатор, у нее идеальный порядок… - Я, например, тоже в курсе многих дел, в своих профессиональных качествах я, как будто, не давала повода сомневаться…- в ее голосе прозвучала скрытая обида. - Ты хочешь заменить ее? - Я все равно твой советник, я могу совмещать это с исполнением обязанностей секретаря. В общем-то можешь даже не прибавлять мне жалование, - она улыбнулась, - или ты сомневаешься, что я справлюсь? Она играла взглядом так, что я уже чувствовал себя виноватым. - Ну, если хочешь, мы можем организовать конкурс на эту должность… - Не надо, - прервал я ее. Нет сейчас времени ни на конкурсы, ни на викторины. Надо работать. И если уж все-равно на эту вакансию нужно кого-то искать, то Аня – вот она. И готова взять на себя ответственность. - Прости, - я легко поцеловал ее в щеку, - Лучше тебя я вряд ли найду… Просто, как-то внезапно… Я пялился на приказ с моей подписью и мне становилось страшно. Вот они последствия хаотичного приема всякой химии. Никогда больше. Не успел я об этом подумать, как в приемную вошли несколько сотрудников Администрации. Охранник внес большую подарочную коробку, бухгалтер положила рядом с приказом на стол расчетную ведомость со значительной премией «за безупречную работу». А я ловил себя на мысли, что мне все это снится. А потом, мне вдруг стало стыдно. Стыдно посмотреть Белле в глаза. Мне бежать хотелось. Мое спасение пришло откуда я не ждал. В приемную вошла Оксана. - Василь Петрович, доброе утро. Хорошо, что вы уже здесь. Москва запросила разговор, через полчаса связь. Я резко выдохнул. Я готов был говорить с Москвой, с Пекином, с, блядь, Пхеньяном! Только не с Беллой… - Мне нужно подготовиться, - я направился к двери кабинета. - Василий Петрович, забыла сказать, ваш кабинет переехал, - остановила меня Аня. - Куда? Что, блядь, такое вообще твориться?! - Это помещение нуждается в ремонте – трубы в стене потекли. Ваш новый кабинет этажом выше прямо над этим. «А я над вами… В смысле, мой кабинет – над вашим…» Охуенное решение! А чо – не было других вариантов? - Но там… кабинет премьер-министра… - Пока у нас нет премьер-министра. А все документы Юрия Ивановича изъяла СБУ. Так что это единственный свободный. Это у меня нет премьер-министра… Черт бы побрал эту Москву. Разродились не вовремя. Не иначе это одно из последствий моего визита в Европу. Но вот бы не сейчас… - Я вас провожу. Мы втроем поднялись на второй этаж. По лестнице. Нездоровые ассоциации с лифтом прочно засели в моем сознании. Аня отперла дверь его приемной. Потом - его кабинета. Я шагнул через порог. Сердце так колотилось, что мне казалось стекла в окнах звенят. - Здесь все в том же порядке, к которому вы привыкли. Я приму дела у Беллы Рудольфовны и вернусь в приемную. Аня ушла, но Оксана осталась, и мне пришлось взять себя в руки – предстоящий разговор обещал быть архиважным. Мы пробежались еще раз по нашим умовам и, наконец телефон зазвонил. Два часа прошли более, чем продуктивно. Кандидат в президенты, который, как мне было известно, оставил своих конкурентов далеко позади, (кто бы сомневался, после такого-то ада), подробно изложил мне свое видение на восстановление конструктивного диалога между нашими странами, и решения главных вопросов на Востоке и в Крыму. Выяснилось, что мы во многом совпадаем. Оставалось дождаться досрочных выборов запоребриком, которые вот-вот должны были состояться, и воплотить задуманное в жизнь. Оксана присутствовала при разговоре, и когда он завершился, была первой с кем я обсудил его результаты. - Это очень хорошо, что на выборы будут допущены международные наблюдатели. Я полагаю, нам тоже следует направить группу специалистов. - Конечно. Он же сам предложил. - Я займусь этим. Оксана не успела выйти, как в дверь постучали. Белла... Как всегда она держалась с безупречным достоинством и излучала прохладный светлый покой. - Василь Петрович, прежде чем оставить должность, я должна подготовить отчет о поездке и передать дела. Возможно, еще несколько раз вас побеспокою. Я встал из кресла и подошел к ней. Я не знал что говорить. Ну, в самом деле, не мог же я сказать, что не помню, как подписывал приказ. - Белла Рудольфовна, - я сжал ее сухую аристократичную руку в своей, - Я очень благодарен вам за все, я… я не хочу отпускать вас… Но я должен исполнять законы, которые сам подписал… Вы реализуете свое право на отдых, а вот мне… будет трудно без вас… - Ничего. Дорогу молодым. Надеюсь, ваш новый секретарь справится. Белла ни взглядом, ни намеком не выдала ни раздражения, ни разочарования, хотя я знал, что к Ане она относилась так себе. - Вы все равно останетесь незаменимой. - Я поработаю в старой приемной. Все необходимые бумаги передам Анне Михайловне. Еще что-нибудь нужно? – привычно спросила она. Я не выдержал и обнял ее. - Да. Не сердитесь на меня. Она как-то растеряно замерла, а потом ответила, крепко сжав мои плечи: - Не буду. И отчет о поездке я принесу лично вам. - Договорились. Она едва улыбнулась, ободряюще кивнула и вышла. Вообще, по случаю выхода ценных сотрудников на пенсию положено было по традиции закатить банкет. Однако, мне казалось, что в данном случае это было неуместно. Господь не обнес меня эмпатией, и я чувствовал, что на самом деле ей тяжело уходить. Да когда же меня черт дернул подписать этот гребаный приказ! Ну есть же у нас работающие пенсионеры… Но дело уже сделано. Разворачивать оглобли было поздно. Вечером позвонил отец и долго описывал мне прелести нового жилища. - Давай, приезжай. Поможешь тут. Завтра еще мебель довезут. Хоть какой-то от тебя будет толк. Ну уж нет. Опять тоже самое чувство – не хочу. Не хочу все это слушать! Батя бесил едва ли не больше остальных. На утро у меня была запланирована встреча с Микой. Я хотел знать, как далеко продвинулось расследование по покушению на Ройзмана. Я хотел знать, отработаны ли схемы по Кабмину. Я хотел знать, какие меры приняты к главному коррупционеру страны… Что-то больно сжалось в груди. Там нет сердца. Его не должно там быть. Оно разлетелось вдребезги в День Незалежности. Но волшебное зеркало в страсбургской спальне будто снова заставило его биться. Там нечему биться. Там пустота. Это просто инстинкт. Инстинкт заставил меня поддаться искушению. Инстинкт заставил меня смотреть в зеркальное отражение и видеть в нем воплощение самых сокровенных своих желаний. Но что тогда стучало до звона стекол, когда я вошел в его кабинет? Пустота не может так болеть, беспомощно трепыхаясь в грудной клетке. Весь ужас заключался в том, что трепыхалось оно на тонком острие вонзенного в него лезвия предательства, но истекая кровью, продолжало любить того, кто нанес этот страшный удар… Мысли, вспыхивали видениями, проплывающими перед глазами тонкой дымкой, пока мы ехали по шоссе к Аниному дому. Сейчас это единственное место относительного покоя. В спальне, на меня все-таки накатило. И тогда я понял, что такое инстинкт на самом деле – просто снятие физического напряжения, тогда как истинное желание так и осталось неудовлетворенным. И с Ольгой так было… Внезапно вспомнил я. Но Аня, кажется, была вполне довольна и не заметила моих внутренних метаний, как не заметила и оставшейся после близости пустоты. Она уснула, а я продолжал свою битву с пустотой, заполняя ее воспоминаниями. Вот он входит в мой кабинет... Это после того, как мы с ребятами сорвали джек-пот. Я тогда так четко чувствовал его ярость. И она меня заводила. И мне хотелось с ним спорить, хотелось поставить его на место – но все это были ложные поводы. На самом деле я просто нарывался. Нарывался на грубость, неосознанно вскрывая все печати приличий, выпуская на волю его демонов. И ритуал прошел успешно. Я помню, как на вдохе под ребра будто впились кинжалы, когда он прижал меня к стене, но сталь расплавилась и потекла, как только он склонился ко мне и назвал меня мальчиком… Господи, как же от этого всего крепко стоит! А потом он опустился на колено и у меня потемнело в глазах. Я был уверен, что он все видел… Надо быть слепым, чтоб не заметить, тем более с такого ракурса. А вот я остаюсь с ним наедине в лифте… «Утонуть можно»… Он смотрит в глаза… И я смотрю, не в силах отвести взгляд… Если бы он сделал тогда еще одно движение, еще на миллиметр подался ко мне, я бы не дал за собственную выдержку ни гроша… И эта мутная история с поездкой на машине Толика, после вечеринки с Хельгой и Матильдой… Я не был уверен, что это память, скорее фантазия… Только тело не умеет фантазировать и врать – оно помнило прикосновения мужской руки. По шее, по груди… то едва касаясь пальцами, то жадно оглаживая ладонью… Ладонью, которая через несколько мгновений сожмет мои яйца, заставляя стонать. И губы, поймавшие этот стон… Его губы. Я пьян настолько, что не могу сопротивляться, и мне настолько хорошо, что не хочу… Это стоило даже мучительного похмелья на утро. А потом его внезапный визит в раздевалку… Интересно, а если бы я не успел выйти из душевой, он бы и туда ворвался? Я додумал эту мысль уже в ванной, закусывая губу и истекая спермой. Вернувшись в постель, я долго смотрел в потолок, в каком-то полусне гоняя мысли о том, что… Он хотел меня… Он сделал все, чтобы отыметь меня в прямом и переносном смысле. И если бы не та проклятая тетрадь, он бы окончательно решил этот вопрос. Там, в Страсбурге. На шелковых простынях. И я бы не устоял перед этим искушением. Если меня трясло только от звука его голоса, особенно, когда он говорил тихо… Хотелось поймать поцелуем эту его бархатную хрипотцу, рождающуюся где-то под адамовым яблоком. Прильнуть к нему, чтобы слышать каждое его слово, каждый выдох… Если меня шатало от одного его взгляда, иногда безразлично холодного, а иногда такого, что казалось одежда на мне вот-вот загорится… Меня заводило и то и другое. Если меня сносило от обыкновенного рукопожатия, смог бы я устоять перед Ним у самой двери в спальню с шелковыми простынями? И зеркало, Боже мой, зеркало! На второй поход до ванной у меня уже не было сил. Я кое-как уснул душным беспокойным сном. По приезду на ВДНХ я по привычке направился в свой старый кабинет, опомнившись только на полпути. «А я над вами…» Я поднялся на второй и подошел к двери, теперь уже моей приемной. Я дотронулся до дверной ручки и мне вспомнилась ночь в Администрации, когда я заносил бумаги спикеру, а потом долго стоял упираясь лбом в эту самую дверь. Тогда я еще не знал, чем все кончится… Проходя через пустую приемную я бросил взгляд на кресло секретаря. Когда-то тут сидел Алексей Адольфович. А именно в тот день, когда я пришел просить Юрия Ивановича пойти со мной на встречу с Хельгой… Просить… Я тогда так же стоял посреди кабинета. Стоял перед ним. Он просто смотрел, а у меня яйца сводило от этого взгляда… Я сел в кресло под державным гербом. Вот здесь стояло его кресло. Папский трон, с которого отец украинской коррупции руководил целым спрутом, пронизавшим своими щупальцами всю мою страну. Отсюда я уставился в пустоту посреди кабинета, но в ней я видел себя со стороны, неловко теребящим пуговицу пиджака, обреченно выдыхающим это: - Я прошу… Так бывает, чтобы на самого себя встало? В моем внезапном видении мой собственный аватар, вовсе снял пиджак и потянулся к воротничку рубашки. Одна, две, три… Пуговицы расстегиваются… И президент Украины двигается к столу ее премьер-министра… Я, тот который здесь и сейчас, закрываю глаза, но видение не исчезает, а напротив, становится более панорамным. Это какой же мощи флюидов разбросал здесь господин премьер, что меня так торкнуло… Мне казалось, мое сознание, (или что это было?), визуализировало уже не мои мысли… И тот я, что отрешенно двигался сквозь логово хищника к нему самому, достиг своей цели. Господин премьер оценивающе оглядел меня, вдруг развернулся в кресле и опустил руки мне на бедра. Не просто опустил. Он откровенно лапал меня, а я стоял перед ним, как беспомощный мальчик, и упивался своей беспомощностью. Я обвил руками его шею и он поднялся, повернув меня к столу, встал за спиной, крепко прижавшись, запустил одну руку в расстегнутый ворот, вырывая из меня стон, заставляя откинуть голову ему на плечо и прогнуться, притираясь задницей к его бедрам. Свободной рукой он расстегнул мне ширинку, пряжку ремня… Его движения были четкими и выверенными, будто иначе и быть не могло, будто он знал, что я приду и знал, что со мной делать. Он расстегнул рубашку до конца и потянул ее с плеч. Его горячее дыхание обожгло шею, губы влажно коснулись изгиба и я задрожал. - Тебе придется попросить как следует, - выдыхает он, прежде чем спустить мои брюки вместе с бельем, чуть ниже ягодиц. Господи, как это унизительно-сладко! - Да… пожалуйста… Он заставляет меня повернуть голову и целует в губы. - Пожалуйста что? Говорите конкретнее, господин президент… Он жадно, грубо сжимает ягодицы и я чувствую, как с головки просто течет. - Выеби меня… В прищуре его глаз – хищное удовлетворение, но ему мало. Он переключает внимание на мою грудь, нежно едва касаясь теребя соски, другой рукой так же едва ощутимо поглаживая яйца. Блядь, я не могу больше! - Юра… Я прошу… Прошу тебя! Он знает где и как потрогать, чтобы я полностью лишился воли, беспрекословно подчинился ему. Он мягко давит н поясницу, заставляя меня выгнуться и упереться локтями в стол. Я послушно прогибаюсь, чувствуя как его ладонь скользит по позвоночнику к шее, ласково и властно обозначая мое место. Я безраздельно принадлежу ему… Как вещь… Как раб… Унизительный шлепок по заднице и он упирается головкой прямо туда. Я замираю, дрожа в предвкушении, и вот он подается вперед, заходя в меня до упора. Жесткие короткие фрикции, жесткие сильные руки на бедрах, рваное дыхание где-то за спиной и сверху. Если бы не оно, процесс мог бы показаться совершенно механическим с его стороны – равномерно поступательно он долбил меня в очко, жестко и четко, как машина. Будто со стороны я вижу, как ерзаю членом по столешнице, выгибаясь и подставляя задницу. - Еще… еще… Он склоняется надо мной, уперев правый кулак в стол, левой рукой, ухватив за плечо, насаживая глубже. Сука, как же хорошо! Там - я роняю голову на скрещенные руки. А здесь и сейчас тянусь рукой к ширинке. Я вижу картину своего тотального грехопадения будто бы тысячей глаз. Я вижу себя под ним, так, будто я – это он сам. Заводит. Как же это заводит! И как же я ненавижу того, кто сейчас настойчиво стучит в дверь кабинета! Вырывая меня из глубин моих фантазий… или прозрений. Я потер лицо ладонями, будто стирая следы поцелуев. Сильно зажмурился и резко распахнул ресницы, чтобы избавиться от пелены перед глазами. Кашлянул, чтобы убедиться, что у меня еще есть голос. Я подошел к двери, отпер замок и быстро вернулся за рабочий стол. Кто бы это ни был- вот вообще не вовремя. Это была Аня. Да хоть Папа Римский! Какое право они все имеют вторгаться в мое личное пространство? - Вообще-то, ты на работе, - напомнил мне внутренний голос. Клянусь, я старался держать себя в руках изо всех сил. Но получилось не очень. Все вопросы, которые передо мной поставила Анна Михайловна, так или иначе касались Юрия Ивановича Чуйко. Да, вот именно сейчас, после того что я здесь видел и чувствовал всего несколько минут назад, надо было мне о нем говорить! Меня доводило это до бешенства. Стояк, кстати, никуда не делся, что дополнительно затрудняло коммуникацию. Мало того, что, как выяснилось, без Юрия Ивановича ничего не работает в государстве, тут еще и зарубежные партнеры наши возопили о незаконном аресте премьер-министра, как всегда в таких случаях выразили озабоченность и запели о политзаключенных. Ха! Двадцать лет они смотрели на Россию и выражали озабоченность! Ну, спасибо! Однако, их озабоченности могли повлиять на международную помощь в решении Крымского вопроса, например, и вот это было совсем не кстати. Оксана была права – в лицо тебе улыбаются, а потом кидают в спину ножи. В общем, с Аней мы поругались. Она вышла из кабинета, а я отвернулся к стене и резко выдохнул, пытаясь успокоиться. Тогда я вдруг заметил тонкий едва ощутимый запах его парфюма. Ассоциация уже давно стала столь прочной, что ноты океанского бриза прицельно били по центрам принятия решений в моем сознании, и мысли путались… За спиной снова щелкнул замок. На сей раз принесло Мику. В своем отчете о проделанной работе он начал слишком издалека, а мое терпение уже было на исходе. В общем, Мика тоже огреб. После этого, он наконец, представил мне докази и план действий по Кабинету Министров, в котором каждый первый был вовлечен в какую-нибудь схему, опять же – имеющую прямую или опосредованную связь с Юрием Ивановичем Чуйко, которого, блядь, оказывается, не за что было сажать! Весь этот кабинет министров я тоже ненавидел. Тем не менее я должен был присутствовать на его совещании, чтобы стать свидетелем самого масштабного ареста продажных чиновников за всю историю Украины. Мика уверил меня в том, что у него все готово, а об операции знает исключительно узкий круг его сотрудников. Потапенко… Войдя в зал заседаний, я обнаружил там одинокого Скорика и сразу понял, что дело не чисто. Вместе мы спустились вниз и встретили Мухина, который выразил удивление, относительно массового отлета министров на чемпионат по футболу. Мику я готов был разорвать. - Не доверяй себе. Больше никогда, - бросил я ему, развернулся и поднялся к себе. Все. Все было не так… Если бы премьер оставался на свободе, я бы подумал, что это его происки, но утечка произошла от людей, которым Мика доверял… А могу ли я теперь доверять Мике? Синдром отмены. Так я начал впадать в паранойю. Мне хотелось сесть за стол, залипнуть и досмотреть свое утреннее видение, но состояние моей нервной системы после такого факапа к этому не располагало. Как я ни старался, я не мог снова войти в это состояние. Черт, как же вы все достали! Если б у меня была граната, я бы не задумываясь бросил ее в дверной проем, если бы только кто-нибудь сейчас решился в него войти. Кто-нибудь кроме… Но он не войдет. Потому что я его закрыл. Потому что он меня предал. В тот день батя позвонил мне наверное раз пять, и я понял, что лучше съездить домой, чтоб он уже отвязался от меня с этим переездом. Да и по маме я, честно говоря, соскучился. Вечером я попросил Толика отвезти Аню домой, а потом вернуться за мной. - Ты уверен, что не хочешь остаться? – спросила она после нашего примирения в приемной. - Сегодня так будет лучше. Отец очень ждет. - Хорошо. Привет Петру Васильевичу и Марии Стефановне. Она уехала, а ко мне снова зашел Мика. - Что такое? Хочешь рассказать где еще вы обосрались? – сразу кинулся я в атаку. - Почему сразу обосрались? - Что по Ройзману? - Пока есть несколько подозреваемых в исполнении. - Задержаны? - Нет. Мы проверяем. - Долго проверяете! – снова сорвался я. - Тут еще кое-что вылезло. - Даже боюсь представить! - В тот день, когда взорвалась машина Ройзмана, возможно готовилось покушение на тебя. Я присел в кресло. - На меня? - Савицкий – есть один такой из старых, был задержан в студии Диалога, при попытке навести пистолет на кого-то из присутствующих в зале. Он показывает, что заметил вооруженного человека в студии и взял его на прицел. По записям камер такого человека мы не нашли. - И что ты думаешь? Вот это действительно – я охуел. - Но зачем в студии? Почему не в подворотне? Без свидетелей… - Есть подозрения, что заказчик любит символизм, - Мика пристально посмотрел мне в глаза и поднялся из кресла. – Будем работать. Сердце бешено колотилось – до этого на меня не организовывали покушений. А еще мне казалось, что эти два покушения – на меня и на Ройзмана как-то связаны между собой… Я не смог бы объяснить как именно – информации в обоих случаях было еще недостаточно, но каким-то шестым чувством чувствовал, что это так. - Ты умный мальчик. Хорошо соображаешь, - услышал я за спиной и резко обернулся. Естественно там никого не было. Внутренний голос? Нет. На сей раз это был его голос. Запахи, видения, теперь еще и голоса! Когда вернулся Толик, я был рад ему, как давно никому не радовался. Дом, в который мы переехали, располагался в тех еще ебенях, но зато был просторным и светлым. Нашлась даже комната для гостей, в которой мать гостеприимно разместила Толика. Он, вероятно, получил от Мики какие-то особые указания в связи с неудавшимся покушением, и когда я его отпустил, вознамерился всю ночь сидеть в машине у ворот. Мы его развернули. Ночевал Толик через стенку от меня. Комнаты все еще оставались полупустыми, поэтому каждый звук отдавался от стен. Я даже слышал, как он грузно опустился на кровать, и почему-то был уверен, что он не собирается спать. Это значит, что я должен контролировать свои эмоции, буде они на меня накатят. Синдром отмены… А почему, собственно, на меня должно что-то накатить? - Да, в общем-то, причин нет, - снова вмешался внутренний голос, - просто тебя давеча чуть не ебнули… И снова понеслись тревожные мысли и подозрения о связи между несостоявшимися похоронами – моими и Ройзмана… Два покушения в один день… Это первое, что бросалось в глаза. Оба неудачные. Человек, которого не видел никто кроме этого… как его… Савицкого… Савицкий, действительно, был из старых. Я подозревал, что он как-то причастен к тому мерзкому фокусу с Ниной Егоровной, но прямых доказательств не было… Существовал ли вообще тот человек, которого он якобы видел? Способен ли сам Савицкий на убийство? Мне будто не хватало опоры, чтобы эффективно размышлять на эту тему и прийти к каким-либо выводам. Опоры фактической. Но не только… Мне не хватало мнения одного человека… Человека, который редко, или почти никогда не говорит правду, но я научился понимать его змеиный язык. Я научился отличать черную иронию в его словах, даже когда лицо его выражало совсем иные эмоции, или не выражало ничего. Я учился читать по его глазам. Я учился отделять зерна от плевел. Чтобы Он сказал, если бы узнал, что меня пытались убить? Что бы Он сказал, если бы узнал, что хотели убить Ройзмана? И, хотя оба покушения сорвались, организовано все было на высшем уровне… Потенциальный убийца, проник в студию, несмотря на все меры предосторожности… Взрывное устройство сработало… Меры предосторожности… А ведь в тот день я даже в студию ехал с кортежем, чего ранее себе не позволял, с тех пор, как прокатил премьер-министра в автобусе. И, как я понял, именно премьер-министр настоял на усиленной охране. Знал? Знал и ничего не сделал, чтобы предотвратить… - Сделал кое-что… Опять влез мой бдительный внутренний наблюдатель, и показал мне картинку – свет в студии гаснет и Юрий Иванович оказывается напротив меня. Во тьме я вижу только его светящиеся от краски ладони и, странно, алогично – глаза. Он же не наивный ребенок, он не мог не понимать, что попытка к бегству бессмысленна. Значит у него была другая причина, встать против меня в кромешной темноте… Знал? Может Он еще знает, кто является заказчиком? - Может Он даже организовал на него покушение? – иронично спросил мой голос. Может… У меня похолодели руки. Нет, это бред какой-то… Ройзман… меня?.. - Почему нет? Ему это выгодно. Но это скандал… международный… - Удивил. Михал Семеныча вряд ли беспокоят такие мелочи. Чуйко это тоже выгодно. - Страсбург. Слово-триггер. Слово-заклятие. Слово-пароль к моему безумию. И я не могу представить, что тот, кто приготовил для меня спальню за тысячу миль, имел целью убить меня за неделю до этого… - Да, уж тогда бы после… Если бы во внутреннего наблюдателя можно было бросить подушкой, я бы так и сделал. Вся эта мутная история напрягала меня, но при этом каким-то шестым чувством, я чувствовал, что в пришедшей мне в голову версии, был смысл. Страсбург… А кто вообще посоветовал мне туда лететь? - Он и посоветовал. Я кинул подушку в стену. За ней тревожно заворочался Толик. Премьер мог знать о покушении, и… - И хотел чтобы ты был подальше от Киева, когда разорвет машину Михал Семеныча… А я… - А ты Его закрыл. И теперь ноешь, что тебе не на кого опереться. Так и есть. «Выпусти Юрия Ивановича!» Вспомнил я слова Ани. Я не могу, не могу, не могу! Уже поздно… Так поздно, что небо начинает светлеть. Я засыпаю, и попадаю будто в тот же сон, в котором запер себя в клетке. Утром я не помнил, что конкретно видел, но ощущения были точно такими же. На неделе взбесилась Рада. Уловив четкий посыл от западных партнеров, депутаты решили использовать его для своих шкурных интересов, и все, как один, завопили о свободе для политзаключенных, потребовав отчета о расследовании и основаниях задержания премьера. Я сам отправился в эту драконью пасть, и сам ответил с трибуны на все претензии, в полной мере уразумев и прочувствовав смысл выражения «гнев застилал глаза». - Значит так, уважаемые избранники. Основания к задержанию пана Чуйко всем известны – это хабар в миллион долларов. Это первое. Второе – СБУ не обязана отчитываться о ходе расследования именно в интересах следствия. И третье – к концу сентября я лично проверю декларации каждого из вас за истекший квартал, и если у меня возникнут вопросы, на которые я не получу удовлетворительные ответы, у некоторых из вас, возможно, появится шанс обсудить ход следствия с Юрием Ивановичем лично. В тюрьме. Не знаю, что на меня нашло, но в тот раз, когда я говорил, никто из депутатов не пикнул и, по обыкновению, не перебил. Довольный произведенным эффектом, я гордо поднял голову и собрался уходить… когда наткнулся взглядом на его фотографию, висящую на противоположной стене. Это был удар ниже пояса. Хорошо, что я успел договорить прежде, чем ее заметил, иначе, я и слова бы не произнес. Резко отвернувшись, я вышел за дверь. Вероятно, никто не заметил моего замешательства, поскольку за спиной все длилась гробовая тишина. Я вернулся в свой кабинет… в Его… в наш… Опустился в кресло и даже хлопнул пятьдесят коньяку. - Здорово ты их. Услышал я за спиной. В прошлый раз я обернулся, и все рассыпалось. Я не стал оборачиваться. - Одобряешь? – на полном серьезе спросил я. - Да. С ними надо быть жестче. Голос как сталь, и я снова теку. Его рука будто ложится на плечо, и слово «жестче», сказанное Им, играет новыми красками… - А со мной? - И с тобой… Он словно шепчет мне на ухо, обжигая дыханием. Сны, не догнавшие меня ночью, приходили наяву. Я залипал, глядя в одну точку, и видел перед собой, рядом с собой, позади себя… Я видел Его, стоящим у меня за спиной. Но стоит только повернуться на кресле в пол оборота, дождаться пока Он расстегнет ширинку, и… И так бывало по нескольку раз на дню. И все, что отвлекало от созерцательных практик, приводило меня в бешенство. Только надо было еще как-то работать. Я даже не подозревал, что на премьер-министре лежала такая груда трудов. Теперь львиную долю обязанностей премьера, мне приходилось исполнять самому. И мою работу за меня тоже никто не сделает. В общем, пустота в премьерском кресле все явственнее стучала в мое сердце. Выходные я провел с Димкой. Они с Олей приехали в наш новый дом на смотрины. - Новоселье! – поправила меня Оля. - Классно! Димке так понравилось, что он спросил у матери: - А можно я к папе перееду? - А кто тебя в школу отсюда возить будет? Даже не думай, - отрезала Оля, - Вот на выходные, пожалуйста. Да, Вась? - Конечно. К вечеру Оля уехала – по-моему, даже кто-то за ней заезжал. А Димка остался предаваться дедовым провинциальным радостям – рыбалка, ладья на приколе… - Та самая? – смеялся Димка, забираясь по борту на палубу. - А может быть! Да, чего только не может быть… В новом доме для моего сына были предусмотрены отдельные покои. Ложась спать, я вдруг понял, что вот сейчас в полупустой спальне я, наконец, остался один. Впервые за много дней. И навалилась дьявольская усталость. Атмосферный столб, как говорил один известный сын турецкоподданного, давил на меня с предельной мощностью, в том смысле, в котором океан давит на морскую звезду, распиная ее на песчаном дне. Я лежал раскинув руки, как Витрувий, сдавшись этой непреодолимой мощи. Я ни о чем не думал. Я просто слушал то, что было внутри меня и тишину вокруг. Я смотрел в потолок, как на экран, по которому снова и снова проплывали визуализации собственных мыслей, которые уже не было сил думать. Синдром отмены… Ранним утром в понедельник Толик ждал меня в машине у ворот. Терминатор… Ничего по лицу понять нельзя – ни усталости, ни каких-либо других эмоций на нем не читалось. А ведь он запросто мог здесь же переночевать, учитывая масштабы его беспокойства о моей безопасности. Несмотря на то, что как я догадывался, за мной присматривали люди Мики. А ведь Чуйко предупреждал меня… «Слушай сюда, мальчик… Завтра же найми охрану.» Знал. И это добавляло мне уверенности в моей версии об организации покушений. Но, главное – от очередного воспоминания о том, как именно господин премьер убеждал меня уделить должное внимание собственной беспеки, у меня встало колом. «Хорошего дня…» Я помню эту интонацию – с подъебкой. Рабочая неделя началась с новостей – вместо сбежавших министров, кресла родителей заняли их дети. Модель реальности походила на кафкианский бред. Все вокруг были блатными. Вот просто все. Я, конечно, знал это и раньше, но был поражен масштабами катастрофы. Чтобы сформировать новый кабмин, нужен толковый премьер, хотя бы И.О. На импровизированном вечернем совещании со своими, после долгих препирательств Оля все-таки согласилась закрыть эту вакансию. Со своими… Чужие не предают… Все блатные… Другие ли у нас отношения с совестью? Я могу отвечать только за себя… Моя паранойя крепла. Зло имеет особое обаяние не каждый может перед ним устоять. Ведь несколько недель назад моим ребятам уже пытались занести хабар… Возможно, теперь идет более тонкая игра… И неизвестно еще, если бы тогда Скорик не объявил о заносе, сказали бы мне об этом остальные? Зло имеет особое обаяние… Ха! Мне ли этого не знать! Я и самого себя подозревал – может быть Его влияние все эти месяцы, что Он был рядом, теперь толкает меня на какие-то определенные решения и поступки… Может быть история с пятьюдесятью миллионами долларов была просто показательным спектаклем… Кольцо Власти обручем сжимало голову, разрушая доверие к самым близким… К концу недели «порадовал» Мухин. Это надо было перепутать Южную Корею с Северной! Блядь! И вот именно сейчас, когда Украине нужна поддержка Запада! У Запада и так к нам много вопросов. Во мне крепла уверенность, что и Серега меня сливает. Это же очень удобно – завалить внешнюю политику, а отвечать по любому будет президент… Конечно, мовою он не розмовляє! Не до такой же степени! Чтоб такое ляпнуть, нужно вообще не иметь мозгов! Или иметь, какую-то скрытую цель… Червь подозрений точил мое сознание. Ради чего? Ради чего и всегда, и за долго до нас, и через поколения после – люди гибнут за металл. - Ты совсем ебанулся?- прорвался сквозь белый шум черных мыслей, будто гром, сквозь шум дождя, голос разума, - Серега тебя продал? Я не знаю… У меня не было времени сомневаться, но данные следствия, которые раскрывал мне Мика, были слишком не полными, не связными и раскрывал он их очень дозировано, будто не хотел делиться информацией, будто что-то скрывал. Я листал какие-то бумаги, что он мне приносил, рассматривал схемы, которые он чертил на этих бумагах, и не понимал ни чорта. Валенок… Нудный… Иностранец… Почему мне казалось, что эти эпитеты подходят к моим самым близким друзьям? Будто мне в глаз попал осколок волшебного зеркала Снежной Королевы – во всех и во всем я замечал только дурное. Но этот феномен избирательного внимания отключался, когда я погружался в свои видения. Все чаще они посещали меня в рабочем кабинете, и регулярно приходили, когда я уезжал в наш новый загородный дом и оставался один в спальне. Иногда перед сном я впадал в уже знакомое мне состояние – тета-волны несли меня между сновидением и явью. Все чувства обострялись, и проявлялись новые желания. Мне хотелось не просто секса с ним… Мне хотелось… довериться ему… Полностью довериться… Как можно довериться отцу… не всякому, конечно… Как можно довериться Отцу… Но «Он – Ложь и Отец Лжи» … Как можно довериться Лжи? Мое раненое сердце остро нуждалось в исцелении, наверное поэтому, сознание или что-то бессознательное окутывало меня, будто облаком, какой-то иной реальности, пытаясь спасти мою непутевую жизнь… Спасти жизнь… Ценой чужой жизни… Ценой своей… Его глаза в темном зале студии… Он готов был убить ради меня… Он готов был ради меня умереть… В ту ночь было холодно и я спал в пижаме, улегшись как-то полу набок, и уткнувшись лбом в изгиб локтя, измученный мыслями и переживаниями я, наконец, погружался в эти чарующие волны… Они пахнут океаном… И Он склоняется надо мной, прижавшись грудью к спине, гладит плечи, кончиками пальцев проводит по шее. Я оборачиваюсь к Нему и оказываюсь в кольце Его рук. В этом почти нет секса. И в этом же его – пропасть. Голова тяжело опускается Ему на грудь. Я слышу биение Его сердца, вдруг понимая, что это главный звук в жизни. И я засыпаю, теперь уже по-настоящему засыпаю и всю ночь вижу себя со стороны, спящим рядом с Ним… После таких снов, трудно снова осознавать, что вообще-то я и сам отец. Об этом мне напомнила Оля, сообщив, что Димка едет на лето в Италию и на этот раз моя финансовая поддержка не требуется. То есть мой сын летит в Италию вот просто с каким-то чуваком??? А предварительно его мать развела меня на подпись на моем отеческом разрешении. Ну и вишенка на торте – автором идеи оказалась моя мать. В связи со всем этим мне тоже вспоминалась мать, только совсем другая… Какой-то бабий бунт! И главное, повелся – на лето! Ха! Так-то – на дворе уже сентябрь… Впереди маячил собственный День Рождения, но никаких восторгов от предвкушения я не испытывал. Вечером, вернувшись домой я выяснил у Светки, кто так щедро спонсирует моих ближайших родственников. Им оказался Дмитрий Васильевич Суриков, который по совместительству стал главой НБУ. Блядь! Ольга же сама говорила, что он подонок! Ей стали нравиться подонки? Чем она думает вообще!? Не успели мы отужинать, как из Киева вернулась мама. Ее аргумент – «Ну, Васенька, так хочется отдохнуть», - уязвил меня в самую совесть. Ведь это я, как батя говорит, снова отправил ее «в забой». - Димка будет там учиться… - Мам, я не пойму, почему вы так хотите быть кому-то обязаны? - Ну, почему сразу обязаны? У них с Олей отношения, у него дочка Димкиного возраста, вместе им будет не скучно. По-моему, это нормально. - А по-моему – нет, - сопротивлялся я из последних сил, - Я еще ничего не решил. Не то что бы я был сильно верующим, но тут почему-то вспоминалось: «и станут человеку врагами домашние его». Мое одиночество в спальне снова тревожили полусны… Утром не хотелось просыпаться. Потому, что как только я просыпался, мозг начинали сверлить подозрения, нервная система моментально приходила в боеготовность и если бы ее можно было изобразить визуально, она бы походила на игольчатый покров дикобраза. Первое, что я сделал по приезде на ВДНХ – это отправился в кабинет Исполняющего Обязанности Премьер-министра. Конечно, ничего удивительного, что по дороге туда, я встретил Сурикова. Ничего удивительного в том, что Ольгин новый кабинет был обставлен с непозволительной роскошью. Неужели и она тоже? В требовании уволить Сурикова с поста главы Нацбанка я был непреклонен. Но Ольге удалось на минуту перехватить инициативу и она выдала: - После посадки Юрия Ивановича ты как с катушек слетел! Я онемел от столь точного определения моего состояния и его первопричины. Тут не поспоришь. Слетел. Слетел к ебени матери. И вы мне еще тут подкидываете проблем! Как только у меня вновь прорезался голос, я снова потребовал подписать приказ об увольнении Сурикова, но Ольга уперлась и отказала. Нашла коса на камень… - Завтра, я жду вас всех у себя. В семь вечера. С этим надо заканчивать. - С чем? Но я уже вышел за порог и хлопнул дверью. Да, с этим надо заканчивать. С недомолвками и подозрениями, с недоведенными до логического финала расследованиями. Я принял решение завтра же положить этому конец. Жаль, что мой прогрессирующий синдром отмены невозможно было пресечь просто приняв решение… Я вдруг со всей ясностью осознал, что препараты тут ни при чем. Это был синдром отмены Его. Это была самая настоящая ломка. Переживая ее, поскольку бороться с ней не представлялось возможным, я заперся в своем кабинете. Уперевшись локтями в стол, я сжал виски, уткнувшись взглядом в столешницу. - Как же мне тяжело… без Тебя… - Ключ в твоих руках… Его бархатный голос, и будто дыхание обжигает шею. Если бы ключ, вот просто тот самый непосредственный ключ от камеры, действительно в этот момент был в моих руках, я бы не задумываясь воспользовался им… - Ты колдун… Чем Ты приворожил меня? Он молча гладит меня по волосам, касается затылка, и боль, обручем сжимающая голову отступает. - Колдун, - повторяю я, откинувшись назад, когда Его ладони ложатся на плечи, разминая, успокаивая… Кажется я заснул, потерялся во времени, перестал существовать для всего мира на несколько минут… Вечером Аня попросила меня взять выходной на послезавтра. - У меня для тебя сюрприз. - Спасибо, - как-то неловко прозвучала моя благодарность. - И завтра на работе не задерживайся. - Завтра в семь у меня совещание. - А перенести нельзя? - Нет. Это важно. Постараюсь закончить быстрее. - Это не обязательно, - прошептала Аня мне на ухо и улыбнулась весьма двусмысленно. - Сегодня я к себе… - Как скажешь. - Попросить Толика тебя отвезти? - Не надо. Воспользуюсь временем – встречусь с подругой. Давно собирались. - Хорошо. Ничего кроме равнодушия… Скорее бы домой. Скорее бы провалиться в свои губительные сны. Говорят, что если долго вдыхать аромат магнолии можно уснуть и не проснуться… Что-то подобное происходило со мной. Пагубная зависимость, заменитель счастья в скупой на него жестокой реальности. Дома я сразу ушел к себе. Светка пару раз стучала в дверь, пытаясь расшевелить меня какими-то шутками-прибаутками и откровенно провокативными заявлениями, но я благополучно прикинулся ветошью и не ответил. Хотя бы ночью оставьте меня все в покое, в моем завораживающем безумии. На этот раз, миновав преддверие, я сразу спустился в горячий Ад. Во сне я был полностью обездвижен. Я не видел себя со стороны, не видел окружающее от первого лица, я вообще ничего не видел. Потому что мои глаза были завязаны. Руки были скованы над головой. Я упирался коленями в твердый камень. Вокруг меня была Пустота. Я только чувствовал. Чувствовал холод металла на запястьях, холод камня под коленями, холод какого-то нездешнего ветра на губах. Если Ад горячий, почему здесь холодно? Удары сердца, как удары молота по наковальне. Мне кажется, я их слышу. Так же явственно, как слышу шелест, шорох, шепот. Шепот змеиного языка. Я замираю в предвкушении. Этот Змей уже приходил ко мне. Уже искушал меня, уже исцелял меня. Теперь он пришел, чтобы наказать меня. Раздвоенный язык трепещет над моей ключицей, пока мощные кольца сжимают поперек груди и бедер. Я знаю Имя Змея, но не могу произнести его. Холод сковал губы, лишил голоса. А мне кажется таким важным – произнести. Но я не могу. Змей обвивает плечи, сжимая все сильнее. Я уже готов умереть. От перепадов чувств и эмоций. Я не могу дышать и подставляюсь ему, я не могу высвободиться из своих оков и при этом ощущаю себя до восторга свободным, мне страшно и я Его люблю… Но вот кольца разжимаются, змеиный шепот умолкает, и это, - во истину! – Чудовище! – оставляет меня одного. И моя беспомощность – прах перед моим Одиночеством. Канун моего Дня Рождения выдался напряженным. С утра мне в телефон написывали мои товарищи с целью выяснить зачем я собираю их вечером. И это укрепляло и питало мои подозрения. С чего бы они так всполошились? Боятся спалиться без предварительной репетиции? Когда я вошел в приемную, Аня уже во всю трудилась над бумагами. При ней была какая-то девочка, которой она что-то поясняла и отдавала краткие указания. Мне кажется, я видел ее раньше, как раз в Департаменте Развития. - Доброе утро. - Доброе утро, Василий Петрович, - как-то рассеянно, явно волнуясь, ответила девочка. - Василий Петрович, это Лиля, моя помощница. Я буду делегировать ей некоторые незначительные полномочия, чтобы высвободить время для наиболее важных задач. Здрасссти! Ты ж говорила, что сама справишься и даже ставку можно не повышать! Никому верить нельзя… Впрочем, это вообще песок, по сравнению со всем остальным. Пусть делает, что хочет. Я резко выдохнул. - Хорошо. Анна Михайловна, проследите пожалуйста, чтобы ближайшие часы меня никто не беспокоил. - Принято. - Я подчеркиваю – НИКТО. Почему-то вспомнился Кэрол: «Мне бы такое зрение – увидеть НИКОГО да еще и на таком расстоянии…» Не знаю, как Аня истолковала мои слова, скорее всего, приняла их на свой счет, но ко мне действительно никто не заходил, хотя, как я слышал – пытались. Сначала Мухин, потом Оля, потом Санин, потом Скорик... А вот Мика не пытался… С чего бы это? У него, как раз, должна быть уже масса поводов ко мне зайти… Но их до сих пор нет. Я отморозился по полной. - Заставляешь оппонентов нервничать? – Его голос с оттенком усмешки, - Это разумно… - Я им не верю… - уже привычно ответил я собственной галлюцинации. - Или не хочешь верить… - Они врут мне? - Откуда мне знать. - Я хочу верить… Но мне некому… - Ты знаешь где выход. И снова перед глазами клетка, в которой я сам себя запер. - Ты тоже мне врал. - Ну не всегда же. И не во всем… Он гладит меня по голове, как неразумное дитя, взбунтовавшееся против своего родителя. И я уже не знаю, зачем закрыл Его, зачем разрубил эту связь между нами тюремной решеткой. - Ложь во благо? – теперь усмехнулся я, еще пытаясь сопротивляться Его чарам. - Ты думаешь это расхожее выражение? А это формула, мальчик… Я превращаю Ложь во Благо… - Ты ей торгуешь. - Может и так, - какое снисхождение к моей упоротой категоричности! Его пальцы на моих висках, мягкие успокаивающие поглаживания… - А Ты знаешь, что я с ума без тебя схожу? - Догадываюсь, - Он склоняется и целует в лоб. Зачем я открыл глаза? Мое видение исчезло и я остался в абсолютной Пустоте. Я заставил себя достать из ящика стола бумаги, что накануне мне оставил Мика, и попытался еще раз вдумчиво разобраться в этой белиберде. Может это не Мика от меня что-то скрывает? Может я просто начинаю тупеть? Как ни вертел я его схемы, совершенно не ясно было куда ведут концы. Но все яснее я ощущал где-то рядом конкретную зрадоньку. Я ходил по кабинету от стены к окну, пытаясь сплести эти концы в какую-то осмысленную структуру, будто раскладывал пасьянс, который в самый последний момент, когда колода уже все, не оставлял ходов. В очередной раз дойдя до стенки я почувствовал головокружение и оперся о панель в стене. От неожиданности чуть яйца на пол не упали, когда с тихим щелчком панель отъехала в сторону, открывая полупустой мини-бар с несколькими початыми бутылками и парой бокалов. Рядом с бутылками стоял резной деревянный хьюмидор, а на его крышке лежал маленький ультрафиолетовый фонарик. Возможно, он был забыт здесь во время обыска, а возможно им пользовался прежний хозяин кабинета, буде сомневался в подлинности приносимых ему подношений. Я взял фонарик и пару раз щелкнул выключателем, вызвав тем самым целое северное сияние в зеркале на задней стенке бара. Кроме того, фонарик выхватил на чаше бокала светящийся отпечаток чьей-то ладони… Чьей-то… Пальцы дрожали, когда я прикоснулся к тонкому стеклу, будто хранящему тепло Его губ… - Что ты сделал со мной… с нами… К горлу подкатил ком, но я не мог себе позволить рухнуть в истерику. Эту горечь надо запить… Я ухватил первую попавшуюся бутылку. «Луи XIII»? Да хоть Луи, хоть хуи – все равно уже… Наполнив бокал до половины, я хватил все залпом. Потом еще. Вот так хорошо… Снова опустившись в кресло, я почувствовал, как резко кровь бросилась к голове, и голова стала тяжелой. Я сложил руки на столе и уперся лбом в предплечье. - Отпусти меня… Пожалуйста, отпусти… Змей… А разве я хочу, чтобы Он меня отпустил? Дьявол. Старый Дьявол. Как-то Он мне сказал, что Он - шестидесятого. До Рождества Христова? Древняя хтонь, умеющая высасывать все силы. Это ее люди зовут Любовью... Собрание вечером? Ха! Я не верил никому из них. Даже матери моего сына. Я не верил никому. Я хорошо научился НЕ верить. Синдром отмены… Его… И разверзающиеся хляби Пустоты…